Archive for Сентябрь, 2016

Исландское равновесие

Четверг, Сентябрь 22nd, 2016

Aaron Gurevich. IndividЕсли сага – это прежде всего пространство, а не текст, то основной конфликт саги – это «рассказ о том, как жизненное равновесие» героя «было нарушено, вследствие чего возникло стремление восстановить равновесие», однако не столько «равновесие в эмоциональной сфере» [1] и в связанных с ней областях жизни человека, сколько равновесие в пространстве. Род, который как будто в жизни средневекового человека играет важнейшую роль, в связи с необходимостью восстановить равновесия и разрешить конфликт не получает самостоятельного значения, и выступает только посредником между человеком и землёй, которая именно пространство, поскольку заключает в себе не только землю, используемую в хозяйстве, дом, но воздух и красоту. «Согласно древнескандинавскому праву, тяжбу из-за наследственного земельного владения мог выиграть тот, кто был способен перечислить известное число поколений родственников, которые в непрерывной нисходящей линии обладали этой землёй». [2] В остальном род давал частые и досадные сбои, тем более досадные, что они касались тех его свойств, которые, кажется, только и оправдывали его существование – взаимопомощь, безопасность и отдохновение, возможность побыть самим собой среди своих, поскольку среди чужих человек всегда «занимал позицию настороженности, легко переходящей во враждебность». [3] Но все эти функции исполнялись только в том случае, если «не противоречили другим обязательствам и интересам» рода и каждого из сородичей в отдельности. [4] История рода полна внутренних распрей, тяжб, кровопролития, полагаться на род вполне было невозможно, поэтому «персонаж саги действует как индивид, а не как член группы», [5] пусть «внутри круга «своих» граница личности более диффузна, нежели по отношению к чужим». [6] Единственная задача, которую род исполнял, состояла в удостоверении связи человека и пространства, персонажа и саги. Покинуть пространство – это значит покинуть всё: землю, историю, родственников. Изгнание – худшее из наказаний, хуже которого для героев саги ничего нет, поэтому многие отказываются исполнять его даже несмотря на угрозу смерти. Изгнанник «долго и упорно цепляется за родину, прячась на островах и в шхерах». [7] Или, бросив как будто прощальный взор «на склон гор» и на свой двор «на этом склоне», говорит себе: «Как красив этот склон! Таким красивым я ещё никогда его не видел: жёлтые поля и скошенные луга. Я вернусь домой и никуда не поеду!» [8] Может показаться, что «это не восхищение природой, совершенно не свойственное средневековым исландцам», «а форма, в которой герой выражает свою неспособность оторваться от «своих» и нежелание смириться с врагами», [9] олнако герой не только чувствует красоту родной земли, но прямо, в обход рода своего и рода чужих, приникает к своей земле, проникает в суть конфликта и обращается к единственному способу, при помощи которого может быть восстановлено равновесие. Равновесие – понятие пространства.

[1] Арон Гуревич. Индивид и социум на средневековом Западе: редакция 2004 года. Санкт-Петербург. Alexandria. 2009. Страница 122-я.

[2] Здесь же, страница 120-я.

[3] Здесь же, страница 117-я.

[4] Здесь же.

[5] Сёренсен П.М., указание. — Здесь же, страница 118-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 121-я.

[8] Сага о Ньяле, цитата. – Здесь же.

[9] Здесь же.

