Archive for Июль, 2016

Лирический воин

Суббота, Июль 30th, 2016

Jack Goody. Pohishenie istoriiЛирический герой возник около 650 года до нашей эры в Древней Греции в связи с тем, что представители «среднего класса», «состоявшего из относительно состоятельных крестьян, не принадлежавших к аристократии, с «отдельными вкраплениями» в виде купцов, моряков и ремесленников», [1] сделались «персонажами лирической поэзии». [2] Явление среднего класса в лирической поэзии, несмотря на то что у критиков концепции, согласно которой древние греки изобрели демократию, свободу и власть закона, оно вызывает подозрения, поскольку изобретение демократии обосновывается изобретением лирики, может быть использовано не только для того, чтобы оспорить первенство греков, но и, что более важно, способствовать описанию обществ, бытующих в общем представлении как тиранические, обществами по крайней мере сложными. В общем, мы признаём, что общество, в котором существует лирическая поэзия, и следовательно, её персонажи, является демократией. Персонаж греческой лирики подвижен, самостоятелен, одарён во многих смыслах талантами, в том числе художественными, но при этом не беден и не богат, что важно в отношении границ, поскольку понимание своего положения он обретает часто на грани его потери, когда попадает в ситуацию «не для меня». Отстранившись от того, чем он только что обладал, он понимает и то место, которое занимал в обществе. И общество. Персонаж лирики никогда не раб, но и не властитель. Для них существуют свои виды поэзии – эпос и то, что «у нас песней зовётся». Но персонаж лирической поэзии обязательно воин, гоплит, организованный исторически в фалангу, а поэтически – в строфу. Историки делают акцент на том, что гоплит самостоятельно обеспечивал себя оружием, доспехами и продуктами питания во время походов, и таким образом, исключая из персонажей поэзии солдат, но этот акцент искажает историю: значительная часть войны всегда обеспечивалась складчиной – так строились городские укрепления, флоты и сложные боевые машины. Кроме того, хотя лирическая поэзия других народов и времён полна персонажами, схожими с древними греческими, не надо забывать, что воин и война имеют духовные измерения, в том числе в таком их аспекте как противостояние. Лирический герой, а значит, и представитель среднего класса, иначе в среднем положении ему не удержаться, всегда чему-либо противостоит – будь это обстоятельства, общественное мнение или, да, реальный противник, в том числе военный. Связь между лирикой и средним классом не порождает, но указывает на политику. Механизм этого указания не очень ясен. Но, тем не менее, средний класс, организованный в «фалангу тяжеловооружённых пехотинцев», [3] и персонажи лирической поэзии, организованные в строфу, получили «возможность играть более важную», а собственно главную, «военную» и поэтическую «роль» [4] в том, что мы называем демократией. Моряк Мишка, персонаж лирической поэзии, положенной, что важно, на ноты, моряк, который плачет только от счастья, когда возвращается в родной портовый город в составе фаланги – «гвардейского батальона», свидетельствует в этой связи о демократии, свободе и законе.

[1] Мозес Финли, цитата. — Джек Гуди. Похищение истории. Москва. Весь мир. 2015. Перевод О.В. Когтевой. Страница 84-я

