Archive for Август, 2016

Взаимное признание великих птиц

Понедельник, Август 15th, 2016

Sergei Toroptsev. Li Bo«Встреча великих птиц» происходит вопреки распространённому мнению на всех уровнях бытия, а не только в пространстве метафизики, хотя среда обитания великих птиц – метафизическая. Дотошный наблюдатель заметит, что они обитают на стыке метафизики и мифологии, но это предположение лишь добавляет к уровням бытия, на котором происходит встреча, уровень мифологии. Привлекать в качестве доказательства исходного тезиса ещё и пограничные области нет нужды, поскольку для этого достаточно чистых уровней. Великая птица Пэн, по словам Ли Бо, взлетает «из толщ земных», достигает «первозданной чистоты», «пронзает покровы туч», «вонзается в бездну моря» и «вызывает волну невиданной высоты». [1] Здесь в море она должна превратиться в великую рыбу Кунь, которая согласно Чжуан-цзы «может обернуться птицей, и зовут ту птицу Пэн», [2] но ко времени Ли Бо необходимость в такой метаморфозе отпала, поскольку  существование рыбы усложняло бы одиночество птицы. Птица Пэн безмерно одинока. Во всём пространстве, если не считать первоэлементы – неба, земли, огня и воды, — она одна. В каком-то смысле птица Пэн и есть бытие, которому нет границ: «Кто способен преграды Тебе поставить? Кто способен сдержать порыв Твой? Эту мощь и не узреть, и не вообразить?» [3] Но вырвавшись из моря, на втором витке своего существования, птица Пэн находит в метафизическом пространстве ещё одно – географическое, не в целом, но важнейшие его пункты:  «три горы священных – они что комья малые земли, а пять озёр великих – чаши с зельем», [4] а также радугу и Млечный Путь. Географическое пространство позволяет сравнить птицу Пэн с ним, хотя кто сравнивает ещё не понятно — «то диво дивное – немыслимо, непредставимо», [5] «с Небесной Рекой одной сопоставимо», [6] – пока не появляется равновеликая птица Сию — наблюдатель, который может дать наконец объективную оценку птице Пэн: «О, Велика ты, Птица Пэн, и в этом твоё блаженство». [7] Птица Пэн следует за Птицей Сию и они уносятся «в безбрежные миры, а мелкота невидная о том судачить стала под забором». [8] Среди мелкоты человек, который не может объять разум своим не только двух птиц, но даже одну, и вынужден довольствоваться атрибутами: для Чжуан-цзы птица Пэн «вольна и свободна», хотя свобода её не безгранична, поскольку требует поддержки первоэлементов, например, воздуха; [9] для Ли Бо птица Пэн «ни с кем не контактирует», [10] она суть одиночество, пока не встречает птицу Сию. Птицы проявляются на уровне умозрения, но этот уровень не последний. Однажды учитель Сэма Чэнчжэнь признаёт в Ли Бо птицу Пэн, а поэт узнаёт в учителе птицу Сию. На уровне человека птицы проявляются как признание.

[1] Ли Бо, «Ода Великой Птице Пэн», цитата. — Сергей Торопцев. Ли Бо: земная судьба небожителя. Москва. Молодая гвардия. 2014. Страница 74-я.

[2] Чжуан-цзы, цитата. — Здесь же, страница 76-я.

[3] Ли Бо, «Ода Великой Птице Пэн», цитата. — Здесь же, страница74-я.

[4] Он же. — Здесь же.

[5] Он же. — Здесь же.

[6] Он же. — Здесь же.

[7] Он же. — Здесь же.

[8] Он же. — Здесь же.

[9] Здесь же, страница 76-я.

[10] Здесь же.

