Archive for Сентябрь, 2016

Машина останавливается

Пятница, Сентябрь 30th, 2016

Jack Goody. Pohishenie istoriiПолной остановки машины ещё не бывало. Но временные, локальные и подчас охватывавшие целые страны остановки происходили. Деятельность машины проявляется в том, чтобы людей становилось больше, поскольку они являются её агентами. Машина расширяется через людей, через них воспроизводится, во всех смыслах осуществляется. Осуществившись, она останавливается. Люди остаются, переходят к безмашинному образу жизни, но ожидают пришествие новой машины, которое почти никогда не переживают непосредственно, но, скорее, узнают о нём через ускорение жизни, движение, смену впечатлений, пестроту. Старинные «китайские технологии развивались настолько успешно, что стали сдерживать рост производства, поскольку он сопровождался численным ростом рабочей силы, в результате чего слабели стимулы для дальнейшей механизации, как это было бы при нехватке рабочих рук». [1] Машина несёт причину своей остановки или самоограничения. Вслед за ней люди переходят к новому образу жизни: «китайское сельское хозяйство, предполагавшее минимальное использование любых методов, кроме человеческого труда, можно рассматривать как экологичное задолго до появления экстенсивных смешанных земельных наделов европейского типа». [2] Общество, которое принято называть статичным на самом деле является обществом, пожинающим плоды прошлого технического развития. Цикл его развития не совпадает с циклом развития общества, со стороны которого смотрит наблюдатель: «сила воды применялась не только в китайском сельском хозяйстве, но и широко использовалась в текстильном производстве» в тринадцатом-четырнадцатом веках, «вызывая аналогии с тем, что происходило в Европе» в восемнадцатом веке. Восемнадцатый европейский смотрит на восемнадцатый китайский, а это тот век, который оставил предтечу европейского восемнадцатого давно позади. Машина прошла цикл своего развития и в Турции, где процесс изготовления сахара был «усовершенствован благодаря использованию жерновов для размалывания тростника. Постепенно эта отрасль становилась всё более и более механизированной». [3] Одновременно машина потребовала всё больше и больше обслуживающего персонала, как управляющего, им были рыцари-госпитальеры, так и рабочего, которыми были «рабы христианского и мусульманского происхождения». [4] В пятнадцатом веке к ним добавились рабы, ввозившиеся из тропической Африки. Сахарная машина приводила к тем же последствиям, что и в Китае: давала развиться людям, а сама погибала по их же тяжестью. Её остановка описывается как военно-политическая катастрофа, вызванная миграциями, войнами и Великими географическими открытиями, но стоило только этой машине перенестись с востока на запад, как и там начался бурный рост обслуживающего персонала, а вместе с ним населения городов. Машина, однако, решила остановиться и на Западе. Поведение машины кажется абсурдным, поскольку с точки зрения человека машина существует для человека, а на самом деле, как и всё существующее, машина существует для себя самой. Машине хорошо только там, где она свободна, поэтому она бродит по земле. Вслед за нею бродят люди, её люди, которых она порождает, ныне этих людей по инерции называют западными людьми, хотя машина снова перебирается на восток. И хорошо. Когда ей некуда будет идти, она остановится полностью.

[1] Джек Гуди. Похищение истории. Перевод О.В.Когтевой. Москва: Весь мир. 2015. Страница 201-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 163-я.

[4] Здесь же.