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

Запретная мечта

Пятница, Июль 29th, 2016

Uill Gomperz. Neponiatnoe iskusstvo«Вздохнул и на левой стороне внешнего ободка писсуара чёрной краской вывел свой псевдоним с указанием даты: «Р. Матт 1917». [1] Писсуар, приобретённый в магазине сантехники, был принесён в студию художника, «установлен плоской стороной на пол» и повёрнут так, как если бы зритель смотрел на него сверху, но со стороны стены. Название было дано заурядное – «Фонтан». Авто Марсель Дюшан. Французский гений, о чём нет возможности сожалеть, поскольку русский не мог бы это высказывание совершить в силу принадлежности к другой цивилизации, создал важнейшее произведение современного искусства и сделал ключевое высказывание европейской цивилизации – настолько важное, что его приходится скрывать. Расхожие объяснения дюшановского творения намеренно ложны, хотя зритель не даёт себя обмануть: «та почтительность, с которой относятся к «Фонтану» сегодня, наверное, развеселила бы Марселя Дюшана». [2] Его развеселили бы объяснения. Он не был художником, который создал первое произведение в стиле «реди-мэйд», поскольку всегда люди потребляли искусство, — когда понимали, что это искусство, — в виде стандартных вещей, будь то посуда, оружие, одежда или музыкальные файлы. Он не был первым, кто указал, в данном случае косвенно, на серийное изделие как на творение промышленных художников. Он не был первым провокатором, поставившим себе целью испытать на прочность либеральные установки: «если ты художник и заплатил собственные деньги» за участие в выставке, «то твоя работа должна быть выставлена. И точка». [3] И разумеется, не стал первым, кто очень просто и быстро достиг границ свободы. Возмущённые коллеги, — ссылка на то, что это были американские художники, здесь вряд ли уместна, поскольку художники повсюду одинаковы, — разбили шедевр, и мы должны радоваться тому, что они не разбили гению голову. Кроме прочего, Марсель Дюшан не имел целью под видом изысканного промышленного продукта протащить некую психическую перверсию. [4] Высказывание Марселя Дюшана просто, ясно и лаконично. И указывает в самую сердцевину мира, в котором ему пришлось жить: мир белый, данный нам через белизну писсуар и художника, иначе бы писсуар был чёрным. Мир мужской, иначе бы это был не писсуар, а биде. Мир европейский или, что то же самое, цивилизованный, в противном случае художник обратился бы к отверстию в полу. Мир совершенно здоровых людей, в том числе в сексуальном смысле, иначе мы знали бы об утке, а не о «Фонтане». Мир нормальных людей. В каком-то смысле серийных. Конечно, это не социальная констатация, а идеал – мир, который мы хотели бы видеть и в котором хотели бы жить. Судьба шедевра говорит нам, что видеть мы его можем только как отражение: сам шедевр бы уничтожен. Существуют около четырнадцати его копий, но это копии. А сам шедевр, хотя нет никаких гарантий, что это именно он, дан нам через великую фотографию Альфреда Стиглица. Через фотографию нам дано всё.

[1] Уилл Гомперц. Непонятное искусство: от Моне до Бэнкси. Перевод Ирины Литвиновой. Москва. Синдбад. 2016. Страница 20-я.

[2] Здесь же, страница 26-я.

[3] Здесь же, страница 24-я.

[4] Здесь же.

