Archive for Июль, 2016

Неполнота в полноте

Четверг, Июль 14th, 2016

Gaston Bashlyar. Poetika prostranstvaВ доме есть «центры, где больше всего ощущается магия дома», те места, через которые устанавливается связь дома с другими домами, «центры, стимулирующие мечтательность», [1] под которой очевидно и понимается магия. Важнейшим из этих центров является тот, где человеку «грезится хижина, гнездо, укромные уголки, куда он мог бы забиться, как зверь  в нору». Здесь человек «живёт за гранью человеческих образов» в «сконцентрированной радости обитания». [2] Но там, где человек предельно защищён, он думает о хижине. «В общей комнате, освещённой лампой, возле которой отец, подёнщик и пономарь, по вечерам читает жития святых», находясь, следовательно, под защитой физических сил – это отец-подёнщик, Бога – это отец-пономарь и культуры – это отец-читатель, «мальчик погружается в свои первые грёзы»: ему «нравилось воображать», «будто мы живём в лесной чаще, в жарко натопленной хижине угольщика». «Наш дом заменял мне хижину», хотя в этом не было никакой необходимости, поскольку в доме он чувствовал себя защищённым от холода и голода и если и вздрагивал иногда, то «от полноты блаженства». [3] Магическая связь между домом и хижиной несомненно существует, но объяснение её через «функцию обитания», в том смысле, что в центре дома мы прикасаемся к «стержневому корню функции обитания», являющемуся нашему воображению в виде образа хижины, [4] не слишком убедительно. Противоречит образ хижины и чувству одиночества, в которое может быть погружено тело, но не мысль, а хижина оказывается выражением именно мысли: «отшельник один перед Богом», и это значит, что он уже не один – кроме него есть Бог. Поэтому «вокруг этого сконцентрированного одиночества сияет целая вселенная, полная благочестивых размышлений и молитв, особая вселенная вне большой Вселенной». [5] Следовательно, нельзя принять утверждение и о том, что «хижина – это противоположность монастыря», [6] поскольку она часть монастыря, мыслимого и мыслящего. «Хижина не может принять ни одно из богатств «мира сего», а значит, и всё то, что олицетворяет для мальчика отец. «Она ощущает свою одухотворённую бедность как счастье. Хижина отшельника – это прославление бедности. Последовательно отказывая себе то в одном, то в другом, хижина открывает нам доступ к абсолютности убежища». [7] Однако в этом случае оно будет невидимым, но хижина видна. Её видит грезящий мальчик. Её видят путники в лесу. Феномен видимости абсолютного убежища объясняется свойством смотрящего быть видимым, ведь хижина смотрит, подобно дому вообще — «дом – это око, глядящее в ночь». [8] А всё, что смотрит — сияет, поскольку «всё, что сияет, обладает зрением». [9] «Лампа светит, а значит, наблюдает», хотя «чем тоньше лучик света, тем проницательнее наблюдение». [10] Но этот лучик остаётся светом. Или сознанием. Когда у человека всё есть, он тоскует о том, что у него есть.

[1] Гастон Башляр. Поэтика пространства. Перевод Нины Кулиш. Москва. Ад Маргинем Пресс. 2014. Страница 74-я.

[2] Здесь же, страницы 74-я и 75-я.

[3] Здесь же, страница 75-я.

[4] Здесь же, страница 76-я.

[5] Здесь же, страница 77-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страница 80-я.

[9] Здесь же, страница 79-я.

[10] Здесь же.