Встречное течение

Пятница, Сентябрь 30th, 2016

Jack Goody. Pohishenie istoriiЗагадка, приведшая к «экстраординарным достижениям как в науке и технологии, так и в других сферах», [1] которые поставили европейскую науку над всем остальным интеллектуальным миром, хотя она развивалась вовсе не в пустыне, ныне разгадана. Исследователи пришли к ней способом исключения. Если у европейской науки обнаруживался общий элемент с наукой китайской или арабской, то он не мог быть элементом, обеспечившим превосходство, но только равенство. Стало ясно, однако, что к какой бы особенности науки исследователи бы не обращались, она находилась повсюду, где наука существовала. Наука воплощается во всех своих элементах одновременно и, возможно, при потере одного из них, перестаёт существовать. В средневековой китайской науке, которая является контрольной группой для науки европейской, находится аналог университета, «самым известным из которых была «Великая школа», организованная правительством в эпоху династии Сун. Там преподавали математику и медицину, а также имелась экзаменационная система. Кроме того, ещё более распространёнными были «академии», где не только обучали, но и давали возможность отстаивать свои взгляды». [2] Книгопечатание, без которого, как считается, рывок европейской науки был невозможен, изобретена китайцами, включая бумагу, использование формы и, особенно, съёмных металлических форм. [3] Список китайских научных достижений не только впечатляет, не только указывает на место, которое занимала европейская наука в средние века, но говорит о системе образования и исследований. Факторы, которые привели к рассвету европейской науки лежали не в ней, хотя с ней и связаны. Её догоняющий характер, впрочем, исключается. Оказавшись однажды «отрезанными от своих восточных соседей», европейцы замкнулись «на себе и собственной, по преимуществу, религиозной культуре», [4] но, когда связи возобновились, наука стремительно восстановилась. «Эта стремительность определённо была связана с «преимуществом отсталости», [5] которым, однако, пользовались очень многие культуры. Отсталость науки «предоставляла возможности для её свободного развития», [6] но «во многом сдерживаемого», и это разгадка, поскольку у европейской науки был оппонент, противостоявший ей не в частных вопросах, а в основах — «христианская церковь и её мировосприяте». [7] Такого фактора китайская наука не знала. В стране отсутствовала «единственная доминирующая религиозная идеология, подобная христианству, исламу и иудаизму. Плюрализм, разумеется, открывал путь для более «широких» исследований природы». Однако культурное пространство на деле «изобиловало «сверхъестественными структурами» и «сверхъестественными санкциями», [8] которые исключали противостояние. Решение «этических дилемм, которые ставит современная наука» возможно и в рамках «действенной этической системы, никогда не опиравшейся на божественные санкции», [9] то есть конфуцианства, которое, однако, не доминировало в культуре подобно христианству, во-первых, а во-вторых, не могло оппонировать науке, поскольку само во многих отношениях было наукой. «Следует лучше изучить контекст», [10] но лучшего оппонента наука пожелать не могла. Ради себя самой.

[1] Джек Гуди. Похищение истории. Перевод О.В.Когтевой. Москва: Весь мир. 2015. Страница 209-я.

[2] Здесь же, страница 206-я.

[3] Таблица «Перенос механических и других технологий из Китая на Запад. — Здесь же, страница 205-я.

[4] Здесь же, страница 206-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 207-я.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страница 209-я.

[9] Здесь же

[10] Здесь же, страница 207-я.