Автор в пространстве

Четверг, Сентябрь 22nd, 2016

Aaron Gurevich. IndividСага, а именно «семейная сага», это «не роман, её автор, как и его аудитория, убеждены в том, что его повествование правдиво». [1] Слово «правдиво», взятое в связи с сагой, удивительно, поскольку «средневековая реальность», которую описывают саги, «далеко не то же самое, что реальность в современном понимании, в неё входило немало фантастического и чудесного. Наряду с живыми людьми в саге фигурируют всякого рода сверхъестественные существа, оборотни, «живые покойники», среди факторов, определяющих ход событий, важное место занимают прорицания и вещие сны, которые неизменно сбываются, самые разнообразные магические действия и колдовство, и всё это преподносится в той же манере и с такой же степенью уверенности в истинности, как и обычные человеческие поступки или разговоры». [2] При этом ни авторы саг, ни слушатели не были наивными людьми, они без труда отличали «семейные саги», то есть саги правдивые, от «лживых саг», то есть «рыцарских романов», которые были «весьма популярным развлечением» и среди викингов. [3] Главное отличие лживой саги от правдивой состояло в том, что её действие развивалось в «вымышленном пространстве», «в котором могло произойти всё что угодно», а значит, фантастика правдивых саг – это не всё что угодно: «автор романа произвольно конструирует сказочный мир, заведомо отличающийся от его собственного мира и мира его аудитории, и этот контраст ясно осознаётся, являясь неотъемлемой чертой жанра». [4] Действие правдивых саг происходит в Исландии. Исландия существует. «В тех местах, где живут и сказитель, и его аудитория, топография саги не только реальна, но обычно предельно детализована, события развиваются в тех же усадьбах, где находятся слушатели или читатели саги – потомки или дальние родичи героев». «Равным образом, не были выдуманы» «и персонажи саги». [5] Автор, слушатели, местность, персонажи и события – всё это не могло быть иным, как только реальным, поскольку без труда проверялось и в случае необходимости оспаривалось, если уж известно, что больших сутяжников чем викинги свет не видывал. «Автор саги», поэтому, «едва ли чувствовал себя её полновластным создателем, свободно оперирующим материалом», [6] поскольку сага – это не столько текст, сколько пространство. И своего имени обычно не оставлял, поскольку человек мог быть в полном смысле автором саги только тогда, когда изменял пространство — основывал усадьбу, строил церковь или создавал новую конфигурацию персонажей, в остальном же он мог быть только соавтором, что применительно к тексту означало быть тем, кто его запишет. Исследователи ищут автора саг не там. Они хотят найти его среди тех, кто «владел грамотностью», «пером» и «запасами телячьих шкур», [7] а его надо искать среди тех, кто владел сохой, топором и запасами земли. Пусть они могли быть одним человеком. Правда – это пространство. Точнее: правда – это изменённое пространство.

[1] Арон Гуревич. Индивид и социум на средневековом Западе: редакция 2004 года. Санкт-Петербург. Alexandria. 2009. Страница 103-я.

[2] Здесь же, страница 104-я.

[3] Здесь же, страница 105-я.

[4] Здесь же, страницы 104-я и 105-я.

[5] Здесь же, страница 105-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 107-я.

Чистая Азия

Четверг, Сентябрь 22nd, 2016

Jason Goodwin. Velichie i krahВидеть причину неурядиц в недостаточном развитии, в том числе техническом, технологическом или организационном, это внешняя точка зрения, для турецкого случая – британская, во всяком случае, те турки, которые могли бы ратовать за развитие, скрыты завесой «азиатской исключительности», хотя развитие шло и значит, можно предположить, что новаторы в османском обществе были. Британская точка зрения хороша тем, что она рациональна и оптимистична, поскольку позволяет думать, что всё находится в руках человека. На судьбу империи, однако, в том числе Британской, она повлиять не могла. Внутренняя, турецкая точка зрения на причину неурядиц, которая так хорошо согласуется с «азиатской исключительностью», состоит в представлении о недостаточной, а именно утраченной духовности. «Точка зрения улемы заключалась в том, что всё дело в порче нравов». [1] Примеров достаточно. Преимущество этой точки зрения состоит в том, что она нерациональна, пессимистична и позволяет человеку не переживать о том, что не находится в его власти, поскольку всё прекрасное осталось в прошлом. Сходство её с британским рационализмом в том, что на судьбу империи она тоже не смогла повлиять. Более того, сожаление о прошлом, стало результатом распада вечности, произошедшим под воздействием времени, которое, в свою очередь, проистекло из обыкновенного хронометра, раздробившего не только вечность, а всё османское бытие. Всё стало мельчать. Раздробился народ — и стало много людей. Столицу «заполонили толпы бездельников». [2] Пехота пришла на смену коннице и человек уменьшился зрительно. Возникла инфляция – уменьшились деньги. Уменьшился султан, сделавшись равным европейским монархам. Одновременно, правда, возник мощнейший флот, но он ничего исправить не мог, поскольку представление об измельчании духовном и физическом было, по-видимому, преимущественно столичной точкой зрения, на которую влияли и рост государственного аппарата, и увеличение числа претендентов на должности, и снижение доходности государственной службы, а флот почти всё время находился в море. Идея азиатской исключительности, таким образом, имеет две стороны, внутреннюю – это представление об исключительной духовности, и внешнюю – это представление о технической отсталости, и может быть сформулирована как идея о несовместимости духовности и технического развития. Империя распадается под действием хронометра. Не только современный флот, эту точку зрения не могли изменить выдающиеся османские транспортные системы – прекрасные мосты, порты и дороги, — общественное строительство, передовая армия, утончённая культура, терпимость и открытость общества. Всё решено, духовность и прогресс несовместимы, хотя при этом продолжают хорошо уживаться друг с другом, то есть исключительность сохраняется, а империя исчезает. Приходится предположить, на примере Османской империи как её описывают британские историки, конечно, что империя и исключительность это разные процессы, развивающиеся сами по себе, мало друг на друга влияющие и могущие друг без друга обходиться. Может существовать, если не затрагивать другие, возникающие из этого открытия сочетания, не исключительная, а значит, не западная и не духовная, прогрессивная, культурная и мощнейшая империя. Или Азия.