Человек со свойствами

Среда, Июль 13th, 2016

Pol Blum. Nauka udovol'stviaСущность человека поверяется любовью, потому что «мы влюбляемся в индивидов, а не в грани личности». [1] Слово «индивид» замещает слово «сущность» каждый раз, когда нам необходимо подобрать для него синоним. «Если вы со мной из-за моего ума, богатства или красоты, а не из-за меня как такового, то наши отношения будут хрупкими». [2] Человеку не нравится, когда его любят за что-то, потому что за что-то не любят, а испытывают разные другие чувства, пусть самые лучшие, а любят ни за что. Или за сущность. В этом смысле сущность есть ничто, поскольку не определяется через свойства. Сущность определяется через количество: в каждом человеке этого ничто может быть больше или меньше. Любовь кажется, поэтому, иррациональным чувством, но только кажется, ведь, к сожалению, системы, отвечающие за романтическую любовь и привязанность, уже найдены. [3] Разумеется, и это важно для понимания любви как системы, существуют люди, которые видят в бывших любимых лишь дубликаты своих любимых, поскольку у них пострадала часть мозга, «отвечающая за эмоциональную реакцию при встрече с любимым». [4] Не любовь означает болезнь, вопреки известным представлениям, а отсутствие любви. У больного «возникает интуитивное ощущение, что это незнакомка, и проблема решается путём обозначения её как самозванки – клона, пришельца, робота». [5] Система – это ещё не орган, но как только она обретёт своё место, представление о любви, как о чём-то не имеющем отношения к нашей физической природе, навсегда уйдёт в прошлое. Любовь можно будет вызывать, если это ещё не делается, а также отменять. Правда, для этого понадобится инструменты, определяющие количество сущности в человеке, без которых любовь нельзя будет настроить на определённого человека. Зато разрушать её можно будет нажатием кнопки. «Сексуальное желание тоже настроено на индивидов, а не на их качества», [6] что уж говорить о любви. Научные достижения, приспособленные к конкурентной борьбе, будут лишать людей привязанности к предметам, к еде, к неугодным политическим и культурным деятелям, избавят их от вредных привычек, а заодно от любви. Ведь любовь между людьми близка любви между людьми и вещами в силу того, что и у человека и у вещей есть сущность, которая не равняется свойствам личности, в одном случае, и потребительским свойствам, в другом. Мы и вещи любим за их сущность, которую не умея определить называем историей, из-за которой людям не так легко бывает расстаться со старыми вещами, как того хотелось бы промышленности. Но как только науке удастся избавить вещи от сущности, а людей от любви, люди сосредоточатся только на необходимых свойствах. Не только вещей, но и людей. Люди будут любить и дальше, но теперь за что-то. Прекрасный мир рядом. Будем уповать на то, что нелюбовь сделается государственной тайной.

[1] Пол Блум. Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим. Перевод Антона Ширикова. Москва. Аст. Corpus. 2014. Страница 108-я.

[2] Здесь же, страница 109-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 113-я.

[6] Здесь же, страница 110-я.

Исследование преображает исследователя

Среда, Июль 13th, 2016

Mark Sendgvik. Na perekorИсследователь становится объектом исследования. И это происходит задолго до того, как исследователь замечает, что сделался объектом исследования, и в любом случае до того, как исследователь сталкивается с интересом к своей персоне со стороны итальянской полиции, ведь ещё в Египте, давним жителем которого он был, его полицейское досье уже достигло «толщины в один фут». [1] Вероятно, исследование начинает исследовать исследователя в тот момент, когда исследователь хоть в какой-то форме заявляет о своих устремлениях, хотя эти устремления проявляются только в чтении, ведь с формальной точки зрения исследователь — читатель. В мире, где практически всё можно издать, далеко не всё можно читать, и тем более не всё можно обсуждать, имеется в виду — без социальных последствий. Так-то читай. Но молчи. Полиция, впрочем, одна сторона из многих. Выясняется, что исследование, которым пытается заниматься исследователь, ему не принадлежит. Оно существует независимо от него, зародилось до него и останется после, хотя, конечно, дано ему в ощущениях. Исследование, которым стремится заняться исследователь, началось, как он с удивлением узнаёт, ещё в эпоху Возрождения, как часть более общего исследования известного как «гуманизм», но для него ещё не кристаллизовавшегося: «всегда оставалось неясным, в какой степени все эти французские учёные», с которыми исследователю пришлось общаться ради поиска объекта исследования, «изучают движение традиционалистов», а речь о нём, «а в какой – являются его частью, насколько помогают мне, а насколько – за мной приглядывают». [2] Но соглашается с тем, что у них есть основания относиться к нему как к объекту, пусть ещё неопределённому, поскольку исследователь не только фактом своего интереса к исследованию, но и содержательно, будучи с отрочества читателем вообще и в частности – назовём её так — фантастической литературы, более сложные формы которой, он собирался теперь исследовать. Видимо, он считал, что субъект и объект могут в нём ужиться. Но исследовательское «сообщество обнаружило меня», [3] то есть исследователя, и включило его в формализованную исследовательскую сеть, состоящую из конференций, научных обществ, издательств, библиотек, сайтов, личных связей, которая, однако, оказалась сетью для уловления объектов, одним из которых исследователь становится в полной мере. Теперь в нём видят человека, который что-то знает, что-то скрывает, с чем-то связан. Теперь ему приходиться убеждать своих «пугливых собеседников», что он «действительно объективный», точнее, объективизировавшийся, «учёный, а не криптофашист». «Все мои информанты говорили, что они хотят либо поправить мои ошибки, либо обнародовать правду, но чем дальше, тем больше я осознавал, что большинство из них сами ищут ответы на вопросы и надеются на помощь с моей стороны. Они спрашивали себя: что пошло не так?» [4] Они пережили то, что пережил исследователь — превратились в объект, хотя примыкали к исследованию с надеждой быть субъектом.

