Archive for Август, 2016

Край призраков

Вторник, Август 30th, 2016

Jack Goody. Pohishenie istoriiПризрак абсолютной власти бродит по Европе. Впрочем, так говорить не совсем правильно: на деле призраков три – персидский, турецкий и китайский. В один призрак их соединяет вовсе не то обстоятельство, что они призраки восточные, а то, что все они появились после военных европейских побед, а затем развились усилиями писателей. Персидский призрак появился после греко-персидских войн; турецкий – после битвы при Лепанто; китайский – после военных, в первую очередь британских, побед девятнадцатого столетия. Войны сопровождались неблагоприятными для побеждённого изменениями в экономической обстановке: в случае с Турцией «атлантические державы стали получать дополнительные ресурсы из Нового Света, повлиявшие на их экономику», и в связи с этим в Стамбуле стало значительно больше «тирании», хотя незадолго перед тем империя «производила» на европейцев «впечатление дивного порядка». [1] Победы вряд ли породили призраков, если бы побеждённые не хранили мощные экономические предприятия, которые, с точки зрения европейцев, не могли существовать без поддержки государства. Так Турция, подобно Персии, развивала, поддерживала и оберегала систему трансконтинентальных торговых путей. Китай в свою очередь питал идею азиатского деспотизма высокоразвитой ирригационной системой, возникшей в долинах рек, «поскольку считалось, что организация таких масштабных совместных действий возможна только под руководством сильной центральной власти. Организация такого рода охватывала также различные виды ремесленной деятельности, связанные с постройкой городов, мануфактурами и обменом, включая распространение грамотности». [2] Грамотность, надо заметить, высокий уровень образования и развития культуры, поскольку они связаны с открытой и направленной деятельностью государства, почти всегда питают призраков деспотизма. Государство, если оно обеспокоено существованием этих призраков, должно скрываться и маскироваться, несмотря на то что «идея азиатского деспотизма совершенно не соответствует действительности» [3] и покоится «на невежестве и предубеждении», [4] а точнее, на новом, ещё не притупившемся чувстве военного и экономического превосходства его противников. Может быть, и на чувстве вины, но это только предположение. Китайские государи хорошо знали, что тот, «кто теряет поддержку народа, теряет страну». [5] А «такая поддержка напрямую зависит от добродетельности правителя. Необходимость заручиться поддержкой народа предполагает некий вариант консультационного процесса, а совсем не автократическое правление. Правитель обязан помогать народу вести «процветающую и счастливую жизнь», и именно этого требует мандат, полученный им от Небес». [6] Разумеется, на другой стороне материка писатели выражали совершенно другую точку зрения. Они как раз считали, что в восточных государствах «лишь один человек является властителем, а все остальные – его рабы или слуги»; там нет «наследственной знати», «частной собственности», которые в своё время рассматривались как «инструмент защиты людей и их земных благ»; [7] а имущество людей «в любой момент могло быть конфисковано», и «такое отсутствие безопасности» стало важным источником призрака, «в противоположность европейскому феодализму, уважающему личную собственность человека». [8] Не поощряй европейскую литературу. Не проигрывай.

[1] Джек Гуди. Похищение истории. Перевод О.В. Когтевой. Москва. Весь мир. 2015. Страница 143-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 145-я.

[4] Здесь же.

[5] Конфуций, цитата. — Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 141-я.

[8] Здесь же, страница 142-я.