Всё из машины

Четверг, Сентябрь 29th, 2016

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyЗападный человек сложился не вокруг цвета кожи, а вокруг машины. Машина – возлюбленная западного человека, матка. Когда машина решает проблему, она решает её не в пользу цвета, а в свою собственную пользу, которая цвета не имеет. К тому же, цвет кожи очень просто изменить – одно поколение и обслуживающий персонал кожу меняет. Одно поколение – и персонал меняет язык. Смена языка и кожи часто происходит одновременно, но только потому, что это понятия одного уровня с точки зрения машины, в своей второстепенности равные нациям и национальным государствам. И с точки зрения западного человека тоже. «Подобно тому, как у европейцев менялся цвет кожи, как их лица обретали арабские египетские негроидные черты, а разные языки сплавлялись в один тарабарский жаргон, сочетавший в себе наречия Севера и Юга, так же и государства утрачивали ранее свойственный каждому из них самобытный характер». [1] Взамен действительности кожи, языков, границ и сообществ машина создала реальность. «Телевидение передавало всё дальше зримые образы людей и предметов. Ажиотаж, вызываемый этим изобретением был как пожар», добиравшийся до самых дальних народов, которые ещё «покоились в себе». «Ажиотаж, слово, образ», «зримые картины», больше «не давали им покоя», вклинивались в них, встряхивали, «разбрасывали в разные стороны». [2] Реальность не является самоцелью, она возникает из необходимости продавать вещи, но возникнув, осознаётся и делается инструментом. Конечно, у машины есть чувство самосохранения. Машина хочет жить. У машины есть воля, не только вообще «присущая предметам воля», [3] но воля к самоосуществлению, проявляющаяся в самовоспроизводстве, саморасширении и саморазвитии. Если бы цвет кожи или языки могли повлиять на её существование, она учитывала бы их. Но они ничего с ней поделать не могут. Есть другие трудности. Слишком быстрое развитие машины приводит к тому, что разрушаются старые отрасли промышленности, возникает избыток населения, который развитие не может потребить, а войны по каким-то причинам не возникают — возможно, машина не хотела умирать в бою за людей. Слишком медленное развитие, которое возникает только в результате технократического заговора, направленного к тому, чтобы обеспечить людей работой через «даже» остановку «мощных машин», [4] приводит к тому же избытку населения, проявляющемуся не только в низкой производительности труда, но и в росте бюрократии. Всё это трудности, которые не только сдерживают развитие машины, но могут повлиять непосредственно на её существование. И однажды машина осознаёт, что важны только её интересы. Через своих доверенных лиц она решительно изменяет свою жизнь: «два-три поворота руля – и» «мощные предприятия почти полностью обезлюдели». [5] За этим следует перераспределение власти под покровом новой реальности, состоящей из телевидения и государственных учреждений, превратившихся в театральные заведения. Народ следом превращается в зрителя. Или в трутня. Счастливцы — в работников и управленцев, обслуживающих машину и ею воспроизводящихся.

[1] Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты: роман. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург. Издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 63-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 55-я.

[4] Здесь же, страница 64-я.

[5] Здесь же, страница 65-я.

Железная судьба

Четверг, Сентябрь 29th, 2016

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyКогда «никого больше не было в живых из переживших войну, которую назвали мировой», [1] не осталось и тех, кто помнил бы порядковый номер этой последней мировой. И не удивительно. «Поколения западных народов оставили в наследство своим потомкам железные машины, электричество, невидимые, но сильнодействующие излучения, калькуляции относительно неисчислимых природных сил. Аппараты чудовищной мощи». [2] Вместе с этим западным народам удалось механизировать судьбу: «когда новые люди вступали в жизнь, они радовались стоящей перед ними задаче. Их не смущало, что путь для них предначертан заранее; они сами и этот путь были нераздельны». [3] И в общем, они шли по пути машин, которые создавали. «Такого рода машины и аппараты, ради совершенствования которых основывались блистательные и богатые учебные заведения», а «другие науки тем временем были оттеснены на задний план», и среди них те, которые могли бы сохранить номер последней состоявшейся мировой войны, «ибо казались теперь банальными, несерьёзными, даже жалкими». [4] Вокруг стран, которые населял западный человек, располагались народы, не имевшие таких машин, и западный человек хотел показать им «мощь этих аппаратов», [5] подобно тому как «любящий, сияя, ведёт по улицам свою драгоценную возлюбленную». [6] Народы отнеслись к этой демонстрации мощи, красоты и овеществлённого ума по разному. В горных районах и низменностях, «известных под названием Азия», [7] народы уклонялись от встречи с чужаками». «Китайцы японцы» «не сопротивлялись таким контактам, а наоборот, чуть ли не рвали из рук пришельцев диковинные аппараты». [8] Жители Ливии сделались слугами западного «крылатого» человека, который поразил их «летательными аппаратами» и «железо-отталкивающими зарядами», [9] а их южные соседи обратили полученные ими машины на создание империй, быстро возникавших и так же быстро распадавшихся. Власть западного человека не знала преград. Однако «железную белую расу постигла удивительная судьба: её плодовитость понизилась. В то время как мозг её лучших представителей добивался всё более блестящих свершений, корень расы засох. И, соответственно, всего за несколько десятилетий рождаемость у европейских народов резко сократилась». [10] Миф о засохшем европейском корне, таким образом, пережил несколько поколений европейцев, переживёт тот, по меньшей мере, их миллиард, который сегодня существует, а там и миллиард-другой европейских потомков. «Неясно, что именно послужило тому причиной», — неясно и то, что послужило причиной для возникновения этого мифа, «то ли вредное влияние недавно открытых излучений и газообразных субстанций, то ли потребление новых искусственных возбудителей, оказывающих опьяняющее или наркотическое воздействие». [11] То ли причина в том, что возлюбленная западного человека сделана из железа. Остальные народы остались плодовитыми. Они устремились в центр цивилизации и «наводнили собой западный мир». [12] Они не получат его. У железной возлюбленной родятся железные дети.