[1] Марк Сэнджвик. Наперекор современному миру: традиционализм и тайная интеллектуальная история ХХ века. Перевод М. Маршака и А.Лазарева. Москва. Новое литературное обозрение. 2014. Страница 21-я.

[2] Здесь же, страница 26-я.

[3] Здесь же, страница 24-я.

[4] Здесь же, страница 29-я.

Да, жили. Да, были

Понедельник, Июль 11th, 2016

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyНемецкое послесловие сделалось русским предисловием. Из этого обстоятельства, если перестановка имеет смысл, следует, что немецкое предисловие есть лишь форма работы над ошибками, которые могли совершить читатели, исполняя некое мета-предисловие, независящее от того, есть настоящее предисловие в книге или нет. Предложение автора послесловия к читателю немецкого издания прочесть книгу как «ненаивную гипер-сказку» похожа на игру в угадайку с единомышленником, который уже прочёл книгу как «ненаивную гипер-сказку», а если нет, то у автора послесловия есть для него ещё один вариант чтения, который читатель использовал или держит про запас. Со второй попытки автор предисловия угадывает: научная фантастика. Но пока речь идёт о гипер-сказке. «Согласитесь, что более страшных и более диковинных эпизодов вы не найдёте ни в одной другой сказке», — обращается автор немецкого послесловия, которое стало теперь русским предисловием, к немецкому читателю, только что прочитавшему роман, который как в сказке обратился вдруг русским читателем, который романа ещё не читал, но, по-видимому, должен прочитать его согласно правилам игры. Однако русский читатель не может прочесть роман согласно правилам, если будет иметь в виду специально выделенные для него сказочные эпизоды, поскольку все они читаются как элементы реалистического повествования. Сказка о Гренландии, которую разморозили ради создания нового континента, отсылает к немецкой озабоченности жизненным пространством, а не к сказке о спящей царевне. «Гренландия – заколдованная принцесса, охраняемая драконами. Ледяные горы рухнут; и перед глазами людей предстанет величественная, сказочная картина. Тысячи квадратных миль, освобождённых от льда: древняя земля, пробудившаяся от сна и сбросившая с себя покрывало». [2] К тому же эта сказка неожиданно выворачивается: не освобождение становится следствием убийства драконов, а восстание драконов становится следствием освобождения. Пришлось сотворить людей-гигантов, чтобы они остановили драконов. Затем пришлось разложить гигантов на элементы, на маленьких людей, которые наследуют большому человеку, с последующей его невротизацией. Как только невротики преодолеют свой невроз, гренландский процесс возобновится. Задача науки состоит в том, чтобы не только держать невроз под контролем, но и сделать его постоянным, пожизненным состоянием человека. Маленький человек, конечно, обратился к поискам маленькой земли. Видимым событиям, которые сравнимы с геологическими преобразованиями, сопутствуют события невидимые, в своей невидимости как будто тоже сказочные: сенаторы, которые «расхаживают среди народа, прикрываясь своего рода плащами-невидимками», «обретают способность по собственному желанию менять свой облик». [3] И в конце концов, благодаря этой своей способности, добиваются примирения природы и человека. Правда, примирение происходит только в Южной Франции «с её фруктовыми деревьями, нерегулируемыми реками и буйно разрастающимися лесами». [4] Построить рай на одной отдельно взятой планете не удалось. Пришлось построить его в отдельно взятом Провансе. Что ж, действительно нет причин следовать за предисловием. Придётся прочесть роман как ненаивную несказку.