Вещество

Понедельник, Август 29th, 2016

Jack Goody. Pohishenie istoriiСвобода – это вещество. В пользу этого утверждения говорит факт предоставления в 836 году герцогами Ломбардскими «необычной свободы путешествовать» [1] жителям Амальфи. «Амальфианцы быстро воспользовались предоставленной свободой, извлекая из неё значительные выгоды при торговле», [2] которую вели со всем Средиземноморьем. «Итальянские города, пользуясь поддержкой правительства Ломбардии, возродили часть торговой сети, ориентированной на Восток и Византию». [3] Представляется, что герцоги извлекли из запасников один из основных видов вещества, передали его жителям, те обратили его в богатство, часть из которого, было возвращено герцогам в виде поддержки – в виде «вклада купцов в поддержку существующих режимов». [4] В течение какого-то, на самом деле очень длительного, периода времени, которое предшествовало предоставлению свободы, герцоги сумели сделать значительные запасы свободы. В неблагоприятных условиях, когда Запад, а Ломбардия — это Запад безусловный, переживал упадок, в том числе недостаток свободы, который проявился, кроме прочего, в «сокращении пространства для интеллектуального поиска». Не одобрялось, например, «преподавание философии». «Во многих случаях следствием» ограничений «стало уменьшение знаний», особенно заметное в области медицины, [5] и тому подобное. Помня, однако, о практицизме жителей Запада, трудно поверить, что это сокращение свободы было только процессом для себя, а не было ответом на ухудшение условий обитания, хотя сейчас установить связь между ухудшением преподавания философии и внешними завоеваниями уже не так просто. В экономике связь между свободой и необходимостью заметнее: «желание избавиться от налоговых тягот побуждало крестьян искать поддержки у крупных землевладельцев, которые, получая арендную плату, брали на себя ответственность за все налоги. Сами землевладельцы из тех же соображений, связанных с налогами, склонялись к альянсам с германцами», то есть с завоевателями. «В перспективе ненавистные налоги исчезли, а их место заняла арендная плата и услуги, оказываемые на территориальной основе. Разумеется, всё это произошло не моментально», [6] но первые попытки обменять налоги на личную, как впоследствии выяснилось, свободу, землевладельцы предприняли за триста лет до того, как правительство Ломбардии предоставило жителям Амальфи право путешествовать. Другими словами, оно вернуло своим подданным свободу, которую они в поте лица своего накапливали в течении трёх веков. Всё эта скаредность переживается теперь как упадок и хороша заметна на фоне свободы Востока, бывшего востока империи, который наслаждался свободой путешествий и торговли со всеми частями света, среди которых «Западная Европа находилась теперь «в конце очереди». Если её потребности в предметах роскоши с Востока, в восточных специях, тканях, благовониях и керамике уменьшилась, то для сбыта этих товаров существовали и другие рынки». [7] Экономя на роскоши, Ломбардия накапливала свободу, которую однажды смогла обменять на всё, что хотела. Да хотя бы на «бронзовые двери» [8] для своих соборов, которые были сделаны в Константинополе. Обратила свободу в силу.

[1] Джек Гуди. Похищение истории. Москва. Весь мир. 2015. Перевод О.В. Когтевой. Страница 110-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страницы 110-я и 111-я.

[4] Здесь же, страница 111-я.

[5] Здесь же, страница 106-я.

[6] Здесь же, страница 113-я.

[7] Здесь же, страница 109-я.

[8] Здесь же, страница 111-я.