Дом, центрированный дом

Четверг, Июль 28th, 2016

Gaston Bashlyar. Poetika prostranstvaФранцузский гений говорит о возможности дома, который не может считаться таковым, несмотря на то, что кто-то его населяет. Домом он считает пространство, которое населяет сам, хотя «механизмы, которые обеспечивают дому» и его обитателям «защиту от осаждающих враждебных сил», [1] ему не ясны. Шарль Бодлер, описывая дом Томаса де Квинси, расположенный в Уэльсе, представляет нам «центрированную картину»: «белоснежный коттедж расположился в глубине маленькой долины, закрытой со всех сторон достаточно высокими горами, он весь был укутан кустарником». [2] Кроме того, дом находится в окружении зимы, выступающей ещё одним слоем защиты, за которым мы «погружаемся в блаженное спокойствие. Мы чувствуем, что оказались под надёжной защитой дома в долине, «укутанные» в мягкие ткани зимы». [3] И это не удивительно, если помнить, что грёза – это то, ради чего дом в конечном счёте существует, что «мечтателю нужна суровая зима». [4] Самая суровая из возможных. «Ему нужна канадская зима, русская зима. От этого его гнёздышко станет ещё теплее, ещё уютнее, ещё милее сердцу». [5] Одно из условий существования дома в его полноте, состоит в том, чтобы находиться в центре мира, который «мы могли бы сделать нашим собственным» центром мира. «Наверно, мы дополнили бы его какими-то личными особенностями», «заполнили бы» его «людьми из нашего собственного прошлого», нашими «самыми сокровенными воспоминаниями», [6] да что там – мы это уже сделали. И сделали при помощи того, что «нарисованная для нас» нашим же гением «картина» особняка английского мечтателя «не перегружена деталями». [7] Так же не перегружена деталями картина зимы: «в особенности это касается снега, который без малейших усилий превращает внешний мир в ничто. Он универсализирует вселенную, окрашивая её в один цвет. Для человека, у которого есть пристанище, вселенная выражается в единственном слове – «снег» — и это же слово уничтожает её». [8] Или, хотя это и не так радикально, «зимний космос за стенами обитаемого дома – это космос упрощённый». [9] Но зато зимний космос может быть решительно нами заполнен. Двумя противоположными способами. Во-первых, благодаря самому космосу «в доме всё различается, всё множится. Зимой у дома появляются ресурсы защищённости, изыски защищённости», а «ценности домашнего мира обретают», включая грёзу, «ещё большую мощь». [10] Во-вторых, из дома в космос проникают «истории о смелых мужах, истории, заставляющие размышлять о незримых силах и таинственных знаках», [11] которые рассказываются у очага. Но мы можем вообразить и дом, в котором нас нет, — дом Томаса де Квинси, в который не проник гений Шарля Бодлера, — который, следовательно, не находится в центре мира, не выполняет функцию защиты и не может считаться жилищем. Дом «нецентрированный».

[1] Гастон Башляр. Поэтика пространства. Перевод Нины Кулиш. Москва. Ад Маргинем Пресс. 2014. Страница 83-я.

[2] Здесь же, страницы 84-я и 85-я.

[3] Здесь же, страница 85-я.

[4] Здесь же.

[5] Шарль Бодлер, цитата. — Здесь же.

[6] Здесь же, страницы 85-я и 86-я.

[7] Здесь же, страница 86-я.

[8] Здесь же, страницы 86-я и 87-я.

[9] Здесь же, страница 87-я.

[10] Здесь же.

[11] Здесь же, страница 88-я.

Мир входящим данным

Вторник, Июль 26th, 2016

Pol Blum. Nauka udovol'stviaСущность заразительна. Свойство сущности переходить от одной вещи к другой или от одного существа к другому обычно называется магией. Существование магии, а точнее, «контагиозной магии», «которая якобы соединяет отдалённые предметы и передаёт их воздействие друг на друга», [1] подтверждается современными психологическими экспериментами. Разумеется, признавая результаты этих опытов, придётся признать и то, что переносчиком сущности выступают элементы, которые передаются от сознания к сознанию через знание, то есть являются носителями информации, поскольку в экспериментах участвуют люди, которые знают, с чем они имеют дело. Заражение происходит через знание. Опыты не ставят под сомнение существование магии как таковой, но обращаются к условиям, которые изменяют характер перетекания сущности. Испытуемых спрашивали о том, сколько бы они заплатили за свитер, принадлежавший знаменитому человеку, которым они восхищаются. Цена отчасти падала, если испытуемым сообщали, что свитер нельзя будет перепродавать или рассказывать о нём, ведь сущность имеет социальный аспект, но это и не удивительно, ведь человек существо общественное. Цена падала значительно, когда испытуемым говорили, что свитер был тщательно вычищен. И падала ещё больше, когда они узнавали, что на свитере совсем не сохранилось звёздного вещества, поскольку знаменитость получила его в подарок и никогда его не носила. Ситуация со свитером человека, которым испытуемые не восхищались, мало чем отличается в отношении образования цены, поскольку в этом случае участники эксперимента становятся посредниками, которые знают, что у тех, кем они не восхищаются, есть свои поклонники, готовые «надеть свитер Гитлера». [2] Данные эксперимента подтверждаются обыкновениями американского рынка недвижимости, на котором продавец по закону должен информировать покупателя о «стигматизированном» жилище. [3] О жилище, принадлежавшем знаменитости, которой покупатель скорее всего восхищается, продавец сообщает без всякого закона. В особо тяжёлых случаях городские власти принимают решение дом разрушить, кирпичи «собрать, раскрошить и распылить на свалке в неизвестном публике месте». [4] На месте дома устроить парковку. Народ, который живёт в многоквартирных домах, не может использовать этот опыт в полной мере, но он с американским опытом знаком. Условный совет города Свердловска, который нельзя свести ни к одному имени, принимая однажды решение о сносе дома инженера Ипатьева, исходил именно из способности объектов передавать свою сущность дальше и в том числе людям. Совет стремился остановить распространение сущности, выступая не против жертв, как иногда кажется, но для них, ведь сущность этого дома — преступление. Не случайно решение принималось в тайне, поскольку это было решение не политическое, о таком растрезвонили бы на весь мир, но магическое. Такое решение схоже с установлением карантина. Городской совет того американского города, который принял решение распылить кирпичи, тоже мог бы сохранить дом ради памяти о погибших американских девочках, но он этого не сделал. Живые важнее мёртвых. Магия любит тишину.