[1] Фолькер Клотц. «Горы моря и гиганты» Альфреда Дёблина. – Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург. Издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 16-я.

[2] Здесь же, страница 17-я.

[3] Здесь же, страница 18-я.

[4] Здесь же, страница 19-я.

Принцесса и грот

Суббота, Июль 9th, 2016

Sergei Toroptsev. Li BoУниверситет есть место перехода на границе Культуры и Природы. В окрестностях Чэнду «находился охраняемый особым эдиктом императора» «крупный даоский центр на поросшей гигантскими деревьями горе», «считавшейся одной из четырёх знаменитых гор» края «Шу, с пятым выходом в занебесное инобытие (всего у даосов таких выходов было десять). Грот», в котором находился этот выход, «существует и сегодня и называется гротом Небесного учителя». [1] Выхода в нём, конечно, теперь нет, потому что выход – это учение и учителя. Тем не менее, грот обладал древней традицией преподавания и исследования: «по преданию, здесь бывали сам Жёлтый владыка Хуан-ди, в глубокой древности жил святой Нин Фэнцзы, а позднее, во II веке, подвизались «восемь шуских святых». [2] Во времена Ли Бо жизнь в университете кипела: «по утопающим в зелени картинным склонам были разбросаны восемь больших и семьдесят два малых грота даоских отшельников, окружённые высокими соснами и кипарисами». [3] На десять лет, прерываемых, правда, поездками домой и тем, что сегодня назвали бы академическим отпуском, Ли Бо «уединился на этой горе среди огромных, уходящих в небо могучих стволов» — в «бамбуковом кабинете», куда «вход был сокрыт облаками», как он писал в своём стихотворении». [4] Несмотря на свою принадлежность культуре, университет, однако, описывается исключительно как часть природы: «тридцать шесть пиков этой горы воспроизводили небесную структуру тридцати шести небесных уровней», и «поднявшиеся сюда забывали оставленный ими вещный мир, опьянённые картиной великой Природы, естественной, как свод неба над головой». [5] Метафора движения вверх выдаёт одну из главных функций университета, в каком бы обличьи он не скрывался, а именно повышение социального статуса ученика и не только через его обучение, но и через приобщение его к определённому культурному, а главное, социальному кругу. Университету важно, поскольку это важно ученику, чтобы среди его студентов – да, отшельников и послушников, — были не только будущие выдающиеся люди, но выдающиеся уже во время учёбы. Ли Бо повезло не только с учителями, но и с соучениками: «принцесса Юйчжэнь, восьмая дочь императора Жуйцзуна» и «сестра императора Сюаньцзуна, принявшего трон от отца», как раз вела отшельнический образ жизни на горе, и сделалась верным другом поэта на всю жизнь. [6] Принцесса познакомила поэта со знаменитыми даосами, влиятельными вельможами, да что там – она познакомила его с императором. Хотя поэт носил «холщовое платье» и ему не на что было в этом обществе рассчитывать. [7] Но круг связей поэта необыкновенно расширился, только тех, с кем он поддерживал постоянные отношения, насчитывается не менее четырёхсот человек. Ли Бо как будто этими связями не воспользовался из-за кости в спине. Имеется в виду простейшая выгода. Но что-то говорит нам, однако, что занебесный круг, в который он вышел через гроты Чэнду, стал его главным богатством.

[1] Сергей Торопцев. Ли Бо: земная судьба небожителя. Москва. Молодая гвардия. 2014. Страница 50-я и 51-я.

[2] Здесь же, страница 51-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 54-я.