План Космоса

Воскресенье, Август 14th, 2016

Sergei Toroptsev. Li BoПредвидение возможно, если существует план. Тому, «кто духом был привязан к идеальной Древности», [1] а привязанность выдаёт отношение к плану, нельзя не посетить древнее книгохранилище в Цзянлине, где среди настенных надписей ещё можно найти «нетленные оды Сун Юя». [2] Посещение книгохранилища – та часть плана, которую видит юный Ли Бо. Однако «неожиданно встреченный односельчанин» «увлёк Ли Бо в гостиницу, в которой остановился. Название её Ли Бо воспринял буднично, но сегодня в нём видится мистический подтекст» — гостиница «Заходи, святой странник». «Неужели всё и в самом деле предопределено?» [3] Нет, предопределено не всё, план не является всеобъемлющим, а то, что не план, называется жизнью. Место в плане называется предназначением. Ли Бо предчувствовал, поскольку часть плана видел, что мог рассчитывать на особое, исключительное место в нём: «уже приближение к этому городу вызвало необъяснимое волнение. Видимо, сработало высокочувствительное предвидение, улавливающее плывущие из космоса энергетические колебания ещё не наступивших событий». [4] Пусть космос будет источником событий. Для них уже всё было готово: «как раз в это время» «в монастыре Пурпурного Предела» остановился знаменитый даосский учитель Сыма Чэнчжэнь, перед которым однажды склонился император. Учителя мы вправе называть знатоком плана, поскольку он «знал» «всё на пять сотен лет назад» и «видел» «на пять сотен лет вперёд», [5] поэтому технические подробности его работы – о приезде Ли Бо, например, он узнал по «пурпурному оттенку», который приняла звезда Тайбо – можно опустить. Он знал план в целом. И при встрече без труда назначил поэту в нём место: «Духом – горний сянь, твой стержень – Дао, ты ликом – словно Дух Святой, витающий в Восьми Пределах». [6] Или, как разъясняет современный исследователь, Ли Бо услышал следующее: «Да, на пути государевой службы ждут тебя ямы и рытвины. Ты – как могучая Птица Пэн, коей нужны просторы неба, а не тесные залы». [7] Между тем, образ Птицы Пэн, созданный ещё Чжуан-цзы, будоражил воображение Ли Бо с самого детства: «поначалу это было какое-то смутное, неясное, неотчётливое ощущение, но постепенно контуры его обрисовывались всё ярче и явственнее», и наконец стал «недвусмысленной самоидентификацией поэта», [8] тем более невероятной, что «в длину птица Пэн достигает неведомо сколько тысяч ли», а её «огромные крылья застилают небосклон, словно грозовая туча». [9] Ли Бо, следовательно, был подключён к плану с самого детства, а встреча с учителем только подтвердила это. Великий Учитель приходит для того, чтобы развеять сомнения, а не сеять их. Ли Бо сохранил уверенность в своём предназначении на всю жизнь: «мой дух исполнен Небом, мой лик очерчен Дао, обуздывать себя мне нужды нет, ни в ком я не нуждаюсь», «мне самого себя довольно». [10] Не считая плана.

[1] Сергей Торопцев. Ли Бо: земная судьба небожителя. Москва. Молодая гвардия. 2014. Страница 71-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 72-я.

[6] Здесь же.

[7] Гэ Цзинчунь, цитата. — Здесь же.

[8] Здесь же.

[9] Чжуан-цзы, цитата. — Здесь же.

[10] Ли Бо, цитата. – Здесь же, страница 73-я.