[1] Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты: роман. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург. Издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 54-я.

[2] Здесь же, страница 55-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 54-я.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же, страница 59-я.

[10] Здесь же, страницы 61-я и 62-я.

[11] Здесь же, страница 62-я.

[12] Здесь же.

Счастье гиперреальности

Понедельник, Сентябрь 26th, 2016

vladimir-makanin-andergraundГиперреальность служит против разбегания общества, если не для его сплочения. Приставка «гипер» возникает в результате удивления и даже испуга от неожиданного явления реальности перед взором человека и, в общем, к понятию реальности ничего не добавляет. Определения гиперреальности нет. В феноменальном смысле это может быть реклама на стенах, переходы из квартиры в коридор и обратно или резкие изменения движения, «повороты то за угол, то в тупик», [1] которые превращают жёстко направленную туннельную действительность «в сон, в кино, в цепкую иллюзию, в шахматный-клеточный мир – в любопытную и нестрашную гиперреальность». [2] Туннели ограждают людей от лишнего, заставляют двигаться в правильном направлении, к чему-то стремиться, выходить за пределы этого мира во все стороны – вверх, вглубь своего сознания, за политические, нравственные и, наверное, художественные границы, возможно, пробивать стены, рыть новые туннели. Гиперреальность в них ещё не технология, нечто рождающееся естественным образом и не главное, предчувствие, но уже могущее останавливать людей. Впоследствии оказалось, что «больше» — больше гиперреальности – «человеку и не нужно: мне хватило. Вполне хватило этого мира коридоров», — но коридоров не действительных, а гиперреальных, — «не нужны красоты Италии или Забайкальской Сибири, рослые домики города Нью-Йорка или что там ещё. Мне и Москвы-то не нужно». «Хотя я ценю её полуночное метро». [3] Свидетельство одного человека, но, поскольку этот человек писатель, выслушавший исповеди многих людей, оно может свидетельствовать в пользу того, что реальность не только транслирует действительность, но и удерживает её в известных границах. И в любом случае способ этого удержания кажется более человечным, — пусть он тоже вызывает нарекания и немалые, — чем тот, который применялся в действительности. Смотри картинки и оставайся на месте. В действительности же применялось слипание, для более серьёзных случаев, видимо, — влипание, внешний смысл которого проявлялся в том, что люди не могли расстаться, даже опостылев друг другу. Человек, обладавший неким общественным значением, объяснял невозможность расставания в основном этим значением: «я был нужен. Нужен как раз в качестве неудачника, в качестве вроде бы писателя, потому что престиж писателя» «был всё ещё высок – так раздут и высок, что, будь я настоящим» «они бы побоялись прийти». [4] И обрушивали на писателя «сотни историй», «с истовой, а то и с осторожной правдивостью». [5] А писатель «терпел и выслушивал», хотя понимал, что «по высшему счёту» рассказчики его «презирали». [6] «Когда я нужен, чтобы выболтаться, я писатель. Я привык». [7] В этот момент, конечно, когда человек исповедуется, пусть часто с целью услышать твою исповедь, а писатель это отчётливо понимает, побег невозможен. Но когда писатель не нужен, когда он «кто угодно», но только не писатель, уже можно бежать. «Но… нельзя. Я у них не раз вкусно ел». [8] Действительность держится на чувстве благодарности.