[1] Джеймс Фрэзер. Золотая ветвь, цитата. — Пол Блум. Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим. Перевод Антона Ширикова. Москва. Аст. Corpus. 2014. Страница 125-я.

[2] Здесь же, страница 128-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

Защита Ли Бо

Воскресенье, Июль 24th, 2016

Sergei Toroptsev. Li BoБольшой человек уязвим. Ли Бо принадлежит к большим, даже к сверхбольшим людям. Его портрет, составленный исследователем как раз указывает на связь между размерами личности и уязвимостью. «На первое место» «среди доминирующих черт личности Ли Бо стоило бы» поставить «наивность», которая понимается как «жажда  всё познать, всё увидеть, почувствовать, потрогать: любопытство, изначально присущее слитым с Природой бесхитростным существам – птицам, мелким зверушкам, человеческим младенцам. С врастанием во взрослый мир оно остаётся лишь у творческих натур с открытой, обнажённой нервной системой; доверие к людям, неумение и, главное, нежелание разбираться в тонкосплетениях интриг, трагически замутняющих чистоту души, то есть то, что было для Ли Бо свято». «Иными словами», мы понимаем поэта, как человека, «живущего без искусственных границ, привнесённых извне, без категорической оппозиции «свой-чужой», «можно-нельзя», которые являются «стержнем классической китайской ментальности». [1] Кажется, что поэт жертвует безопасностью, не желая и не умея разбираться в опасностях, которые грозят его личности, ради расширения. «Наивность» поэта – «преимущественно не земного, а небесного свойства, наивность существа, не припорошенного мирской пылью», пусть проявляется она только в кругу избранных – «сверхъестественная открытость души, её ранимость, беззащитное тяготение к соприродным существам, в кругу которых он мог ощущать себя как «самость», и отсюда – боязнь одиночества как разрыва связей с соприродными существами, коих в современном мире, как, повзрослев, он осознал, осталось не так уж много». [2] «Соприродных» себе существ поэт находит в Древности, общение с древними не так опасно как с современниками, но это стремление к самоограничению скорее принадлежит маленькому человеку. «Стремление в широкий мир», бывшее «традиционным ощущением взрослеющего и мужающего китайского юноши, жаждущего познания бескрайних просторов и реализации своих помыслов», [3] связано и с практикой самоограничения: «для китайского интеллектуала путешествие было не частным делом, а социальной функцией, способом получения информации о мире и передачи социуму информации о себе». [4] Путешествие здесь – это метафора поиска места службы, хотя и связанное с развитием личности путешественника. Такого рода ограничений Ли Бо не мог себе позволить, иначе бы он ничего не приобрёл для своего идеала, но только бы потерял. Путь, по которому он, видимо, устремился был связан с раздроблением ядра личности, а точнее, создание ложных её ядер. Поскольку интрига, направленная против большого человека с раздробленным ядром, приводит к захвату ложного ядра, а если и подлинного, то только его части, и в любом случае захватчик до конца не понимает, во что он проник. Покидая отчий край Ли Бо думает об одиннадцати могильных курганах соприродного себе Цюй Юаня, «в одном из которых» только «похоронен великий поэт, а остальные сооружены для того, чтобы преследовавшие его царские клевреты не смогли отыскать подлинный и осквернить его». [5] Человек дробит сердцевину своей личности ради своего расширения.