Человек — победитель природы

Воскресенье, Август 14th, 2016

Jason Goodwin. Velichie i krahРациональность османов в течение нескольких столетий превосходила рациональность их противников по всему периметру империи. Главным показателем ума, поскольку ни османский, ни какой-либо другой iq того времени никто не измерял, выступает победа. Османы побеждают, значит, они умны. Ум их находился в согласии с некоей непреодолимой силой, которую можно назвать природой, необходимостью или волей Всевышнего. Следуя за этой силой, османская рациональность, однако, должна была преодолевать то, что было необходимостью другого рода — обычаем, привычкой, обыкновением, которые в общем указывают на человечность. «В поэзии дивана, — писал турецкий критик», — «природа лишена перспективы, словно на персидской миниатюре. Деревья приклеены к людям, природа – к небу. Нет ветра, и всё кажется замороженным». [1] Между природой и тем, что не является природой, следовательно, нет зазора. В связи с поэзией можно говорить о равенстве природы и рациональности, но в жизни рациональность и природа имеют, конечно, собственную динамику. Столкновение рациональности с человечностью порождало ужас, который умирялся исключительно достижениями, а именно победами. Вместе с тем империя накапливала не только победы, но человечность, обрастала обычаями, традициями, привычками и достигла момента, когда человечность начала выступать для рациональности глубинной необходимостью, ведя её за собой, подобно природе, и отменяя победы, как то, что искупает ужас. Завоевание Кипра, которое стало последней территориальной добычей османов, связывается теперь не только с примерами исключительной жестокости, но и с ничтожностью цели, которая якобы состояла только в том, чтобы захватить новый винодельческий район для султана, известного пристрастием к вину. Внутри империи изменение сил в пользу человечности проявилось «атмосферой всеобщего цинизма». [2] Для её противников «турецкие завоевания» перестали быть «чем-то само собой разумеющимся и ожидаемым», но сделались «возмутительным нарушением мирового порядка». [3] В Европе возникли антиосманские союзы, которые, в конце концов, привели к падению империи. Противостояние рациональности и человечности, между тем, никуда не делось, остался и ужас,  который, правда, переживался теперь как безумие. Безумию предшествовала праздность, как проявление нежелания действовать, поскольку для османов война была действием. Благодаря предельно рациональному закону о братоубийстве у султана, вступившего на престол, не было ни дядей, ни братьев, ни племянников, которые могли посягнуть на их власть». [4] Султан не должен отвлекаться на внутренние распри. Он должен думать о предельном. Но в начале семнадцатого века закон был отменён. Принцы «оказались запертыми во дворце. В помещениях гарема начали скапливаться дядья и братья», которым оставляли жизнь, зато «железный закон наследования власти самым способным сменился правом старшинства». [5] Трон занимал не рациональный, а человечный. Победа среди проигравших ничего ему в отношении рациональности не давала: «уцелев в гаремной войне», он «мог войти в историю самым безумным из всех своих сумасшедших родичей». [6] Самым человечным среди самых человечных.

[1] Джейсон Гудвин. Величие и крах Османской империи: властители бескрайних горизонтов. Перевод М. Шарова. Москва. КоЛибри. Азбука-Аттикус. 2013. Страница 203-я.

[2] Здесь же, страница 212-я.

[3] Здесь же, страница 206-я.

[4] Здесь же, страница 216-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 217-я.

Хронометраж, который подвёл империю

Суббота, Август 13th, 2016

Jason Goodwin. Velichie i krahЧеловек, у которого нет хронометра, но есть империя, ведёт себя совсем не так как человек у которого нет ни того ни другого. Человек, у которого есть империя, но нет часов, должен быть всё время настороже. И должен быть значительно расторопнее. Турки не имели часов, «чтобы измерять время, подобно тому как» не ставили «верстовых столбов, отмечающих расстояние». [1] Возможно, у них были часы, которыми не измеряли время, и верстовые столбы, которые не служили для измерения расстояний, но путешественники об этом умалчивают. «Время казалось плоским и безразмерным, словно степь», [2] хотя человек, не имеющий хронометра, живёт по небесным светилам, и время должно казаться ему сферичным, а не плоским. В плоскости нет ритма. Или придётся признать, что степь не плоская и, следовательно, не безразмерная. Воображаемое «плоское и безразмерное время» «располагало к большей скорости», [2] чем время тех, во-первых, кто просто следовал за луной и солнцем, не имея других задач, кроме тех, чтобы следовать за светилами, но оно располагало к большей скорости и по сравнению со скоростью тех, во-вторых, у кого был хронометр. «Иностранцы», европейцы, «завидовали быстроте, с которой» мчались турецкие всадники – они мчались как ветер – «до глубины души поразив одного путешественника» девятнадцатого века, «который полагал, что тридцать миль в день для человека, едущего верхом, весьма и весьма немало». Но турки считали, что быстрая езда это «сто миль в день», а сто пятьдесят – «самой быстрой». «Преодолеть шестьсот миль за четыре с половиной дня или тысячу двести за десять – и впрямь подвиг, но не такой уж редкий». [3] Более быстрая езда, если основное отличие турок от европейцев состоит в том, что у турок нет хронометров, по сути дела была более интенсивной ездой и вызывалась тем, что турецкий всадник ориентировался на световой день, а не на условное представление о нём. Османы не соглашались признать, что «летние ночи короче любых других. У них, как и у всех других, в сутках было двадцать четыре часа, но они были убеждены, что двенадцать из них всегда занимает день, а другие двенадцать – ночь». [4] Другими словами, человек должен выспаться за ночь, какой бы короткой она ни была. Поэтому «благочестивому человеку» «невозможно», например, «вынести русское лето, когда солнце толком не садится», а не только потому, что «невозможно совершить первый и последний намаз дня». [5] И человек должен скакать весь день, каким бы долгим он ни был. Но это требование использовать весь день исходило не от светил, а от империи. Однако человек, у которого был хронометр, стремился заполнить уже не день, а только час: «часы – замечательная штука, позволяющая хорошенько выспаться». [6] Час — империи, день -себе. Империя, я сплю.