Успокоительная натурфилософия

Пятница, Июль 8th, 2016

Sofia Nartova-Bochaver. Chelovek suverennyjПредставление о человеке гармоничном должно быть отвергнуто как ни на чём не основанная гипотеза. И в любом случае, человек гармоничный, если он всё-таки существовал, представлял собой животное, не знающее какой-либо нужды, а значит и конфликта, хотя и такое животное нельзя представить. Человек гармоничный возникает из необходимости противопоставления человеку дисгармоничному, существующему на самом деле, в чём любой человек может убедиться, обратившись к собственному существованию, и, возможно, является проявлением дихотомии природа — культура, где гармония – природа, а дисгармония – культура: как будто «бытие древнего грека в своей повседневности было чуждо насилию и дисгармонии – занятия философией происходили за винопитием в тени на свежем воздухе, так, чтобы ни уродство архитектуры, ни телесное напряжение не препятствовали интеллектуальному напряжению». [1] Предполагается, что бытие древнего грека было природным, хотя исторически оно было исполнено насилия и конфликта. Человек дисгармоничный, однако, не остаётся один, но противостоит, не человеку гармоничному, а человеку ещё более сложному и конфликтному – человеку большому, который включает в себя значительно больше пространств, социальных отношений, природных феноменов, родственных связей. Человеческий гигантизм проявлялся в том, что «древние греки были абсолютно публичными людьми, у которых и жизнь, и смерть были прилюдными, уединялись они только во время сна, и потому жилища были простыми и аскетичными». [2] Древнему греку как члену полиса принадлежала вся городская собственность, вытекающие из неё права и обязанности и, может быть, поэтому он не испытывал необходимости набивать дом вещами, если все вещи и не только вещи, но связи, в том числе с богами, уже принадлежали ему. Но при этом рядовой член полиса был обременён внутренним конфликтом, который сегодня свойственен только политикам, то есть современным большим людям, или руководителям производств, и нисколько не был ему в радость, несмотря на уверения демократически ангажированных историков. Человек мечтал избавиться от своего гигантизма, передать внутренний конфликт специализированной группе, которая сумела бы сделать из него профессиональное занятие, и это ему удалось, коли с полисом не сразу, но в итоге было покончено: «индивидуальный мир человека выделился из окружающего мира территориально, вещно, ценностно, социально, информационно», «и пережил отчуждение того, что раньше казалось естественно входящим в структуру личности: тела, вещей, территории, друзей». [3] Этапы превращения человека большого в человека маленького хорошо известны и этим же уменьшающимся человеком тщательно осмыслены. Минимизация человеческого имела благотворные последствия, человек мог, например, специализироваться, но всё-таки не избежала побочных следствий в виде невротизации человека, который, как ему кажется, стал мал, слаб, ничтожен, потерял возможность влиять на свою жизнь, стал зависеть от других, которые перестали быть людьми и сделались стихиями. Человек уменьшился, природа увеличилась, захватив общество, подчинив её безликим силам, и его тело. Общественная задача состоит в том, чтобы успокоить человека. Так посмотри, человек, как прекрасна природа, когда тебя в ней нет!

[1] Софья Нартова-Бочавер. Человек суверенный: психологическое исследование субъекта в его бытии. Санкт-Петербург. Питер. 2008. Страница 21-я

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 24-я.