[1] Сергей Торопцев. Ли Бо: земная судьба небожителя. Москва. Молодая гвардия. 2014. Страница 62-я.

[2] Здесь же, страницы 62-я и 63-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 61-я.

[5] Здесь же, страница 60-я.

Взрыв сверхбольшого

Суббота, Июль 23rd, 2016

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyОбщее впечатление, которое производит Германия двадцатых годов прошлого века, если рассматривать её как литературный образ, «можно сформулировать так: гнетущая теснота и беспощадная эксплуатация человека в перенаселённой стране». [1] Важность этого впечатления состоит в том, что оно возникает из наблюдений немцев — двух писателей, как будто расходящихся в своих взглядах – Ханса Доминика, «провозвестника национал-социализма», [2] и чистого «социалиста» Альфреда Дёблина, сходящихся при этом в том, что проблемы немецкого народа связаны с пространством, понимаемом географически, даже геологически, поскольку затрагиваются пространства подземные, и космологически, но переживаемом как проблема психологическая, затрагивающая только внутреннее пространство человека. В этом контексте другие планы понимания пространственной проблемы теряют своё значение. Изначально германцы предпочитали селиться на хуторах таким образом, чтобы не видеть соседей. Невидимый сосед – условие их безопасности. К началу прошлого века от этого способа поселения остался только идеал, который, однако, подвергся дополнительным испытаниям, вызванным поражением в мировой войне. Согласно логике приспособления германская личность должна была сократить своё внутреннее пространство и оно, очевидно, готово было на это пойти, имея опыт жизни в индустриальных городах, но сокращение задело границы древнего идеала, а точнее, идеалистической немецкой философии, которая должна пониматься как выражение идеала, основанного на признании большого человека – объективированного субъекта, или человека, впустившего в себя весь мир. И приспособление, а это было приспособление раненого сознания, стало развиваться не в сторону уменьшения маленького человека, а в сторону его увеличения и превращения в большого человека. Для этого у немцев, а немцы понимаются здесь как персонажи литературных, в первую очередь фантастических произведений, были технические возможности. Им удалось, например, «с помощью каких-то технико-магических аппаратов» «соединить разделившиеся», в результате безрассудных действий американских предпринимателей, «материки». [3] Соединение материков читается как соединение субъекта и объекта, в результате которого со дна океана всплывает новый материк – свободная и никем не заселённая Атлантида, — которую субъект счастливо заселяет. Субъект подчиняет себе Чёрную Африку и, наконец, не умея остановиться, отправляется «в своём таинственном летательном аппарате навстречу Солнцу». [4] Объектом для субъекта выступает природа. Границы природы отодвигаются, отвоёванная у природы часть становится культурой, но «воздушное пространство и даже далёкие планеты», несмотря на полёт к Солнцу, «остаются вне игры». [5] Германский большой человек получает пусть новые, но границы. Та часть природы, которая неспособна отвечать на вопросы, остаётся за пределами культуры, точно так же как это происходит у архаических обществ Амазонии. Попытки «радикального вмешательства в окружающую среду» ограничиваются «пределами земного шара». [6] Сверхбольшой человек расширился в ответ на намеренное ущемление идеалов, поскольку в ином случае, под действием непреодолимых обстоятельств, и в силу законов приспособления к изменившимся условиям среды, ему пришлось сжаться. Первая попытка уменьшить маленького человека оказалась неудачной. Понадобилась вторая.