[1] Джейсон Гудвин. Величие и крах Османской империи: властители бескрайних горизонтов. Перевод М. Шарова. Москва. КоЛибри. Азбука-Аттикус. 2013. Страница 193-я.

[2] Здесь же, страница 194-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 196-я.

[5] Здесь же, страница 208-я.

[6] Здесь же, страница 197-я.

Нарекаю тебя

Четверг, Август 11th, 2016

Uill Gomperz. Neponiatnoe iskusstvoСвобода, если она есть, указывает не на несвободу как свою противоположность, а на самоё себя как проявление несвободы. Задача, которую решали, и часто успешно французские художники позапрошлого века, импрессионисты и те, кто им предшествовал. Знаменитая «Свобода, ведущая народ» Эжена Делакруа не есть Свобода. Об этом говорит «пирамидальная композиция», [1] а пирамида не только не сущность и не символ свободы, но выражение иерархии, то есть того, что прямо свободе противоположно. Зато пирамидальная композиция картины «придаёт фигуре Свободы дополнительное героическое величие» [2] и позволяет говорить о ней как о Победе: «на полотне присутствует и элемент классицизма: взвихренное по спирали одеяние Свободы – это явная отсылка к древнегреческой Нике Самофракийской». [3] В победе, конечно, есть элемент Свободы, краткий миг, ощущение полёта, не случайно Победа крылата, но всё-таки победа говорит не о свободе, а о смене доминирования или его дополнительном утверждении. К Свободе возникают вопросы и в связи с тем, что она ведёт народ по телам павших, идёт не впереди народа, а за ним, так идёт новая сила, готовая попирать народ. Свобода Делакруа – это Доминирование. Политический подтекст и обстоятельства появления картины тоже указывают на то, что это не Свобода. «Делакруа прекрасно знал», ссылаясь на Нику, «что идея демократии», то есть власти народа, а не свободы, «родом из Древней Греции». [4] И таким образом осторожно указывал на то, что Свобода не является свободой и потому, что она оправдывает требование определённых «мифологических, религиозных или античных тем», [5] когда художники стремились уже «выйти из своих мастерских и с документальной точностью фиксировать современный мир». [6] В композиционном смысле картина Эжена Делакруа предшествует расположению на сцене рок-групп, что становится особенно ясным, если заменить мушкеты восставших электрогитарами, а пистолеты барабанными палочками, и помещает рок-концерт не в контекст Свободы, а в храм Доминирования. Свобода проявляет себя как несвобода в том, что проявляясь, она несвободу вызывает. Вызывать несвободу – это свойство подлинной свободы, знак её качества, пусть это расщепляет её смысл, заставляет его двоиться, но Свобода проявляется только так. Эжен Делакруа в силу характера и художнического обыкновения «подколол Академию», от которой зависела судьба картины, и изобразил Свободу вполне в натуралистическом стиле, которого «не найдёшь в искусстве древних», [7] заставив — хотел бы заставить — академиков «сморщить носы». [8] Одна натуралистическая деталь не стоила как будто того, чтобы рисковать судьбой великой картины и лишать её зрителей, но если согласиться с тем, что свобода – это провокация, а провокация, следовательно, свобода, то тогда придётся согласиться и с тем, что, например, рисование завитков, чтение стихов, а тем более их сочинение, выращивание цветов и любование ими есть лишь иные способы покричать в лавиноопасном районе. Другая свобода должна получить другие имена.