[1] Владимир Маканин. Андеграунд, или Герой нашего времени: роман. Москва: эксмо. 2010. Страница 28-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 18-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 19-я.

[7] Здесь же, страница 6-я.

[8] Здесь же.

Вернись в действительность

Воскресенье, Сентябрь 25th, 2016

vladimir-makanin-andergraundДействительность туннелизирована. Она состоит из домов коридорной системы, улиц, автомобильных трасс, метро, а также прикрепившихся к ним пазух – комнат, квартир, площадей, стоянок. Не все тоннели горизонтальны, наверняка есть те, что ведут вверх — шахты лифта, и в любом случае есть те, что ведут вниз, в глубину человеческого сознания, где скапливаются самые тонкие слова – «колодезная привычка». [1] Туннель не вызывает возмущения – это жизнь. Мы так живём. И туннель, несмотря на то, что находится под землёй, не является ни подземельем, ни подпольем, ни андеграундом. Подполье – это что-то другое. Существует представление, — точнее, возникает ощущение, что такое представление существует, — что можно передвигаться каким-то другим способом, не идти по коридору, не подниматься с этажа на этаж, а например, всплыть, опуститься на дно и по своей воле там лежать, посматривая сквозь толщу текущей над тобой воды, может быть, пройти сквозь грунт, стены и оказаться в той дали, которую видит глаз или той, которая представляется только нашему внутреннему взору. Представление о проницаемости пространства тем более не имеет отношения к подполью, поскольку физически с ним не согласуется. Тем не менее подполье существует. О нём не было сведений, пока оно не дало о себе знать посредством реальности. Живущие в реальности её, в общем, не замечают, но люди, населяющие действительность, при появлении реальности испытывают очень сильные чувства, сравнимые с теми, которые переживает человек, впервые увидевший рекламу, поскольку реклама часть реальности. «Так я впервые заметил рекламу в метро (там и тут она стала появляться, подстерегая рассеянный взгляд)». [2] И был по крайней мере смущён. Кажется, чувства зрителя возмутило содержание, но чувства мало меняются от того, что рекламируется. Чувства вызывает реальность. «Призывность и нажим заставляли видеть, узнавать слова, но не вдумываться в саму надпись на подрагивающей стене метровагона». [3] Важны не «дела», а «знаки». Реальность транслирует некое состояние в действительность, в туннель, и у этого её свойства есть провозвестник — «типичный, знаковый андеграунд», знаменитое художественное течение, которое зритель, однако, считает находящимся «вне эстетики». [4] То есть вне вымысла, вне воображения. «Нарастающая (и царапающая меня) новизна жизни, вернее, каждодневное подчинение этой новизны моему «я» сделало меня когда-то пишущим человеком. Но вот прошло двадцать лет», — дело не в годах, а в появлении реальности, — «и моё «я» потребовало свободы от повестей и их сюжетов, неужто же само захотело быть и сюжетом и повестью?» [5] Не «я» потребовало сюжета для себя, а реальность для себя, прибирая и то, что у этого «я» было приготовлено на чёрный день. «Подлавливает замаскированная надежда. И говорит: бери, возьми – вот твоя гиперреальность», — реальность обогащённая сюжетом, — «вот что такое мир людей в новой и свежо ожившей условности». [6] Жить можно и с этим, если верить, что мир проницаем.

[1] Владимир Маканин. Андеграунд, или Герой нашего времени: роман. Москва: эксмо. 2010. Страница 48-я.

[2] Здесь же, страница 68-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 69-я.

Автора! И сюжет!