[1] Джейсон Гудвин. Величие и крах Османской империи: властители бескрайних горизонтов. Перевод М. Шарова. Москва. КоЛибри. Азбука-Аттикус. Страница 232-я.

[2] Здесь же.

Сущность вечна

Среда, Сентябрь 21st, 2016

Jason Goodwin. Velichie i krahЕвропейцам удалось продать османам Время. Всё-таки удалось. Османы не были потребителями времени, ведь до прихода Махди оставалось всего ничего, потреблять было нечего, но, видимо, очень хотелось. Торговля Временем — самый выгодный вид торговли, поскольку Время – ничто. Время даже не бусы. Жалобы европейских торговцев на то, что турки не хотят покупать время, всего лишь легенда, на самом деле турки страстно желали времени, желают и, насколько можно судить, будут ещё долго его желать. Им можно продать его очень много. Просто не каждый мог себе его позволить. Но однажды «османы, чего раньше за ними никогда не водилось, научились смотреть на часы, заворожённые неумолимым бегом времени. Местные технологии не пошли дальше клепсидры, однако часы, привозимые из Европы, околдовали своими роковыми чарами все слои османского общества». [1] Время, разумеется, производилось хронометрами, во всех смыслах зависело от европейских поставщиков и представлялось вещественным. Чем больше хронометров, тем больше времени. Кто-то «загромоздил свою гостиную двумя сотнями часов, из которых восемьдесят были напольными; посетители-европейцы немного нервно посмеивались про себя, когда попадали туда», [2] и понятно, ведь они чувствовали себя обманщиками, но «знающие послы европейских стран» не останавливались и продолжали дарить туркам «богато украшенные часы». [3] Кто-то «сломал часы, сильно перекрутив завод, словно хотел выжать из них побольше времени». [4] С появлением времени состояние, которое за неимением термина, можно назвать вечностью, распалось на прошлое, настоящее и будущее. Будущее сделалось главным, поскольку два других невозможно уловить, зато будущее можно чаять, то есть как будто уловить можно. Представлялось, будущее должно стать источником счастья, но оно сделалось источником тревог. «Бухгалтерские системы казначейства складывались в те времена, когда османы считали выше своего достоинства считать часы». [5] Жалованье они выдавали по лунному календарю, а налоги взимали по солнечному, который был больше чем на декаду длиннее, значит, «каждые тридцать два года государству приходилось» тридцать три раза выплачивать годовое жалованье. «Некоторые историки называют это расхождение главной причиной роста внутренней напряжённости», [6] но календарь вряд ли был причиной распада вечности, поскольку он соответствует естественному, осязаемому природному ритму, не знающему будущего. Хронометраж сыграл свою роль независимо от календаря. До него «общей тенденцией в империи было стремление всех её элементов собраться воедино», после уже «властвовала тенденция противоположная». [7] Достигло своих пределов пространство и перестало быть единым в том смысле, что перестало быть единственным. То же самое произошло с властью, которая стала одной из многих, ей равных. Механизм, производящий ничто, то есть, то, что не может повлиять на что-либо, и особенно на существование империи, тем не менее, разрушает её, и таким образом, становится ещё одним доказательством существования азиатской сущности, с которой даже новации ничего не могут поделать.