[1] Уилл Гомперц. Непонятное искусство: от Моне до Бэнкси. Перевод Ирины Литвиновой. Москва. Синдбад. 2016. Страница 41-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 34-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 41-я.

[8] Здесь же.

Вы не имеете права создавать произведения современного искусства

Среда, Август 10th, 2016

Uill Gomperz. Neponiatnoe iskusstvoМы не имеем права создавать произведения современного искусства в виду внутреннего сакрального пространства современного искусства. Такое пространство существует, пусть в общем мнении его нет. Из этого следует общий запрет на создание произведений современного искусства, поскольку наиболее значимые произведения этого искусства присутствуют везде: «ассортимент любого магазина эконом-класса не может считаться полноценным без хотя бы нескольких из этих классических работ, воспроизводимых на дешёвых предметах домашнего обихода». [1] Речь о работах импрессионистов, ведь «импрессионисты по сей день остаются неотъемлемой частью нашего художественного языка», [2] не только обыденного, но и того, который нам наиболее дорог и, в том числе, как язык заповедных пространств. Импрессионизм включён в современное искусство только в связи с потребностью в сакральном, поскольку во всех других смыслах, в первую очередь технологическом, он не является современным искусством: «в сегодняшнем мире технологий высокой чёткости, телевидения и кинематографа» его «краски кажутся обыкновенными, даже приглушенными», [2] хотя в своё время они стали выдающимся достижением химической промышленности. В технологическом смысле импрессионизм – это позапрошлый век, в сакральном – сегодняшний. В святая святых, в некоем музейном зале, в виду «Водяных лилий» Клода Моне мать обучает десятилетнего сына пониманию импрессионизма, используя приёмы, которые кажутся стороннему наблюдателю, а это автор книги, не слишком уместными. И правда, многие педагогические приёмы возможны только между воспитателем и воспитанником. Тем не менее, она добивается своего: «это просто круто, мам,» — восклицает мальчик. [3] Наблюдатель не верит, считая, что искусство Клода Моне «создаёт эффект полного погружения для любого зрителя, но только не для неискушённого мальчика, который попросту захлёбывается в этих всплесках розового, пурпурного, фиолетового и зелёного». [4] Возрастной ценз – для мальчика. И не желает считать представление, свидетелем которого он стал, произведением искусства, несмотря на сопутствующую ему концептуализацию: мать «пояснила, что я стал свидетелем кульминации плана, который она вынашивала на протяжении многих месяцев, начиная с того момента, когда решила взять своего старшего сына» в музей. [5] План был частью её споров с супругом, который «восхищался «капельной техникой» «и восторгался «живописью действия». [6] Наблюдатель посчитал, однако, что эту «странную идею мамаше навеяли книжки с 3d-графикой», [7] хотя не очень ясно в чём состоит проблема этой графики, и таким образом отверг концепцию, а с ним всё действо как акт искусства. Однако главное, что противопоставляет наблюдатель самодельному перформансу, не вполне художественные ценности, якобы выраженные в произведениях, перед которым тот разыгрывался: размеры полотен «общей шириной 13 метров», старый художник «на закате жизни», «созерцание любимого паркового пруда у себя дома», слабеющее зрение, но «ясный ум и умение обращаться с красками», [8] принадлежность к самой «радикальной», «мятежной», «новаторской» группе «французских» художников. Сакральный ценз – для матери.

[1] Уилл Гомперц. Непонятное искусство: от Моне до Бэнкси. Перевод Ирины Литвиновой. Москва. Синдбад. 2016. Страницы 32-я и 33-я.

[2] Здесь же, страница 36-я.

[3] Здесь же, страница 30-я.

[4] Здесь же, страница 31-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 32-я.

[7] Здесь же, страница 31-я.

[8] Здесь же, страница 33-я.