[1] Фолькер Клотц. «Горы моря и гиганты» Альфреда Дёблина. – Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург. Издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 23-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 21-я.

[4] Здесь же, страница 22-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

Большой и маленький

Пятница, Июль 22nd, 2016

Sofia Nartova-Bochaver. Chelovek suverennyjЧеловек стремится к тому, чтобы стать маленьким. Поставить себя здесь, а мир в стороне. Философия, несмотря на комплименты субъекту, стремится к тому, чтобы вовлечь субъект как можно в более широкие субъект-объектные отношения, соединить человека с миром, с обществом, с природой и средой, в конце концов сделать его большим, чем он есть, объективировать его. Философия – враг маленького человека, поскольку стремится к тому, чтобы включить в него как можно больше объективного. Обращение к древнему человеку с опорой только на философские достижения, но помимо общественного положения человека, неминуемо приводит к тому представлению, что каждый древний человек был большим. «Так, например, в буддизме в понятие «личность» включалась также и объектная область: для буддийского мыслителя не существовало отдельно «человека» и «солнца», а было единое поле опыта – «человек, видящий солнце». Здесь солнце – это не внешний объект, существующий вне личности, а часть личности, включённая в неё через процесс восприятия». [1] Проект мироздания, создаваемый «буддийским мыслителем», принадлежит в первую очередь ему, но переносится на всех его современников и делает их большими людьми, хотя в большинстве своём они и помыслить не могли соединиться с солнцем. Маленький человек и большой человек при этом не являются историческими понятиями, они не предшествуют друг другу, но существуют одновременно и не только в обществе, но внутри человека. Человек может быть большим, каким он обычно бывает в детстве, маленьким, каким он становится в пожилом возрасте, большим, каким он бывает в зрелые годы, или маленьким, в эти же зрелые годы, сократившим объектную часть своего Я до неразложимого ядра. Большой человек уязвим, у него слишком протяжённые границы, он слишком богат и велик, чтобы уследить за собой. Многие пути ведут к его сердцевине, поэтому обычно человек стремится к тому, чтобы сократиться ради безопасности и спокойной жизни. Большой человек существует только под защитой взрослых и особых социальных связей, а также философии, которая оправдывает, поддерживает и провоцирует его. Только по своей воле, хотя без неё тоже нельзя, большого человека не бывает. Маленький человек слишком закрыт и тёмен, большой – слишком открыт и ясен благодаря делам своим. Задача философии состоит в том, чтобы находить равновесие больших и маленьких для общества, то приподнимая первых, реконструируя «субъектность как вторичное по отношению к дискурсивной среде», [2] то укрепляя вторых, указывая, что «личная ответственность всегда признавалась как высокая ценность». [3] Сложность поиска равновесия заключается в том, что современные большой и маленький человек требуются не для продолжительных отрезков жизни общества, а для коротких и сверхкоротких, стремительно сменяя друг друга по мере необходимости, как бы пульсируя, определяя то рост общей ответственности, то останавливая его. Современная личность пульсирует с высокой частотой. И в этом её отличие от медленной личности древних.

[1] Софья Нартова-Бочавер. Человек суверенный: психологическое исследование субъекта в его бытии. Санкт-Петербург. Питер. 2008. Страница 24-я

[2] Здесь же, страница 30-я.

[3] Здесь же.