Возвращение оболочки

Пятница, Август 26th, 2016

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyВ полностью одушевлённом мире трудно с продуктами питания. Но трудно только для человека, который привык жить в мире, растянутом между между одушевлённым и неодушевлённым. Он привык к тому, что неодушевлённое есть можно, только  одушевлённое — нельзя. Точнее, можно, но сложно, поскольку нужно помнить не только о том, как добыть и приготовить пищу, но и об её отношении к себе, ведь пища, её душа, могла жестоко отомстить. Развитие человечества шло одновременно с изгнанием души из всего, что можно есть. И что можно пустить в дело. Так спокойнее и безопаснее. И в общем привело к тому, что душа осталась только у человека, хотя душу удавалось изгонять даже из людей, например, из рабов и врагов. Процесс может идти вспять. При этом всё, что наполняется душой, лишается тела, поскольку это тело нельзя использовать в утилитарных целях – его нельзя съесть, обратить в рабство, сделать своей собственностью, продать и тому подобное. Когда «исполненная боли и томления душа погружается в плоть», например, «ужасных безумных гигантов, называет их своими братьями», то они, гиганты, «умирают добровольно», [1] то есть лишаются тел. Бездушные гиганты были сотворены человеком раз-одушевлёнными в утилитарных целях, но, когда им была имплантирована душа, они для этих целей своё существование прекратили. Однако это всё страдания, порождённые двухполюсным миром, в мире многополюсном нет деления на культуру и природу и нет – в идеале – пищевых запретов, хотя питание есть. Проблема здесь решается не за счёт того, чтобы поделиться пищей с богами, поскольку это уже означает перевод пищи из природы в культуру, но за счёт разделения пищи на сущность, то есть душу, и не-сущность, то есть оболочку. Оболочка не равна телу, она в отличие от тела, с душой мало связана: съедая оболочку, человек душу не повреждает, но часто даже освобождает, давая ей возможность найти себе другое, лучшее тело. Оболочки равны друг другу. И всё равно, что есть. Оболочки при этом всегда здесь, рядом с нами, даже если мир уже разделён на культурный и природный. Одна мысль о возрождении многополючного мира приводит к возрождению представления об оболочке, то есть того, что скрывает единую, например, мужчины и женщины сущность. Если «расколошматить всё, что в них», женщинах, «есть сладенького, тщеславного, мелочно-склочного, пикантного», — оболочку, если, другими словами, «выбить их ядовитые зубы», [2] то выявится «простое элементарное животное, ещё одна порода человека – человек-женщина», «особая женская натура», [3] которая вопреки термину есть человеческая душа. Подобную операцию можно проделать и с мужской оболочкой – с так называемыми мужскими «любящими натурами», «смешными и придурковатыми», [4] – и привести их к общей человеческой сущности, нетелесной и нематериальной. Человеческая оболочка имеет здесь социальный характер. Зато тело освобождается для последующего полезного применения.

[1] Альфред Дёблин. Заметки к «Горам морям и гигантам» (1924) — Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург. Издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 48-я.

[2] Здесь же, страница 49-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

Я — эпос

Четверг, Август 25th, 2016

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyСистема координат, в которых пребывает человек. Но пребывает снаружи. То, что человек — гипотеза, возможно, некто иной. Или нечто иное. Поскольку человек есть битва, история, эпос, а значит, человек есть герой в своём героическом пространстве и эпическом времени. На одной стороне этой системы находится «Я». «Я» не связано со свойствами личности напрямую, если вводя «Я» в роман, как если бы это был мир, автор может противиться «включению в роман личностного». [1] Личность и «Я» разведены по разным углам: «Я» — это, скорее, «голос массы – подлинного и естественного эпического героя», [2] личность – это отдельная личность, или «ничтожность», поскольку «Я» выступает «против моей ничтожности». [3] Эпос, то есть битва, связывает «Я» и «ничтожность». В более лапидарной форме «Я… есмь… ничто». [4] «Я», или Никто, оно же Масса, выступает против Личности, или Ничто, оно же Ничтожность. Ни «Я», ни личность не связаны с полом. Мужчины и женщины находятся на одном полюсе, поскольку различия между ними мизерны. Они противостоят не друг другу, а третьему, четвёртому «переменчивым» вариантам человека, которые образуются только к концу истории. Время битвы – глубокое будущее. Прошлое отменяется желанием «отвлечься», не «писать ничего исторического»; настоящее – требованием дистанции, необходимой для эпоса. «Значит, будущее». [5] Другими словами, время не существует, поскольку существует только в одной, из положенных ему трёх, гипотетической форме будущего. Но будущее – это не время, а пространство: «роскошное поле для моей деятельности и фантазии». [6] На вопрос «когда» нужно отвечать поэтому, «в поле». А поскольку поле безмерно, — в физическом смысле оно равняется всей поверхности планеты и может быть с научной точки зрения представлено, но в ум человеческий не помещается, — на вопрос «когда» следует отвечать «везде». Так локализовано будущее. Будущее помещено в Природу, которая не есть ландшафт, Природа больше Будущего. Природу нельзя наблюдать. «Мир», а это один из синонимов Природы, «существует не затем, чтобы на него глазели». [7] У природы нет наблюдателя, в отличие от поля. Природа – это тайна. Она никому не доступна: «я замечал, что не только я сам не имею никакой установки по отношению к природе, но и другие, коим несть числа». [8] То, что природа больше поля, возможно, связано с тем, что в природе присутствует Бог: «что-то от Бога в ней тоже есть». [9] А значит, есть и в авторе, который однажды «сложил оружие перед сидящей» в нём «автономной силой», понимая, что «эта сила» им «воспользовалась». [10] Признавая, следовательно, что он не автор. Природе противостоит Город, который, возможно, является ипостасью «Я», тогда Природа — личности. Оружие Города – изобретательность. Оружие природы – тайна. Система координат внутренняя.