[1] Джейсон Гудвин. Величие и крах Османской империи: властители бескрайних горизонтов. Перевод М. Шарова. Москва. КоЛибри. Азбука-Аттикус. Страница 225-я.

[2] Здесь же, страница 226-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 228-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 233-я.

Печатный пресс

Вторник, Сентябрь 20th, 2016

Jack Goody. Pohishenie istoriiПредставление об османах, как о людях, открытых новому, ограничено хронологически, поскольку их империя «оставалась чрезвычайно динамичной до того, как прошла, по меньшей мере, значительная часть семнадцатого столетия», [1] но потом начала сдавать, а также ограничено по существу, поскольку османы поставили себе предел в заимствованиях, который не находит должного оправдания даже среди противников «европейской уникальности». Якобы «ограничения в использовании печатного станка (и, возможно, других нововведений, например, часов) не имеют ничего общего с нежеланием перемен. Подобные особенности обусловлены скорее религиозными убеждениями и обладают в связи с этим особой спецификой». [2] Нежелание перемен, поскольку речь идёт о технических инновациях, не нуждается в каких-либо особых оправданиях, ни в моральных, ни в религиозных, ни в каких-либо ещё, само себя оправдывает, но приводит к далеко идущим последствиям. «В Европе после введения книгопечатания стали развиваться сложные системы знания, а после Промышленная революция – равная им по мощи экономика, что дало возможность примерно в это же время достичь значительных преимуществ в производстве огнестрельного оружия и кораблестроении (хотя масштаб этих преимуществ остаётся под вопросом)». [3] Развитие обусловлено знанием, а знание изобретением – формула, которая является зеркальным отражением пусть умозрительной формулы «деспотия – консерватизм – отсталость», при этом деспотия противоположна именно новации, поскольку они в равной степени определяют всю последовательность событий. «Исламский мир до появления печатного станка в Европе имел перед ней значительные преимущества». [4] Но отказ от одного, по крайней мере, новшества, привёл к добровольному, как видится, отказу от множества преимуществ, полученных как от предков, так от самой Европы, поскольку «Турция никогда не была просто одной из «чужих восточных стран», [5] а находилась с Западом в одном культурном пространстве. Призыв отказаться от «европейской уникальности» и «азиатской исключительности» остаётся, поэтому, втуне, поскольку эти концепции, представая «способом отрицания Европой легитимности азиатских государств», [6] не столько описывают реальность, сколько обслуживают интересы. Азиатские призраки – это призраки европейские. Печатный станок был известен в Китае за несколько столетий до того, как его открыли для себя европейцы, однако это не помешало тому, чтобы сделать китайцев «основной», не считая Турции, «мишенью для критики после эпохи Просвещения». [7] Обстоятельства конкурентной борьбы между цивилизациями не могут, однако, помешать формулированию нового, на этот раз техногенного определения свободы, если знать, что свобода согласуется с такими понятиями как развитие, новшества и благополучие, но противостоит деспотизму, консерватизму и отсталости: свобода – это инструмент. Он есть у всех свободных людей: у моряка есть корабль, у гончаров – гончарный круг, у поэтов – печатный станок. Чем больше инструментов используется в этом обществе, тем оно свободнее. И чем больше инструментов запрещено, тем в большей опасности это общество находится. Деспотия и свобода – сущности умозрительные, но работающие. И как работающие!

[1] Фернандо-Арместо, цитата. — Джек Гуди. Похищение истории. Перевод О.В. Когтевой. Москва. Весь мир. 2015. Страница 166-я.

[2] Здесь же, страница 164-я.

[3] Здесь же, страницы 165-я и 166-я.

[4] Здесь же, страница 166-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 167-я.