Вечная дисгармония

Пятница, Июль 8th, 2016

Istoriya Evropy. T. IГде бы ни застала человека письменность, везде она находит человека сложного, конфликтного, химеричного, и нигде человека синкретического, гомогенного, гармоничного, по той причине, надо думать, что таких людей не бывает. Даже если допустить при этом, что письменность не только фиксирует состояние человека, а выявляет то, что без неё не было заметно, и, возможно, провоцирует развитие, ещё более усложняет человека, чем он был до появления письменности. Греки, правда, обретали письменность два раза, и в первый раз их слоговое письмо сложного человека не обнаружило, если не считать хозяйственных проблем, которые можно на человека перенести, зато во второй раз, когда они обрели алфавитное письмо, очень быстро ставшее «общим достоянием всех граждан полиса, поскольку каждый из них мог овладеть навыками письма и чтения», [1] в отличие от слогового письма, которыми владела каста профессионалов, они получили «поистине универсальное средство передачи информации», с одинаковым успехом применявшееся «и в деловой переписке, и для записи лирических стихов или философских афоризмов», [2] и нашли человека. «Пристальное внимание поэта к конкретной человеческой личности», которая для этого должна существовать, «к её внутреннему миру, индивидуальным психическим особенностям достаточно ясно ощущается уже в гомеровских поэмах», [3] которые были созданы как раз накануне обретения алфавита, а затем записаны. Отчасти это говорит о том, что личность человека не является социальным, культурным или историческим феноменом, она существует всегда, независимо от условий, в которых человек пребывает, будь это родовой строй, полис или империя. Но проявляется не через гармонию, а через конфликт, внешний или внутренний. Все великие греческие поэты архаического периода находятся в противостоянии чему бы то ни было. Гесиод «доверительно рассказывает читателю о выпавшей на его долю нелёгкой судьбе, о тяжбе, которую ему пришлось вести со своим беспутным братом Персом из-за раздела отцовского наследства». [4] Архилох, «прирождённый авантюрист, солдат и бродяга», оспаривает господствующую риторику, согласно которой воин не должен терять щита: «Волей-неволей пришлось бросить его мне в кустах. Сам я кончины зато избежал. И пускай пропадает Щит мой. Не хуже ничуть новый могу я добыть». [5] И получает ответ от спартанца Тиртея: «Славное дело – в передних рядах со врагами сражаясь, Храброму мужу в бою смерть за отчизну принять». [6] Хорошую компанию составляют им Алкей, «надменный аристократ и участник гражданских распрей», и Феогнид, «мрачный человеконенавистник». [7] На них на всех может быть перенесена оценка творчества Архилоха: «индвид, сбросивший тесные узы родовой морали», а на самом деле, научившийся письменности, «явно противопоставляет себя коллективу, как самодовлеющая свободная личность, не подвластная ничьим мнениям и никаким законам». [8] Очевидное преувеличение, вызванное открытием человека. На самом деле и не самодовлеющая, и не свободная, и подвластная, но не имеющая никакого отношения к гармонии.

[1] Ю.В. Андреев. Архаическая Греция. — История Европы. Том первый: Древняя Европа. Москва. Наука. 1988. Страница 254-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 255-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 256-я.

[7] Здесь же, страница 255-я.

[8] Здесь же.

Государству — слава!

Среда, Июль 6th, 2016

Aaron Gurevich. IndividРод определяет не отношения человека со своими родственниками, а семьи с родственными семьями. Родовое общество – это общество, ячейкой которого является семья. Общество колеблется между семьей и государством. Подчас семья забирает себе всю мощь родовых отношений и тогда, если речь идёт о степных народах, роды мирно пасут свои стада, то есть ведут войну внутри степи, между родами; подчас связи рода забирает себе объединение более высокого не экзистенциального, выше рода в этом смысле ничего нет, но политического уровня, и война обращается на соседей степи. С этой точки зрения германцы и скандинавы раннего средневековья принадлежат к родовому обществу, хотя род не проявляется в их материальной культуре. Землю обрабатывает семья, хутор принадлежит семье; разрастаясь, он не превращается в общее родовое хозяйство, но остаётся хутором, расположенным рядом с другими хуторами. И война, разумеется, идёт внутри, между хуторами или семьями. Обширные пространства, которые принадлежат семье не доказывают отсутствие рода и внутренней войны, а наоборот, только подтверждают их наличие: «эти люди неизменно стремятся избежать близкого соседства и нуждаются в создании вокруг своей усадьбы обширного и никем не занятого пространства, которое предоставило бы им возможности как для удовлетворения их потребностей и хозяйственной инициативы, так и для обеспечения безопасности их и их семей». [1] Никем не занятое пространство – это пространство, занятое только одной семьёй, но семья не сидит в этом пространстве взаперти. Бонды, свободные полноправные хозяева, «регулярно собирались на местные тинги – судебные сходки», [2] а также на пиры. Наиболее ярко род проявляется в праве наследования. Право норвежца, например, на «наследственное семейное владение» «могло быть доказано, если он был способен перечислить несколько поколений предков, которые непрерывно владели этой землёй». «Даже после отчуждения» этой земли «сородичи или потомки прежнего собственника имели право потребовать назад наследственное владение». [3] Всё это указывает на семью и её отношения с другими семьями, но никак на существование «архаического индивидуализма». [4] То, что «в своей повседневной жизни индивид мог полагаться преимущественно лишь на самого себя» [5] верно для всех обществ и одновременно только для зрелого человека. На самих себя в полной мере не могут надеяться дети, старики, матери, больные, раненые воины и многие другие люди, которые, тем не менее, находили поддержку у средневековых германцев и скандинавов. Иначе мы бы ничего о них не знали за их небытием. Называть их в полной мере «самостоятельными людьми» [6] можно только в отношении будущего государства, которое позволит им полагаться не только на семью, и обратить свою энергию не на соседей, а на другие народы. В отношении же семьи они люди полностью зависимые. Как и в отношении рода. Человек, который родился, уже ничего со своим родом поделать не может.