[1] Альфред Дёблин. Заметки к «Горам морям и гигантам» (1924) — Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург. Издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 46-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 42-я.

[4] Здесь же, страница 41-я.

[5] Здесь же, страница 42-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 41-я.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же, страница 44-я.

[10] Здесь же, страница 45-я.

Сущность есть движение

Суббота, Август 20th, 2016

Pol Blum. Nauka udovol'stviaСущность искусства – сообщение, возникающее в условиях, когда использовать иные средства коммуникации, невозможно. Дети, пока не овладеют языком, рисуют. Поют птицы, не обладающие членораздельной речью. И конечно, обращаются к искусству гении, поскольку нет способов передать их сообщение иначе. Сообщение движется, движется и сущность. «Трёхлетние дети называют свои рисунки исходя из того, что собирались нарисовать», [1] а не из того, что нарисовалось. Изображению предшествует движение смысла, которое понимается как «история рисунка». [2] Признаком движения выступает несоответствие изображения названию, — а ребёнок назвал «самолётом» некое «цветное пятно», [3] — поскольку изначальный смысл, который ребёнок намеревался передать, если объяснять его словами, не совпадает с общепринятым смыслом этих слов. Наше представление о самолёте не соответствует цветному пятну, которое ребёнок нарисовал, но «самолёт» юного художника не имеет отношения к нашему представлению тоже. Соединение не произошло. Но это движение «касается рисунков, созданных другими людьми». [4] Сообщение не равняется картине, даже если в техническом отношении картина безупречна, оно вложено в картину дополнительно. Но, чтобы понять его человек должен сделать встречное движение. Люди независимо от возраста и особенностей культуры понимают изображённое и отличают его, кроме прочего, от прототипа. Антропологи, которые находили «примитивные племена, не способные понять, что такое изображение, потому что никогда их не видели», [5] оказались сказочниками. Люди могут воспринимать музыку и наслаждаться ею, за исключением только тех, кто получил особую травму мозга. [6] Основанием нашего понимания музыки и изобразительное искусство служит то очевидное обстоятельство, что нам свойственно создавать и воспринимать искусство, что искусство есть наша функция. Сложность восприятия возникает тогда, когда необходимо понять отдельное произведение искусства, которое как часть искусства вообще, конечно, понятно нам, живым существам вообще, но может быть не понятно нам, поскольку несёт ещё и свой особый смысл, а мы — своё частное послание. Произведение искусства — не односторонняя передача сообщения, а соединение. Отсюда происходят второстепенные его коннотации. Заслуга художника – это заслуга связиста. То, что искусство соединяет два встречных сообщения, хорошо видно на примере творчество австралийских шалашников, птиц, самцы которых украшают свои постройки, «своеобразные шалаши»,  яркими вещицами – «ягодами, ракушками, цветами». [7] Шалаши при этом являются произведениями чистого искусства, они не являются гнёздами. Самки выступают «жестокими и привередливыми критиками», [8] способными к разрушающим или поддерживающим высказываниям, которые указывают на то, что они обладают посланием. Художники и зрители разделены по гендерному признаку, но сути соединения это не меняет. Между птицами возникает материальный обмен, который овеществляет сообщение, но не подменяет его, хотя и приводит к тому, что «жизнь успешного самца шалашника во многом напоминает жизнь Пабло Пикассо», [9] а неуспешного оставляет при своём. Неподвижном. Не обладающем сущностью. При сообщении, которое не удалось передать.

[1] Пол Блум. Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим. Перевод Антона Ширикова. Москва. Аст. Corpus. 2014. Страница 163-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 154-я.

[6] Здесь же, страница 146-я.

[7] Здесь же, страница 157-я.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же, страница 158-я.