Оборотень

Понедельник, Сентябрь 19th, 2016

Jack Goody. Pohishenie istoriiАзиатский деспотизм есть призрак угрозы, хотя является частью логической зависимости «деспотизм – консерватизм – отсталость», [1] в которой «отсталость», по крайней мере, не может быть угрозой, во всяком случае угрозой военной, торговой или культурной. Тем не менее, он воспринимается именно как угроза, а значит, в указанной логической цепочке что-то неладно. Срединным элементом её выступает консерватизм, который понимается здесь как неспособность к новшествам, исходи они от изнутри общества или поступай извне. Слово «неспособность» не вполне точно, поскольку речь идёт о феномене, имеющем понимание и волю к ограничению новшеств. Консерватизм свойствен любому обществу, но как только он начинает сказываться на развитии и благосостоянии, он становится элементом деспотизма. Конструкция довольно умозрительная, поскольку не находит себе непротиворечивого исторического воплощения. Османская империя, которая фигурирует среди наиболее ярких примеров азиатских призраков, была государством, открытым для технических, организационных и культурных новшеств, важнейшим из которых была артиллерия. «Быстро, в прагматичной и эффективной манере Турция изыскала материалы, необходимые для изготовления оружия и пороха, начала производить собственное оружие, чрезвычайно результативно организовала это производство, учитывая также сопутствующие техники, и даже изменила структуру армии». [2] Во второй половине пятнадцатого и начале шестнадцатого веков с османским военно-промышленным комплексом мог поспорить только венецианский Арсенал, хотя она не первой вступила на этот путь. В течение нескольких веков «огневая мощь и логистическое превосходство» позволяли османам противостоять всей Европе. [3] Не были они чужды новшествам и организационным. «Постоянная армия», состоявшая из янычар, формировавшаяся на основе призыва, но получавшая «оплату от казначейства», опередила схожие европейские новации на два с половиной века. [4] Всё это говорит в пользу того, что империя «была склонна к нововведениям в военных вопросах» [5] по крайней мере. Потребность в азиатском призраке перевешивает исторические аргументы: историки, склонные к идеям «азиатской исключительности» и «европейской уникальности», настаивают теперь на том, что «технологии заимствовались благодаря иностранной рабочей силе», [6] а достижения османов объясняют «с позиции «теории зависимости». Однако «наём иностранцев был распространённой практикой и в других странах», в первую очередь европейских: «привлечение рабочей силы из других стран нельзя считать показателем консерватизма или свидетельством более низкого уровня развития данной страны. Быстрое признание турками преимуществ нового инструмента, метода или другого типа рабочей силы, достаточная адаптивность, чтобы принять новое, полностью расходятся с европейской версией «азиатской исключительности». [7] Вопросы «превосходства и вторичности обретают совершенно иную перспективу», если «воспринимать процессы развития и заимствования технологий интерактивно», а не пытаться просто определить, кто первым применил то или иное нововведение. [8] Артиллерию изобрели китайцы, благодаря монголам она достигла «как исламских стран, так и христианской Европы». [9] Но азиатский призрак, взятый в контексте развития, открытости и благосостояния не перестаёт быть самим собой. Потому что он оборотень.

[1] Джек Гуди. Похищение истории. Перевод О.В. Когтевой. Москва. Весь мир. 2015. Страница 146-я.

[2] Здесь же, страница 147-я.

[3] Здесь же, страница 149-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 150-я.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же, страница 147-я.