Море цветов

Вторник, Август 9th, 2016

Jack Goody. Pohishenie istoriiВерные спутники свободы – моряки, купцы, ремесленники, богатые крестьяне и воины. В отношении последних требуется уточнение – воины, способные обеспечить себя доспехами, оружием и продовольствием, то есть ополченцы. Все они с определённого времени сделались персонажами лирической поэзии, которую сделали признаком свободы. Любовная лирика является политическим фактором, поскольку указывает на свободу, хотя мысль, стремящаяся доказать существование заведомо несвободных обществ, имея её в виду урезает свободу, сводит её к частностям, например, к политической свободе, и таким образом сама становится мыслью частной, в сравнении со целокупной свободой, несвободной. Феноменальность свободы вызывает соблазн учредить свободу, учреждая её формальные признаки, но люди, к счастью, обладая способностью различать сущности, умеют отличить признак свободы от признака несвободы, хотя испытывают при этом потребность во всё новых и новых свидетельствах. Подобно свободе, которая на самом деле никогда не приходит нагая, а только в облаке феноменов, лирическая поэзия тоже не приходит сама по себе, но только как творчество поэтов и при этом современных. Ни у свободы, ни у поэзии, как признака свободы, нет заслуг. Они могут быть только актуальными. Они могут быть только сейчас. Актуальность является признаком ещё одного феномена свободы, опосредованного существованием среднего класса, в котором она доходит до своей крайности, которую можно называть даже мимолётностью. Феномен свободы, равный лирической поэзии, – цветоводство. Цветоводство напрямую связано с занятиями, а часто оно было именно «отдельным занятием», [1] среднего, и удовлетворяло именно его потребности, хотя цветы кроме прочего «выращивали для садов придворных и других представителей высших слоёв общества». [2] Рынки цветов обеспечивали обрядность, коммуникацию и общую эстетизацию жизни, в которых испытывал средний класс потребность. «В некоторых частях Китая фруктовые деревья в цвету срубали, чтобы ставить в вазы для украшения купеческих домов к Новому году, такие деревца преподносились в подарок, чтобы продемонстрировать «целенаправленную трату ресурсов», — срубивший дерево не дожидался, когда оно начнёт плодоносить». [3] И это древний обычай. Пример фруктового дерева возникает в контексте эстетического соперничества Европы и Азии, — «наслаждение» «яствами и цветами было распространено на Востоке даже больше, чем на Западе», [4] – и следовательно, противоборства свобод, но, если признать, что выращивание и любование цветами было признаком свободы, то цветы, как и лирическая поэзия указывают не только на мимолётность свободы, но и на её практическую бесполезность. Без свободы нельзя жить, но её нельзя есть. Часто это обстоятельство используется как аргумент против свободы – мол, и ни к чему. Зато бесполезность свободы позволяет с большей надёжностью отыскивать её признаки. Бесполезны поэзия, цветы и, например, самопожертвование. Но актуальны. А яства, haute cuisine, [5] которые упоминаются в связи с цветами, хотя и мимолётны и бесполезны, но всё-таки в большинстве своём съедобны, к этому назначены и часто полезны. Контрреволюции приходят под знаком яств. Революции – цветов.

[1] Джек Гуди. Похищение истории. Москва. Весь мир. 2015. Перевод О.В. Когтевой. Страница 169-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 170-я.

[5] Здесь же, страница 169-я.