Османские прямые

Воскресенье, Июль 17th, 2016

Jason Goodwin. Velichie i krahГражданское общество было развито во все века существования Османской империи. «Мехмед II издал закон, уничтожающий большое количество вакфов» — благотворительных фондов, – но прожил затем только год. Ходили слухи. «После этого исламское гражданское общество пользовалось полной независимостью от превратностей политической жизни, и составляющие его братства, цеха, тайные общества, религиозные культы и торговые партнёрства оплетали империю сетью взаимной помощи и поддержки». [1] Османская империя была сама благотворительным фондом, поскольку «огромный объём» её богатств и «почти третья часть её земель не подлежала налогообложению, будучи собственностью благотворительных фондов». [2] Вакфы оплачивали строительство мостов. На их счёт существовало «множество общественных учреждений. Больной мог бесплатно лечиться в больнице при мечети, путешественник имел право бесплатно провести три ночи на постоялом дворе, получая пропитание. Сумасшедший» «получал уход в приюте». «Вплоть до» семнадцатого века «путешественники часто отмечали полное отсутствие нищих; позже, когда они» всё-таки «появились, они образовали собственный цех, дабы подобно всем остальным, занять своё место в обществе». [3] И судя по всему, уже были не столько людьми, попавшими в беду, сколько проходимцами. Развитая благотворительность в Османской империи занимает место недостающих в ней прямых линий, хотя считается, что она вызывалась ожиданием Махди и скорым наступлением золотого века. С «атмосферой ожидания», в которой жили османы, связана их скромность: они «не имели обыкновения обременять мир» ни «памятниками собственному величию», пусть из-за этого они сегодня кажутся «такими далёкими от нас, словно их империя существовала многие века назад на каком-то неведомом континенте», [4] а они существовали в Европе всего лишь сто лет назад; ни особняками и садами своих вельмож. Для благотворительности была земная причина — геометрическая: османы не любили прямых вопросов и прямых на них ответов, османская пехота не умела маршировать, ведь марш подразумевает наличие ровных поверхностей, которыми они как будто не хотели обзаводиться, османские обыватели боялись прямых углов в домах, и в целом они предпочитали изогнутые линии прямым – параболы и гиперболы, — но благотворительность возмещала недостаток прямых, связывая напрямую человека с человеком, а также имперские пространства и группы населения: «в Болгарии были лавки, на доход с которых кормили бедняков в Медине». [5] Доход с этих болгарских лавок не обезличивался в каком-нибудь общем котле, а отправлялся прямо аравийским беднякам. Лавочники и бедняки были связаны прямой нитью. «Доход с других лавок мог идти на ремонт окрестных мостов или уход за источниками с питьевой водой». [6] И в этом случае это была прямая связь. Мехмед II мог бы стать реформатором имперской геометрии и оставить ей только округлые буквы, изогнутые усы и сабли, брови красавиц, купола и полумесяцы, [7] но не стал — треть имперской геометрии должны составлять прямые.

[1] Джейсон Гудвин. Величие и крах Османской империи: властители бескрайних горизонтов. Перевод М. Шарова. Москва. КоЛибри. Азбука-Аттикус. 2013. Страница 187-я.

[2] Здесь же, страница 186-я.

[3] Здесь же, страницы 186-я и 187-я.

[4] Здесь же, страница 179-я.

[5] Здесь же, страница 187-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 173-я.