Воскресенье, Сентябрь 25th, 2016

Pol Blum. Nauka udovol'stviaПоиск реальности второго сорта не даёт результата. Реальность не гомогенна, но в любой точке равна самой себе, то есть реальна. Тем более не удаётся представить мысль, а с нею воображение, реальностью недостаточной, то же касается и попыток поставить на первое место воображение, а реальность на второе. В общем, это похоже на стремление указать место воздуху, воде и камню в их отношении к реальности. Определения реальности, между тем, у нас нет, но есть феномены реальности, важнейшие из которых – художественная проза и реалити-шоу. Последнее и есть собственно реальность, наряду, правда, с другими формами документированного сообщения. За ними находится действительность, но она не дана нам ни в каком виде за исключением историй. Наш опыт отрицает существование заточенных полицейских и грабителей банков, поскольку таковых нет среди преподавателей, студентов и аспирантов нашего университета. Главное, что делает история, то есть зафиксированное воображение, это доносит до нас представление о действительности в обход опыта, несмотря на то, что мы можем считать истории «суррогатами реальных событий», лучшие из которых, «позволяют забыть, что это вымысел». [1] «Забыть вымысел» – относится к качеству истории, а не к её сущности, не сводимой ни к информации, ни к форме, ни к сюжету, ни к другим проявлениям истории, которые не могут сами по себе объяснить её притягательность. Предположение, что «вымысел существует» постольку, поскольку «есть существо, которое реагирует удовольствием на определённые впечатления от реального мира и не вполне отличает реальное от воображаемого», а его «способность наслаждаться историями – это бесплатный бонус, счастливая случайность», [2] не кажется убедительным, ведь насладиться оно может и реальными событиями, при этом не переживая о том, вымысел это или нет. «Мы получаем массу удовольствия от реальных трагедий» [3] и драм. Но в реальных событиях есть множество неустранимых недостатков, которые могут быть исправлены в выдуманных историях, в первую очередь бессмыслица, которая в истории устраняется при помощи диалога, который предназначен именно вам. В реальности диалог предназначен всем. Бессмыслица вызвана и отсутствием автора, а у вымысла автор есть, «вы находитесь в руках кого-то, кто контролирует сюжет, убеждает, приводит вас в восторг и запутывает». [4] Вы находитесь в ладонях автора. Но при этом в истории значительно меньше, чем в реальности, «бу-бу-бу», того, что «привлекает внимание к автору и отвлекает от сюжета», [5] а также рассуждений на темы морали, поучений, глупости и скуки. Теперь, правда, «нам не приходится выбирать между вымыслом и действительностью. Мы можем взять всё лучшее из обоих миров и превратить события, известные людям как реальные, во впечатления куда более сильные и интересные, чем обычные ощущения при восприятии реальности». [6] Реальность всё-таки получила автора и сюжет. Не впервые в истории.

[1] Пол Блум. Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим. Перевод А. Ширикова. Москва: аст: corpus. 2014 Страница 206-я.

[2] Здесь же, страница 200-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 208-я.

[5] Здесь же, страница 206-я.

[6] Здесь же, страница 203-я.

Закон сохранения реальности

Суббота, Сентябрь 24th, 2016

Pol Blum. Nauka udovol'stviaИли закон сохранения сущности, в соответствии с которым о мире нельзя подумать, что его нет, потому что то, о чём мы думаем, всегда есть, иначе мы не смогли бы подумать о том, что его нет. Наша мысль всегда содержательна. Мы можем не думать о том, чего нет, но только в том случае, если мы не думаем и о том, что не думаем. Но содержание возникает, если мы думаем, что не думаем. Мысль созидает мир против нашей воли, поскольку не думать мы не можем. Мы – миростроительные машины. В этой связи нас вряд ли удивит предположение, что «эмоции, вызванные художественной литературой, реальны», [1] ведь художественная литература это мысль. И следовательно, мир. Реальность. Умозаключение «если эмоции реальны, выходит, люди до некоторой степени уверены, что и события», описанные в художественной литературе, «реальны», [2] вторично, поскольку использует оговорки и в конце концов заменяет термин «реально» на «правдиво». «Если вы узнаёте из рассказа о каком-либо факте, то вероятность, что вы посчитаете этот факт истинным, возрастёт», поскольку вам известно, что «рассказы и романы действительно в основном правдивы». [3] Информация, выложенная в «правдивом» контексте, выглядит правдивой, но мы говорим о реальности. Реальность не содержит лжи или правды. Все её части реальны, включая мысль. «Фантазия», поэтому, не «может смешиваться с реальностью», [4] она и есть реальность. Проблема «почему же тогда нас трогают истории» [5] не решается в контексте противопоставления реальности и, например, воображения, поскольку «наша психика во многом равнодушна к контрасту между событиями, в реальности которых мы убеждены, и теми, которые кажутся реальными или о которых мы думаем как о реальных», [6] которые мы, тем не менее, различаем. Предполагается, что различение возникает в связи с безопасностью, ради которой вводится дополнительный слой реальности, а именно действительность. Реальность действительная содержит опасность, реальность воображаемая не содержит и тем якобы нас привлекает, хотя при ближайшем рассмотрении выясняется, что воображаемая реальность содержит опасностей не меньше, чем действительность, по той причине простой, что безопасной реальности нет. Отличие воображения от реальности, однако, состоит в том, что воображение в отличие от реальности в целом содержит сюжет. Сюжет реален, как и всё остальное, но он придаёт воображению особую прелесть и сложность. Воображение в этом смысле есть «не облегчённая версия реальности», [7] а усложнённая. Хотя «и в вымышленной, и в реальной ситуации вы одновременно рассматриваете происходящее и со своей точки зрения, и с точки зрения персонажа», [8] который тоже вы, то есть всё время строите сюжет, но в одном случае отстраняетесь и смотрите на него со стороны, а с другой стороны – изнутри. Реальность при этом сохраняется. Как и вы.