Молчание сущностей

Понедельник, Август 8th, 2016

Pol Blum. Nauka udovol'stviaСпособность человека различать сущности не только роднит его с животными, поскольку животные самым очевидным образом различают их, но роднит на основе разумности, ведь мы относим способность различения сущностей к способностям интеллектуальным. Тот, кто не различает сущности, не обладает умом. С животными нас роднит и то обстоятельство, что обладая указанной способностью, человек не умеет различать все существующие сущности по той причине, что просто с ними не знаком. Они не входят в круг его интересов. Но человеку достаточно бывает краткого знакомства с сущностью, чтобы впоследствии выделять её из других сущностей. Люди без труда отличают яблоко от сливы, да что там, яблоко от груши, яблоко от яблока, хотя это всё трудно различимые вещи, скрытые в другой, объединяющей их сущности плодов. Какие-то сущности требуют более тщательного к себе отношения, даже, например, образования, хотя ссылка на него не вполне корректна, поскольку образование состоит из обучения тому, чтобы различать не одну сущность, а многие и многие, каждая из которых не так уж и сложна. Сложность образования состоит в объёме информации, который ему сопутствует, а не в сложности различения сущностей. На стыке знания и незнания, а вовсе не способности различения сущностей, возникают как раз феномены, которые заставляют человека делать вид, что он знает, хотя не знает, и в более редких случаях наоборот – не знает, хотя знает. В обществе существует потребность в том, чтобы сущности затушёвывать, искажать, подменять, изменять или не замечать. Однако эти человеческие хитрости не влияют ни на собственные способности человека, ни, конечно, на сами сущности. Сущности можно принимать на веру. Все случаи внушения сущностей основаны на том, что человек доверяет определение сущности сторонним лицам, например, критикам, экспертам, авторитетам, которые не только освобождают нас для текущих занятий, но и подчиняют себе. Ведь мы им доверили, и наше доверие нас обязывает, кроме прочего, помалкивать. Мы ответственны за тех, кому доверили. И отвечаем за своё доверие. Отказывать в доверии нелегко. К тому же оно может быть сложным, перекрёстным, эксперты доверяют друг другу, доверяют чужим умозаключениям, которые в свою очередь основаны на решениях ещё каких-то людей, целого профессионального сообщества. Надо довериться себе, а попробуй! Про себя они сущности знают. Случай с подделкой картин Вермеера Дельфтского, считающийся образцовым для критики сущности, на самом деле доказывает именно существование сущности: любой человек, которому бы дали посмотреть подлинные картины художника и подделки, легко бы отделил подделки, не как подделки, конечно, а как сущностно иные, другие, совершенно непохожие на картины основного собрания произведений художника. «Почему подделка радует нас куда меньше подлинника?» [1] Неправильно поставлен вопрос. Поддельный Вермеер наверняка способен приносить радость. Нас радует то, что мы сохраняем способность различать сущности даже под внешним давлением. Хотя при этом молчим. Животные тоже молчат.

[1] Пол Блум. Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим. Перевод Антона Ширикова. Москва. Аст. Corpus. 2014. Страница 144-я.

Нажми на кнопку

Понедельник, Август 8th, 2016

Sofia Nartova-Bochaver. Chelovek suverennyjРаспад большого человека, возникновение маленького человека, а затем возрождение большого – это не обязательно события, которые происходят в истории человечества, но обязательно — в жизни человека. Человек то расширяет, то теряет пространство. «Эволюция человеческого бытия  и его осознания происходит в последовательности от синонимичности существования человека и мира к возведению границ между ними и затруднению диалога и, наконец, — к необходимости включать часть «иного» в структуру бытия человека и договариваться с тем, что осталось за его границами». [1] Деятельный человеческий ум не останавливается, однако, на констатации этого факта, но стремится к тому, чтобы получить возможность уменьшать и разлагать пространство другого человека, заново увеличивать и слагать его на заданных условиях, а сложив и увеличив, иметь возможность пересмотреть и перестроить, возможность, которую обещает не только процесс «установления контакта с миром», но и существование механизмов «защиты от этих контактов, если они избыточны; и то и другое реализует авторскую позицию субъекта по отношению к бытию», [2] при том что бытие – это другие. Ясное осознание целей и инструментов, при помощи которых они достигаются, выдаёт в авторе не обычного человека, который, конечно, и цели ставит, и пользуется психологическими инструментами, но профессионала. Увеличение и уменьшение пространств не обыденные процессы, а технологии. Люди неучёные могут иметь в виду только то обстоятельство, что их пространство можно разрушить, — в первую очередь разрушить, а не восстановить, поскольку в любом виде деятельности ломать легче, чем строить, — действиями, которые они не будут воспринимать как враждебные, вообще не будут их воспринимать как действия, поскольку с обычной точки зрения они ничтожны, а если будут, то не смогут доказать их враждебность, не поднимая себя на смех. Взгляд, прикосновение, слово – не нотация, а одно единственное слово, — ничтожная ситуация, электрический разряд, радиосигнал, звук – и пространство человека рассыплется. Если методы психологии – это технологии, а основной принцип технологий состоит в том, чтобы минимизировать стимул, но выдать максимальный результат, при том, что идёт общий научный и технический прогресс, то разрушительные воздействия, которые испытывает человек, несоразмерно малы по сравнению с теми следствиями, к которым они приводят. Поскольку психологов на всех не напасёшься, следует предположить, что значительная часть психологических воздействий автоматизирована и роботизирована, и этого всем нам хватает. Проблемы начинаются тогда, когда психолог является нам во плоти. Но не исключено при этом, что это могут быть и чужие проблемы, которые кто-то перекладывает на нас, например, общество вообще. И решаться они будут не при помощи одаривания счастьем и полнотой бытия, а прямо противоположными способами, например, при помощи «обособления» в психологическом, конечно, смысле. [3] Прошивание внутреннего и внешнего мира, то есть человеческого пространства, нитями стимулов и отзывов, делает психологов, несмотря на сопутствующий гуманистический бэкграунд, одними из самых жестоких людей, которых когда-либо рождала русская земля. А уж она рождала…