Музыка животных

Пятница, Август 19th, 2016

Pol Blum. Nauka udovol'stviaСущность необходима, но бывает при этом так велика, что человек вынужден ограничивать её, чтобы использовать хотя бы какую-то часть этой сущности. Так велика музыка. Для людей, стремящихся определить сущность музыки, характерны, поэтому, исключающие суждения: это не музыка, это не музыка. Или, в более мягкой форме: эта музыка недостаточно хорошо исполнена. Форм подобных суждений очень много. «Музыка – исключительно человеческое удовольствие» [1] – одно из них. Но музыка не только человеческое, но и нечеловеческое удовольствие, в том смысле, что оно принадлежит и другим живым существам. Противоположное суждение основано на узком понимании сущности музыки, из которой исключена музыка, исполняемая животными, птицами и насекомыми. Звуки, издаваемые живыми существами, имеют все свойства музыки как в физическом отношении, так и в организационном: животные поют, стрекочут, отбивают ритм, знают тоны, могут составлять ансамбли, устраивают концерты и то, что мы назвали бы вечеринками. Согласиться с этим нелегко, ведь ещё недавно не считались музыкой феномены, без которых теперь музыку не представить, например, фольклор, не только дальних континентов, даже народов европейских. Музыка животных, — а с этим согласиться ещё сложнее, — указывает на разумность живых существ, не на некоторые начатки разума, а прямо на разум, социальную организацию и, кроме прочего, язык. «Язык и музыка основаны на правилах и рекурсивны, опираются на ограниченный запас блоков», «позволяющий составлять потенциально бесконечное число иерархических структурированных последовательностей». [2] Предположения, что музыка «совершенно не годится на роль коммуникационной системы, так как неспособна передать даже простейшие суждения», а так же, что «мы чаще наслаждаемся в языке тем, что сказано, а не тем, как именно сказано», [3] имеют, по-видимому, задачу предостеречь от связи звуков, издаваемых животными, с разумом. Но музыка используется в коммуникации, часто утилитарной, от боя тамтамов до пения военных горнов, и наслаждаемся мы в языке не только тем, что сказано, но что сказано в связи с тем кем сказано, как сказано, при каких обстоятельствах. Музыка основана на «эволюционно развившихся раньше участках мозга. В биологии новое всегда происходит из чего-то старого». [4] А старое – это мы, животные. Музыка связана с движением. «Песни и танцы – идеальный инструмент тимбилдинга», [5] и не только небольшой команды, но часто сверхбольшой – поколения и даже общества в целом. Животные поют и танцуют. Танцы выдают общество. Выстраивая общество человек никогда не применяет один исключительный инструмент. Если он использовал музыку, значит он применил язык, движение, изображение и запахи, то есть использовал все средства, которые есть в его распоряжении. Человек никогда не отказывается от использования инструмента, если тот находится в его распоряжении. Человеческие свойства без труда переносятся на животных, если мы признаем то, что называем звуками живой природы, музыкой. Пение сверчка – разум, язык, общество.

[1] Пол Блум. Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим. Перевод Антона Ширикова. Москва. Аст. Corpus. 2014. Страница 145-я.

[2] Здесь же, страницы 146-я и 147-я.

[3] Здесь же, страница 147-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 148-я.