[1] Арон Гуревич. Индивид и социум на средневековом Западе: редакция 2004 г. Санкт-Петербург. Alexandria. 2009. Страница 60-я.

[2] Здесь же, страница 61-я.

[3] Здесь же, страница 62-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 61-я.

[6] Халдор Лакснесс, цитата. – Здесь же.

Из космоса в космос

Вторник, Июль 5th, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaОрда, подобно жилищу французского философа, растёт снизу вверх. У орды есть вертикаль, которая ведёт её из тьмы рода к свету государства. «Зерном, из которого выросла орда, было сиротство Темучжина», упавшее в неверную тьму кровнородственных связей, и «верность Боорчу», [1] первого воина, примкнувшего к империи, когда империя, ещё никем не видимая, но уже чаемая, состояла из одного великого, пусть только будущего, хана. Кровное родство – погреб, бессознательное, тьма. Чингис-хан совершил революцию в пользу тех, кто был обделён кровным родством: перебежчиков, сирот и вдов. Он «последовательно» «уничтожал или унижал вождей и аристократию побеждённых народов», вообще, всю систему, державшуюся на родстве, и подчинял её «своим нукерам». [2] Наблюдатели обращают внимание на «небрежение Чингис-хана к степной традиции родства», [3] хотя «родство и знание родословия у монголов было основанием идентичности». [4] После исполнения ритуала, в ходе которого Темучжин был избран великим ханом во второй раз, он «назвал 95 нойонов-тысячников, «потрудившихся вместе с ним в «создании государства», [5] среди которых «не было ни родовых вождей», избравших его великим ханом в первый раз, «ни его близкой родни». [6] Поднимаясь вверх, к государственной системе управления, Чингис-хан создал не только десятичную структуру государства, но и её «нервную систему», которой стала гвардия, поскольку «сама по себе десятичная структура не обеспечивала боеспособности войска, и вообще армия создаётся не для удобства счёта». «Гораздо важнее создание механизма действия-движения войска в унисон с волей и настроением хана». Все движения армии «направлялись ставкой хана – ордой, а орда-ставка управлялась ханом через кешик», [7] — то есть через гвардию, — который «будучи личной охраной хана, одновременно контролировал всю орду-армию», [8] «не участвуя собственно в военных действиях. Тактика монголов часто состояла в том», что «решающую роль играл шедший в глубине строя и направлявший общее движение «срединный полк», [9] которым кешик тоже мог быть, но только в том случае, если в бой вступал хан. Кроме того, на гвардию было возложена обязанность наблюдать за судопроизводством, распределением военного снаряжения, логистикой, лошадьми, а также общий надзор за хозяйством хана, «женщинами, пищей хана, знамёнами, барабанами». [10] Гвардия была хранительницей «покоя, сновидений и «высшего наслаждения» Чингис-хана». [11] Численность гвардии в конце концов достигла тьмы, а её сравнялась с ролью «нервной системы» живого организма. Или, если иметь в виду вертикальность орды, роль ясного сознания, противостоящего кровнородственной тьме. Для средневековых монголов, как и для современных французских философов, движение к ясности имеет свои числовые ограничения. Выйдя из тёмного космоса подземелья, обретая свободу на жилых этаж, а на чердаке – конструктивную ясность, движущийся дух в конце концов снова проваливается в космос, необъятный и непостижимый.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. 2009. Страница 418-я.