[1] Пол Блум. Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим. Перевод А. Ширикова. Москва: аст: corpus. 2014 Страница 191-я.

[2] Здесь же, страница 192-я.

[3] Здесь же, страница 193-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 195-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 196-я.

[8] Здесь же, страница 197-я.

Небесное звучало

Суббота, Сентябрь 24th, 2016

Uill Gomperz. Neponiatnoe iskusstvoВан Гог не видел, а слышал мир. К существованию цвета он пришёл логическим путём, поэтому цвет его картин умозрительный. Два центральных пункта всем хорошо известной биографии художника, составляют «подсолнухи» и «ухо», [1] которые могут быть объединены только солнцем. Солнце звучит. Подсолнухи слушают. Возможно, он мог бы стать композитором, но он родился в семье торговцев изобразительным искусством, и брат сказал ему: «Стань художником». [2] Как выяснилось, сначала художником без цвета, поскольку по его мнению «цветовая палитра и способ изображения должны исподволь говорить о нищенской жизни и скудном рационе», а полотно, следовательно, полниться «тёмными оттенками коричневого, серого и синего». [3] Но он знакомится с импрессионистами и прозревает: «Он увидел свет. Много цвета». [4] На самом деле он формально сопоставил звук, который слышал, и цвет, который не видел, но о существовании которого ему рассказали. Его метод исследования об этом свидетельствует: «противопоставить синий оранжевому, красный зелёному, жёлтый фиолетовому», найти переходы и «уравновесить резкие контрасты». [5] На юге Франции он нашёл мощный звучащий объект – солнце, которое на его картинах выглядит как гремящий динамик. Солнечный звук, отражается от виноградников, вспаханной земли, домов, людей. Солнце сотрясает мир. Однако его звучащий мир  имеет несколько измерений, поскольку есть источники кроме солнца, а точнее рефлекторы. «С расстояния нескольких метров многие его картины начинают казаться трёхмерными», [6] на самом деле – многомерными. Многомерность – это открытие Ван Гога, поскольку звучащий мир для живописи уже открыл Эль Греко, но в его мире был именно один источник, звук исходил только  сверху и все объекты тянулись к нему навстречу. А «Ван Гога влекут не столь возвышенные предметы: кафе, деревья, спальни и крестьяне» [7] — все вместе они создают объём. Вне живописи это состояние  переживается как мистическое, поскольку звук не имеет как будто отношения к материи, в живописи – как экспрессионизм. Эдвард Мунк, последовавший за Ван Гогом, обращается к феномену звучащего цвета прямо, создав картину «Крик». «Картина стала пророческой», но не в том смысле как это принято понимать – будто «она говорит о будущих ужасах и человеческих тревогах в преддверии нового столетия», [8] – в этом смысле она могла быть и пророческой и исторической, — но в том, что мир обретёт звук и, более того, звук станет доминировать. То, что «человеческий крик стал лейтмотивом» [9] для творчества отдельных художников, составляет только часть правды, поскольку человеческий крик малая часть мира. Ван Гог был первым жителем этого наступающего мира. Или, если говорить в общепринятой корректной манере, он был «своего рода Ганди от искусства и первый мученик модернизма». [10] Хотя большей части этого мира ему удалось избежать. Мир ловил его, поймал, но, на счастье художника, не удержал.