Вторжение в метаморфоз

Четверг, Август 18th, 2016

Gaston Bashlyar. Poetika prostranstva«Иногда мечты опускаются в неопределённое прошлое, в прошлое, освобождённое от всех привязок ко времени, на такую глубину», [1] где воспоминания ничем не могут помочь. «Мы начинаем сомневаться в том, что мы жили там, где мы жили. Наше прошлое — неведомо где, все его места и даты пронизаны ирреальностью. Мы словно оказались за гранью бытия». [2] Но именно «словно», потому что у нас есть свидетельства помимо воспоминаний, где мы жили, что мы делали, и мы только прикасаемся к ирреальному, оставаясь на стороне реальности, в «Провансе», в краю, «где всё имеет чётко обозначенные контуры». [3] Мы стоим на границе, но только с одной, с геометрической стороны. Хотя «странная ирреальность примешивается к реальности воспоминаний, находящихся на границе между нашей личной историей и неопределимой предысторией», [4] обещает пространства, недоступные какому-либо инструментальному контролю или свидетельству. «На пороге нашего пространства, до наступления нашего времени, царит неустойчивость, бытие то возникает, то прекращается. И реальность, присущая воспоминанию становится призрачной». [5] Неустойчивость можно описать как кипящий метаморфический вакуум — мир, в котором постоянно возникают и исчезают метафоры, понимаемые реалистично настроенным разумом как ничто. Тем не менее, мы надеемся, что из этого мира можно что-то извлечь, например, восстановить «тембр голосов», интонации голосов дорогих для нас людей, «резонансы», характерные для милых нам, но исчезнувших пространств. [6] Мы не можем прибегнуть здесь ни к помощи историков, ни физиков. «Тут вся надежда на поэтов: когда воспоминание оказывается предельно скупым, только они способны оставить свидетельства, отличающиеся утончённым психологизмом». [7] Речь здесь не идёт о благом пожелании, но о способе, с помощью которого можно добыть образы из нашей личной предыстории. «Образ располагается на границе реального и ирреального, он создаётся совместным действием функции реального и функции ирреального», [8] или, поскольку функции не могут существовать вне действующих субъектов, создаётся поэтами, которые иногда выходят из метаморфического вакуума, чтобы реализовать их в геометрическом мире. «Тут», на границе, «и поэт, и мечтатель неожиданно создают такие строки, которые иной метафизик бытия создал бы после долгого раздумья». [9] Другими словами, находят нечто, имеющее практическую, если не сказать утилитарную ценность. Но их находки при этом имеют немного значения до тех пор, пока не находят себе пару в творчестве другого поэта: «когда обнаруживается сходство между двумя причудливыми образами, созданиями двух разных, мечтающих в одиночку поэтов, кажется, что эти образы усиливают друг друга». А усиление происходит через взаимное подтверждение: «сближение двух неповторимых образов – это в каком-то смысле дополнительное подтверждение установленного факта. Образ перестаёт быть немотивированным. Свободная игра воображения – уже не анархия». [10] Вместе с поэтами в свободный мир метафор проникают логические построения и технологии. Смерть лирической поэзии неизбежна.

[1] Гастон Башляр. Поэтика пространства. Перевод Нины Кулиш. Москва. Ад Маргинем Пресс. 2014. Страница 108-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 100-я.

[4] Здесь же, страница 109-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 111-я.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страница 109-я.

[9] Здесь же, страница 108-я.

[10] Здесь же, страница 110-я.

Странное дело

Среда, Август 17th, 2016

Gaston Bashlyar. Poetika prostranstva«Странное дело: пространства, которые мы любим, не всегда хотят оставаться замкнутыми!» [1] Пространства делятся на замкнутые и, значит, любимые, и открытые, не имеющие стен, границ, края – пространства нелюбимые. Возможно, это связано с тем, что то, что не имеет границ, не может быть нашим, и мы не можем его полюбить. То, что мы любим, ограничено. Когда мы говорим «бескрайние пространства» — это значит, мы говорим: «Мы вас не любим!» Местоимение «мы» мы используем вслед за автором как синоним наблюдателя, но при этом, поскольку мир, который он описывает, имеет два равнозначных полюса, всё в нём двоится, наблюдателя два – «мы» с одной стороны, с другой — пространства, которые тоже наблюдают. У пространств есть чувства и разум, в чём легко убедиться, когда нам бывает нелегко согласиться с «мы», наблюдающими за пространствами, которые населяем мы. В этом случае мы — мыслящая часть пространств, хотя глядя на пространство изнутри, не всегда возможно понять, что мыслит. Кажется, что мыслит всё. Но пространство не только мыслит и наблюдает за наблюдателем, но чувствует — оно может не хотеть его любить, выражая это в своём стремлении к тому, чтобы открыться, или даже просто его не любить, пребывая всегда открытым или, что то же самое, безграничным и бескрайним. Однако, когда речь идёт о доме родном нам не остаётся ничего другого, как только присоединиться к «мы», слиться с ним. Обычно дом любит нас. И нас и их. И любит значительно сильнее, чем любим его мы. Но мы понимаем это только тогда, когда покидаем его. Или ещё позднее, когда «даём оценку прошлому» и выясняем, что «недостаточно глубоко прочувствовали жизнь в старом доме, когда жили там: эта догадка, похожая на раскаяние, пробуждается в душе, поднимается из глубин прошлого, захватывает нас целиком». [2] Нам кажется, что мы могли бы соответствовать его любви: «насколько лучше мы сумели бы сейчас пожить в том старом доме!» [3] Но мы ничего не делаем — у нас нет ничего, кроме раскаяния в своей нелюбви. Однако дом может нас хотеть не любить. Не разные дома, один и тот же дом может любить нас и может, не то что бы не любить, но хотеть не любить. Тогда «дом растёт, расширяется». [4] Дом открывается, становится прозрачным и невесомым. Он освобождается от «утилитарной геометрии», у его «гранита вырастают крылья», а ветер, наоборот, становится «твёрдым, как потолочная балка». [5] И тогда нам, если мы хотим остаться жить в этом доме, «нужна мечта большей эластичности, мечта с более расплывчатыми очертаниями», [6] так мы думаем, будто способны на такую мечту. А мы не способны, ведь мы не остались. И не смеем более скрывать от себя, что сожалеем о том, что любили.