Объект среди обитателей

Суббота, Сентябрь 17th, 2016

Gaston Bashlyar. Poetika prostranstvaОбладать значит возделывать. Воображаемый дом «жаждет созерцания». Для такого дома видеть значит  обладать. Он», то есть дом, «видит мир – и мир принадлежит ему». [1] Но это заявление слишком смело. Даже в мире воображения видеть не означает работу в полном смысле слова. Работа должна быть ещё явлена, выведена в круг работ, находящихся на этой стороне реальности – в физическом мире. Пусть перенос этот не всегда бывает так очевиден как в случае с созданием картины или стихотворения, но он обязательно должен быть осуществлён, поскольку это важно для пространства дома, для его посюстороннего укрепления. Дом явил нам избыточное пространство – «избыточный образ», [2] – которое не только невозможно переработать полностью в силу его безграничности, — да у нас нет инструментов для этого, кроме глаза, — но его необходимо ещё и сдерживать. Способ сдерживания – работа по дому. «Работа по дому может и охранять дом, и связывать в доме недавнее прошлое с ближайшим будущим, и обеспечивать дому непрерывность бытия». [3] Речь идёт в первую очередь о поэзии, смысл которой заключается в том, чтобы явить в доме и дому образы, но во вторую – об осознанности, поскольку речь собственно о работе. «Если мы придадим механическим действиям проблеск осознанности, если мы, натирая воском старинную мебель, вникнем в феноменологическую суть этого занятия, то сразу же почувствуем как» у нас под покровом милой домашней привычки рождаются новые впечатления. Осознанность всё обновляет. Она придаёт самым привычным действиям вкус неизведанного. Она сильнее памяти». И главное, «совершая обыденные действия» не механически, а осознанно, мы «вдруг чувствуем себя не исполнителями, а творцам». [4] Нам придётся следить за тем, чтобы осознанность не оказалась нашей новой привычкой, поскольку обращение в привычку всего нового – это одно из основных условий нашего существования. Осознанность сама по себе является работой и часто тяжёлой, зато, исполнив свою работу осознанно, мы создадим «новый объект», увеличим его ценность для человека и внесём его «в перечень обитателей человеческого дома». [5] Явим его или, точнее, оживим. «Вещи, за которыми так любовно ухаживают, действительно рождаются заново из некоего внутреннего света; они достигают более высокого уровня реальности», то есть того уровня, на котором пребываем мы, «чем безразличные объекты, те, которые сводятся к обыденной пространственной реальности. Они не только занимают место в некоей структуре, но и становятся её полноправными членами». [6] Поэзия – это трансграничная сфера. Она требует действий на той стороне границы, на этой, а также посредников. В общем мнении поэт и есть медиум, но тому, кто смотрит на эту сферу изнутри, приходится вводить дополнительные фигуры: мужчины, который возводит «наружный каркас» дома, женщины, которая «в определённом смысле создаёт»  [7] дом, опираясь на достижения «цивилизации воска», и слуги. Обладать значит переходить границы.

[1] Гастон Башляр. Поэтика пространства. Перевод Нины Кулиш. Москва. Ад Маргинем Пресс. Страница 119–я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 120-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страницы 120-я и 121-я.

[7] Здесь же, страница 121-я.

Дом сжимается

Пятница, Сентябрь 16th, 2016

Gaston Bashlyar. Poetika prostranstvaДом, как сердцевина культуры, содержит в себе идею открытого пространства: «жить повсюду, нигде не замыкаясь в четырёх стенах, — вот девиз того, кто мечтает о доме». [1] Но это открытое пространство открыто только глазу. Владелец глаза заточён. Он «впускает вселенную в свой дом через все двери, через распахнутые окна», «радушие дома не имеет границ, поэтому всё, что видно из окна, принадлежит дому», [2] однако владелец остаётся в доме, хотя дом «сливается в единое целое с пространством». [3] Различие между домом и вселенной сохраняется, ведь вселенная возникает только благодаря дому. Наивысшей точки пространство достигает в связи с появлением замка, владелец которого имеет наилучший обзор и защиту; самую низшую точку пространства даёт хижина. Между замком и хижиной существует взаимодействие, которое обусловлено тем, что пространство не обладает абсолютным существованием: «владелец замка мечтает о хижине, а хозяин хижины мечтает о дворце. Более того, каждый из нас временами ощущает себя в хижине, а временами во дворце. Желая быть поближе к земле», что означает желание наименьшего пространство, «мы спускаемся в хижину, а оказавшись там, строим себе воздушные замки, с башен которых открываются неоглядные дали», [4] открытые, однако, только нашему воображению. Ценность открытого пространства может уступать ценности пространства закрытого. Хижина, «куколка-хижина», в которую прячется владелец замка, вполне может существовать внутри замка, «который господствует над городом и над океаном, над людьми и вселенной», [5] а не отдельно от него. Хижина внутри замка указывает не только на историю дома, на появлении замка из хижины, а вместе с ним пространства из его отсутствия, но и на то, что пространство тоже воздействует на дом, как будто обращает его вспять – к хижине, и, следовательно, сокращает самоё себя, а на самом деле заставляет дом укрепляться, усложняться, делаться многослойным, но при этом сжиматься, и тем самым позволяет себе расширяться. Мы не можем при этом рассчитывать на то, что «если разные по содержанию мечты чередуются, то их соперничество сходит на нет», [6] и нам доведётся увидеть новый мир, в котором пространства не будет, как его не было во времена хижины, поскольку, раз мечты имеют циклическую природу, мы находимся в цикле укрепления замка и расширения пространства. Мы так же не можем рассчитывать и на то, что мир сделается домом, и на пространство будут перенесены свойства нашего жилища, пусть «все великие мечтатели» «верят, что мир может быть для них уютным», ведь «они постигли эту уютность мира, размышляя о доме». [7] Нет также необходимости бояться постройки дома, равного пространству, «поскольку лучше жить во временном жилище, чем в последнем», [8] и придумывать способы для того, чтобы избежать его строительства, поскольку этот дом сжимается.