[2] Здесь же, страница 406-я.

[3] Здесь же, страница 407-я.

[4] Примечание 30-е. — Здесь же, страница 408-я.

[5] Сокровенное сказание, цитата. — Здесь же, страница 412-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 410-я.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же, страница 413-я.

[10] Здесь же, страница 412-я.

[11] Здесь же, страница 413-я.

Чтение должно вращаться и колебаться

Понедельник, Июль 4th, 2016

Gaston Bashlyar. Poetika prostranstvaДом обладает внутренней вертикальной сущностью. «Вертикальность обусловлена наличием двух полюсов – погреба и чердака». [1] тёмного полюса и светлого, полюса иррациональности, бессознательного и полюса рациональности, осознанного. Чтение дома происходит как будто снизу вверх, из неосознанности к ясности, хотя в каждый момент чтения обитатель дома читает своё жилище во всех направлениях. Чтение идёт вслед за строительством, воздвигая дом заново, хотя он уже воздвигнут. Написан, и в этом случае «такой дом, построенный писателем, показывает нам вертикальную сущность человека». [2] Но самопознание лишь одно из проявлений чтения, или грёзы, которое выступает основным инструментом познания дома. К тому же чтение представляется по своим возможностям безграничным и в любом случае бесконечным: «любая хорошая книга, как только мы её прочли, сразу же требует повторного чтения. После наброска, которым является первое чтение, нам нужно второе – чтение-работа». [3] Мы не стремимся к новому переживанию наслаждения, как может показаться, но к тому, чтобы «вникнуть в проблему автора», — строителя, писателя или космоса, если он автор нашего сознания. «Во время второго чтения, третьего и так далее мы постепенно приближаемся к решению этой проблемы. И у нас исподволь возникает иллюзия, что и сама проблема, и её решение – наши собственные». [4] Иллюзия, порождённая иллюзией бесконечности чтения. На самом деле проблема автора не разрешается за счёт переноса её в наше собственное психологическое пространство, поскольку пространство дома, несмотря на его связь с космосом нижним или верхним, а значит и пространство чтения, ограничены. Отсутствие границ не даёт возможности определить чтение как чтение, то есть как феномен, поскольку отсутствие внешних границ означает отсутствие внутренней структуры. Но у дома есть структура. «В доме-терции, самом простом по конструкции в смысле высоты, есть погреб, первый этаж и чердак. Дом-кварта предполагает наличие второго этажа, отделяющего первый от чердака. Ещё один, третий этаж – и мечты теряют ясность». «В доме мечты» можно «считать только до трёх или четырёх». [5] Один, два, три, много. Чтение происходит в пределах трёх. В них оно вращается. Но читатель должен этим удовольствоваться, поскольку «антитеза» дома – «жилища онирически несовершенные», [6] к которым, в первую очередь, относится квартиры в многоквартирных домах, лишённые как «окружающего пространства», так и «внутренней вертикальной сущности», [7] пребывающие только в «горизонтальном измерении». [8] Однако грёза, пусть бьющаяся в четырёх стенах, обращает и квартиру в лодку, качающуюся на волнах Парижского океана. Но «смотри, твоя шлюпка ещё цела, ты в безопасности во чреве этого каменного корабля», который никуда не плывёт. «Засыпай, несмотря на бурю. Засыпай среди бури. Засыпай, охраняемый своим мужеством», а точнее, столичной полицией, «будь счастлив от сознания, как человек, на которого ополчились волны». [9] Которые ты сам и вообразил.

[1] Гастон Башляр. Поэтика пространства. Перевод Нины Кулиш. Москва. Ад Маргинем Пресс. 2014. Страница 58-я.

[2] Здесь же, страница 68-я.

[3] Здесь же, страница 63-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 69-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 70-я.

[8] Здесь же, страница 71-я.

[9] Здесь же, страница 73-я.