[1] Гастон Башляр. Поэтика пространства. Перевод Нины Кулиш. Москва. Ад Маргинем Пресс. 2014. Страница 103-я.

[2] Здесь же, страница 106-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 100-я.

[5] Здесь же, страница 102-я.

[6] Здесь же, страница 100-я.

Материя судьбы

Вторник, Август 16th, 2016

Aaron Gurevich. IndividСудьба состоит из судеб. Подобно тому как смысл состоит из других смыслов. Часть судеб входят в судьбу по праву рождения человека – судьбу составляют судьбы родителей, дедов, братьев; по праву жительства – это судьбы друзей, земляков или чужаков и по праву обладания судьбой – судьбы тех, кого человек встретил за пределами рода. Структурно судьбы героя и обычного человека равны, отличие между ними состоит в том, что герой свою судьбу создаёт сам, часто судьбу обычного человека, доставшуюся ему как и всем прочим от предков, от родины, от хода жизни, разрушая. Героев преследует конфликт, который как раз должно понимать как конструирование судьбы, вырезание её из системы родовых связей: «неслыханные злодеяния, резня между сородичами, вероломство лежат в основе сюжетов» многих «героических песней», но тот, кто совершает их «умирает со славой». [1] Судьба, которая строится сознательно, требует сознательного отношения к элементам, из которых она будет состоять. Отсюда особое отношение героев к «верности», «долгу», «предательству», поскольку они являются веществом, которое связывает судьбу героя и судьбы людей, решивших присоединиться к ним, а также к жертвоприношению, которое совершают люди, решившие принести свою судьбу на алтарь чужой судьбы без остатка. Несмотря на то, что германская героическая судьба рациональна, в ней достаточно элементов, которые не осознаются как часть судьбы, хотя без них судьбы быть не может. По большей части это отсвет не дошедших до нас из глубокой древности судеб, отзвук ли, волна ли, не важно, но он здесь. Исследователь осознаёт его как рудимент изначального ритуала, то есть первых попыток осознания судьбы и построения её. Присутствие в героической судьбе неизбежных слоёв древних судеб, однако, не делает вопрос о свободе излишним. Внутри судьбы свободы нет, только кажется, что герой свободен, поскольку «не отделён от своей судьбы, они едины, судьба выражает внеличную сторону индивида, и его поступки только раскрывают содержание судьбы». [2] Герой становится её невольником, едва приступив к строительству, и остаётся им до конца, поскольку героев без судьбы не бывает. О не героях нам ничего не известно. Но свобода есть. Свою судьбу можно счастливо провести между судеб, конечно, «расчищая себе дорогу мечом», [3] даже если это судьбы королей. Иринг, «мужественный воин, опытный советник» тюрингского короля был подкуплен королём франков и сразил своего короля, но сразил и франка, а гибели избежал. Он стал пользоваться такой славой, что «именем его вплоть до наших дней», средневековых, «именуют так называемый Млечный путь на небесах». [4] История Иринга непонятна ни средневековому автору, ни современному: «Предатель своего господина в конечном счёте оказывается героем, слава которого бессмертна!» [5] Но присоединиться к восхищению германцев можно: судьба, которая должна была пойти на материал для королевских судеб, пустила их на материал для себя.