[1] Уилл Гомперц. Непонятное искусство: от Моне до Бэнкси. Перевод Ирины Литвиновой. Москва. Синдбад. 2016. Страница 80-я.

[2] Здесь же, страница 81-я.

[3] Здесь же, страница 82.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 86-я.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же, страница 87-я.

[10] Здесь же, страница 88-я.

Политика одиночек

Пятница, Сентябрь 23rd, 2016

Uill Gomperz. Neponiatnoe iskusstvoПолитические предпочтения никаким образом не сказываются, к сожалению, на качестве искусства. Очень хотелось бы, конечно, чтобы сказывались – чтобы у наших политических противников выпадало перо из рук, а мундштук из губ, но нет, ничего такого не происходит. Опыт разделения искусства по политическому признаку, поставленный импрессионистами на себе, хорошо это показывает. Политический кризис, разделивший французское общество в конце позапрошлого века, разделили и художников. «Дега, Ренуар и Сезанн, к их позору», [1] встали на одну сторону, а Камиль Писсарро, Клод Моне и Эмиль Золя, который не был художником, но «продолжил дело Бодлера и стал литературным защитником авангардного искусства», [2] к их чести, стали на другую. «Результат занятой художником» — Дега – «позиции, которую разделяли Ренуар и Сезанн, стал катастрофическим для импрессионистского движения», [3] что надо понимать, как разрыв дружественных и деловых связей, но собственно с импрессионизмом ничего не произошло, более того, он «стал такой же частью культурной жизни Франции, как Парижская опера и, по иронии судьбы, сама Академия». [4] Процветал и бизнес, который возник вокруг импрессионизма. После первой выставки импрессионистов, правда, возникла ситуация, когда «удача отвернулась от» одного ведущего «торговца картинами, и он больше не мог платить художникам», [5] имеется в виду вспомоществование, да импрессионистам, наверное, было бы стыдно его получать, но после выставки в Америке, благодаря которой они создали себе имя на веки вечные, обеспечили «надёжное будущее», их искусство «стало искусством нового мира». [6] Всё это произошло ещё до политического кризиса, рассорившего художников, но после него и от него независимо их искусство заняло такое положение, что всё искусство разделилось на то, которое было до них, то есть классическое, несовременное, и искусство, которое произошло после них, и в первую очередь постимпрессионизм. В этом смысле политика не могла повлиять и на их актуальность, поскольку импрессионизм не единственная, но современность, которых, как известно несколько или, точнее, множество, точно так же, как и пост-современностей, и не в историческом значение, не в том, что некогда люди считали своей современностью, а в том, что эта их современность происходит сейчас. Вместе с нашей и вместе с несколькими другими. Обстоятельство, при котором политика не в силах повлиять на качество искусства, приводит, однако, к тому, что и художник не может повлиять на качество политики. Будь по другому, люди могли без страха идти за Дега, Ренуаром и Сезанном, но они не идут, потому что знают, что без труда могут оказаться на неправильной, а то позорной стороне политики. Но касается это не только политики. Художники, которых первыми назвали постимпрессионистами, при жизни этого слова не слыхивали и шли своим путём, да, имея в виду импрессионизм, но и многие другие школы тоже. Каждый творит в одиночку. Какая уж тут политика.

[1] Уилл Гомперц. Непонятное искусство: от Моне до Бэнкси. Перевод Ирины Литвиновой. Москва. Синдбад. 2016. Страница 74-я.

[2] Здесь же, страница 75-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.