[1] Гастон Башляр. Поэтика пространства. Перевод Нины Кулиш. Москва. Ад Маргинем Пресс. Страница 113–я.

[2] Здесь же, страница 118-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 114-я.

[5] Здесь же, страница 117-я.

[6] Здесь же, страница 117-я.

[7] Здесь же, страница 119-я.

[8] Здесь же, страница 112-я.

Без остановки

Воскресенье, Сентябрь 11th, 2016

Sergei Toroptsev. Li BoСкажи мне, где ты сейчас находишься, и я скажу, кто ты. Связь между положением в пространстве и положением в обществе ясна. Сложность возникает тогда, когда положение в пространстве смутно. Если там, где поселилась семья Ли Бо после возвращения из ссылки, «существовала промышленная разработка солевых и железных промыслов, то», мы можем предполагать, что отец поэта «вполне мог заняться торговлей железом» и «нелегальным его вывозом» за пределы края». [1] Зыбкое предположение, но оно было бы ещё более зыбким, если бы там, где жила семья поэта, производства железа и соли не было. Однако, места, в которых жили отец поэта, «его старший брат» и «его младший брат», «замыкали весьма удобный для транспортировки грузов по Янцзы треугольник», [2] и возможность того, что семья Ли Бо участвовала в транспортных предприятиях, весьма высока. Кроме того, «в своих путешествиях Ли Бо перемещался между торгово значимыми городами, не исключено, что, будучи помещиком, занимался он там сбыто-посредническими операциями». [3] Связь между пространством и положением в обществе была очевидной и тысячу лет назад, и, по-видимому, вызвала потребность затушёвывать её. Возникла «бродившая по свету особая социальная прослойка» юсюэ, [4] принадлежность к которой определялась не через точку в пространстве, а через движение. Она включала в первую очередь конфуцианцев, «ищущих служивого местечка», «рыцарей, в дальних уголках страны оберегающих социальную справедливость, и литераторов, охочих до впечатлений». [5] Особенность их положения заключалась, однако, не в цели, которая была лишь формальным оправданием, а в том, что найдя то, к чему они стремились, — поработав, налюбовавшись пейзажами или восстановив справедливость, они отправлялись в путь дальше. Возможно, смысл существования этой группы людей раскрывает название, ведь «второй иероглиф в этом термине – сюэ», имеет основное значение «учиться», «постигать знания», «но также и «перенимать», «воспроизводить». [6] Юсюэ хотели знать и воспроизводить знание – «взглянув на новые места, несколько иначе воспроизводить окружающий мир». [7] Во времена Ли Бо эта группа людей насчитывала около двух тысяч человек, [8] среди которых был сам великий поэт. Возникает вопрос об источниках благосостояния этой группы людей, в том числе Ли Бо, особенно в связи с тем, что траты, которые они себе позволяли превосходили средства получаемые от наследства, публикаций или даже от восстановления справедливости. И мы — с удивлением —  узнаём, что беспрерывное движение двух тысяч безработных высокообразованных людей оплачивало государство, используя самые разные для этого способы: «местные власти с большей или меньшей охотой шли на то, чтобы субсидировать обратившихся к ним за помощью литераторов». [9] Кому-то доставался гусь, кому-то, как, например, Ли Бо, компенсация за истраченное наследство. Неизвестно, получил он её или нет. Но движение не остановилось.