[1] Софья Нартова-Бочавер. Человек суверенный: психологическое исследование субъекта в его бытии. Санкт-Петербург. Питер. 2008. Страница 36-я

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

Разум встречается с ужасом

Воскресенье, Август 7th, 2016

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyВстреча с рациональностью есть встреча с ужасом. Хорошая новость при этом состоит в том, что встреча с ужасом всегда представляет собой встречу с рациональностью. Если смотреть на их встречу со стороны. С ужасом возможен контакт на уровне разума. Первичным элементов, впрочем, выступает рациональность, которая принадлежит германцам. Ужас принадлежит природе, проявляющейся в бессмыслице, безумии, в непознанном, а также в тех народах, которые живут с природой в ладу. От рациональности, хотя она всегда начинает первой, не только не стремятся отказаться, но и не могут, поскольку германцам придётся тогда отказаться от самих себя. Когда они становятся на край пропасти, готовясь совершить прыжок из своего разумного состояния в другое, разум говорит им «нет». Они всегда остаются, но разум их мимикрирует. Разум как это ни удивительно может бить в барабаны, насаждать представление о своей силе, а может принять облик тихой спокойной «экологически чистой», как бы согласившейся с поражением, жизни. Встреча ужаса и рациональности может проявляться как противостояние властных семейств, обладающих «монополией на знания, машины и оружия», [1] и народа, который в связи с достижениями прогресса обречён вести «бессмысленную» и «бездеятельную» жизнь, [2] тем более бессмысленную, что изобретены искусственные продукты питания. Властные семейства получают монополию на производство источников жизни. Опасность этой ситуации состоит в том, что бессмыслица – это проявление природы. Отнимая у других смысл существования и полностью присваивая рациональность, элита провоцирует ужас. И он не замедляет явиться в виде бунтов вполне осмысленных, поскольку вызываются они требованием смысла. Рациональность тогда отказывается от маски прогресса и становится практичностью, делает «практические выводы», [2] направляя свою силу то против «учёных», то против «самодовольного крошечного верхнего слоя технократов, поборников прогресса, которые наслаждаются торжеством человеческого духа над варварской природой и без всякой полезной цели внедряют свои изобретения в жизни», [3] назло «счастью многих людей, желающих продуктивно использовать свои духовные и физические силы в соответствии с собственными потребностями и целями». [4] В другом случае рациональность обретает облик военной экспансии, вызывая ужас Уральской войны и получая иррациональный ответ уральских народов, обладающих «секретным оружием», и природы, их союзницы. В третьем – вид колониальной экспансии, стремящейся к изменению природы не военными, а якобы только культурными, цивилизационными способами, которые тем не менее вызывают последствия ещё более ужасные, чем война. Понятно, что в этих условиях, когда ответ природы на вызов рациональности столь ужасен, возникают группы капитулянтов, готовые жить, подчиняясь требованиям только природы, а не разума. Но разум не уступает им, проникая в них, помогая «выдерживать противостояние с природой, пребывающей внутри человека и вне его, выдерживать сознательно, а не бессознательно, активно, а не пассивно». [5] Обратившись, правда, на этот раз в наивного и открытого земледельца.

[1] Фолькер Клотц. «Горы моря и гиганты» Альфреда Дёблина. – Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург. Издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 11-я.

[2] Здесь же, страница 12-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 15-я.