[1] Арон Гуревич. Индивид и социум на средневековом Западе: редакция 2004 г. Санкт-Петербург. Alexandria. 2009. Страница 80-я.

[2] Здесь же, страница 85-я.

[3] Здесь же, страница 81-я.

[4] Видукинд. «Деяния саксов», цитата. — Здесь же.

[5] Здесь же.

Древний германский смысл жизни

Понедельник, Август 15th, 2016

Aaron Gurevich. IndividГерманцы различали жизнь или то, что не подвластно человеческой воле, то есть стихию, и Судьбу, которая всегда проявляется как нечто рациональное, план, разрабатываемый человеком, реализуемый человеком, пусть часто губящий своего разработчика и исполнителя. Судьба германцев рациональна. Жизнь германцев бессмысленна, но только в том случае, если в ней нет плана. Судьба не подменяет собою жизнь, не все «деяния» германских героев «можно объяснить её вмешательством», [1] но этот тезис невозможно подкрепить примерами, он исключительно умозрительный, поскольку германский разум сосредоточен только на смысле, он видит смысл повсюду, то есть везде находит план, судьбу, и этими своими находками упивается. Жизнь имеет смысл – вот германское счастье, тем большее, что смысла может не быть. Примеры, которые приводят германские поэты, относятся исключительно к области рациональной, а примеры вызванные стихией пропускают за невозможностью привлечь их к героическому эпосу. Герой – тот, кто знает план и следует ему. «Судьба, жертвами которой падают герои, — не какое-то фатальное предначертание, избежать коего они не в силах, не рок, подминающий их волю, вообще не нечто внешнее по отношению к их воле и продиктованным ею решениям». [2] Начертали – исполнили — ответили — Судьба героев. Однако это самое общее представление о ней. Сложность заключается в том, что Судьба это не абстракция, а план реальный — политическое или военное мероприятие, пусть литературное, если это сюжет, — проводимый людьми, которые знали толк и в политике, и в войне, и в поэзии. Обязательная здесь ссылка на традицию есть ссылка на профессионализм: «повторяя подвиги древних», а сначала выслушивая древние песни, «герой приобщался к традиции, его деяния рассматривались на фоне этих «изначальных» героических поступков и тем самым возвеличивались, приобретая вневременное измерение». [3] Герой не только знает план, но исполняет его так, как надо. Как учили предки. «Аморальность», «антисоциальность» поступков героев, которых «не мучает совесть» из-за «безрассудных поступков», «неслыханных злодеяний», [4] возникают в уме современного читателя, который не видит плана, а главное, не может понять его с технической стороны. Читатель не воин, не политик, не поэт, в оправдание которого можно сказать, что «поступки героев», ушедшие на «более глубокий план бытия» были плохо понятны уже «в период письменной фиксации» героического эпоса. [5] Но пойми он его и вслед за средневековым слушателем, который «с жадностью и содроганием» внимал «такого рода песням», он испытал бы «самый сложный комплекс чувств», в котором, однако, не было бы «гнева или презрения» [6] к героям, совершавшим «поступки, которые в обычной жизни неминуемо бы поставили человека вне общества», то есть «великие и славные подвиги». [7] Но было бы наслаждение, вызванное доблестью дружинников, хитроумием конунгов, изяществом сюжета, а самое главное осознанием того, что в жизни не только есть смысл, но смысл, подвластный воле каждого.

[1] Арон Гуревич. Индивид и социум на средневековом Западе: редакция 2004 г. Санкт-Петербург. Alexandria. 2009. Страница 77-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 80-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 78-я.

[6] Здесь же, страница 79-я.

[7] Здесь же.