[1] Сергей Торопцев. Ли Бо: земная судьба небожителя. Москва. Молодая гвардия. 2014. Страница 86-я. – Внутри цитаты находятся цитаты из «Гуанмин жибао» за 12 августа 1960 года.

[2] Здесь же.

[3] Лю Дацзе, «История развития китайской литературы», указание. — Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же.

[8] Примечание *. – Здесь же, страница 87-я.

[9] Здесь же.

Пустой «бирюзовый» склон

Воскресенье, Сентябрь 11th, 2016

Sergei Toroptsev. Li BoПространство поделено между мировоззренческими ареалами. В одном пространстве, однако, могут существовать относительно однородные мировоззренческие ареалы, в другом они накладываются друг на друга, смешиваются и сплетаются. Верхняя граница ареалов непостижима, она затерялась в «бесконечном пространстве космоса», [1] нижняя находится здесь, на земле, и может быть описана средствами географии. Мировоззренческие ареалы населены духовными людьми. То обстоятельство, что они ходят по земле, по нижней границе ареала, вынуждает их сталкиваться с иной, немировоззренческой сферой. Ли Бо во время своих путешествий «повстречал мирянина, не слишком озабоченного взаимоотношениями Земли и Неба», «разговорился с ним и неожиданно понял, сколь разнятся восприятия мира у человека, живущего тяжкими насущными заботами, и у человека духовного, который может не заметить камня на дороге, заглядевшись на заоблачную вершину. «Что вам в этих пустых склонах?» — спросил прохожий». [2] Мирянин назвал склон, согласно воспоминаниям Ли Бо, бирюзовым, но поверить в это нельзя. Мы — на стороне поэта. Существование духовной сферы для него было настолько очевидным, что поэт не нашёлся, что ответить. Только уединившись он нашёл слова для ответа, которые в общем сводились к тому, что «мирянин находится просто на горе как физическом объекте», а «поэт – в ареале даоского мировосприятия, придающего горе свой мистический, сакральный окрас». [3] Поэт и мирянин встретились на границе двух сфер — духовной и физической, при этом поэт пребывал и там и там, в этом его преимущество, а мирянин только в одной из них. Их встреча была похожа на насельников различных измерений, которые, не отрицая друг друга, стремятся отрицать пространства друг друга. Мирянину удалось поколебать, но только на время, уверенность поэта в его среде обитания. Ли Бо удалось значительно большее. Он не только духовно укрепил объекты своей мировоззренческой сферы, посвятив им свои творения, объекты эти, впрочем, были уже достаточно укреплены, поскольку связывались с творениями и именами других поэтов, но захватил для неё новые: «в вечности оставил Ли Бо крохотную, едва не холм, горушки Цзинтин, до него известную лишь знатокам старинной поэзии, потому что на её вершине поэт Се Тяо соорудил «Беседку почтительности», давшую имя горе». Ли Бо «часто бывал на этой горе, много стихотворений посвятил ей, а в наиболее известном» «в такой степени аллегорически «очеловечил» её, что в скупых четырёх строках встаёт философия отвержения суетного человеческого мира и растворения в Природе: гора меня не столь тяготит, как люди, сказал поэт», а его «комментатор» увидел в этом «созвучие неживой сущности». [4] Ради расширения духовной сферы, которую можно понимать и как единство, единую сущность, поэт готов отказаться от человечности, которая кажется сущность неполной, чтобы обрести единство с той сущностью, которая обычно даже не считается живой. Требования его поэзии предельно смелы, но кажутся неисполнимыми. Горушка, однако, ушла на духовную сторону.

[1] Сергей Торопцев. Ли Бо: земная судьба небожителя. Москва. Молодая гвардия. 2014. Страница 81-я.

[2] Здесь же, страница 82-я.

[3] Здесь же, страница 83-я.

[4] Здесь же, страница 82-я.