Не род

Суббота, Июль 16th, 2016

Aaron Gurevich. IndividДревние германцы выясняли сущность человека при помощи судьбы. Хотя судьбу нельзя назвать инструментом, поскольку она действует независимо от германцев. Просто они наблюдали за тем, что судьба делает с человеком. Судьба при этом не является сущностью, иначе это повело бы к неразрешимым противоречиям, поскольку судьба не подчинена человеку, не только человеку, которым она играет, но и тому, при помощи которого она играет, а сущность зависит от человека. Судьба не находится среди людей и не зависит от них. А сущность находится в человеке и её, по крайней мере, можно выяснить при помощи других людей. В этом смысле сущность человека тоже не принадлежит ему полностью. Сущность зависит от любви, но не от любви человека к самому себе. Сущность человека находится среди людей, а судьба — нет. Нельзя принять предположение, что «судьба» «есть выражение его», человека, «собственной сущности, которую герой выявляет как бы свободно, на свою личную ответственность, нередко – к удивлению окружающих, не способных понять смысл его поступков. Судьба сращена с Я героя; собственно, его Я и есть воплощение его судьбы». [1] Привлечение к рассуждениям Я показывает, какая пропасть отделяет судьбу и сущность. «Я» можно знать, его можно исследовать и на него можно воздействовать; на судьбу воздействовать невозможно. Во всяком случае, древние германцы этого делать не умели. Метафора судьбы как программы, которая заложена в герое, и которую он осознаёт как свою личную позицию, неприемлема по этой же причине – программу можно перепрограммировать, судьбу – нет. Знание своей судьбы, а древние германцы могли узнать о нём от «мудрых провидцев», или вынести его из собственных размышлений, ничего в судьбе не меняет. Для проявления сущности человека в связи с судьбой, а также для его Я, оставлена только одна возможность – человек может выскаться о судьбе, которую он принимает или не принимает, но без всяких, конечно, последствий для неё. Судьба вбирает в себя и «собственно, перекрывает» [2] «три категории этики» [3] древних германцев: героизм, смерть и время. Время понимается германцами «антропоморфно», но это, видимо, не точный термин, приводящий к сближению сущности и судьбы, поскольку на самом деле они понимали время как смену «человеческих поколений». «По сути своей это родовое время», род, «и сам герой – звено в цепи поколений». [4] Время прикрепляет к роду и человека, и всю его возможную славу, поскольку слава реализуется в будущем — в будущих поколениях, и даже смерть, которая как раз «открывает путь к бессмертной славе». [5] И таким образом открывает германцам судьбу. Судьба их покоится в роде и, собственно, есть род: судьба «в системе представлений германских народов – не некий безличный фатум и не колесо слепой Фортуны». [6] Но если это так, зачем она германцам явилась? Род может обойтись без неё.

[1] Арон Гуревич. Индивид и социум на средневековом Западе: редакция 2004 г. Санкт-Петербург. Alexandria. 2009. Страница 64-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 63-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 64-я.

К сожалению, выздоравливаем

Пятница, Июль 15th, 2016

Uill Gomperz. Neponiatnoe iskusstvoПсихические эпидемии оказывают на человечество благотворное действие. Лихорадка, вызванная луковицами тюльпанов, привела к созданию цветочной промышленности. Безумие, охватившее людей после того как они распробовали вкус чёрного перца, породило современную бакалею. Любая отрасль промышленности и науки может похвастаться тем, что у истоков их стоял какой-нибудь психоз. Безразличие не порождает ничего. Или, точнее, ничего не порождает норма. Человечество развивается благодаря тому, что постоянно болеет. И это не обязательно нечто опасное, вроде охоты на ведьм или коричневой чумы, но и безобидное, вроде моды. Психическая эпидемия – тот случай, когда тревожит не столько болезнь, сколько выздоровление, ведь болезнь могла быть поверхностной, а наши страдания напрасными. Тем не менее безразличие проникает в сферу современного искусства: «ни тебе критики, ни негодования, ни даже двусмысленных заголовков от наиболее остроумных участников таблоидного сообщества – ровным счётом ничего!» [1] Здесь речь идёт только об исключительном случае, но безразличие тревожит, несмотря на то, что позитивные следствия современного искусства уже закрепились в обществе: «не последнюю роль здесь сыграли деньги. За минувшие десятилетия огромное количество презренного металла было вложено в мир искусства»: [2] класс коллекционеров необыкновенно развился, к нему примкнули государства, коммуны и корпорации, цены на произведения искусства вызывают оторопь, доходы художников выросли до небес, «сегмент глянцевых журналов» [3] сделался настоящей отраслью хозяйства. И всё это было порождено каким-нибудь болезненным, пусть поначалу смешным, «я так вижу». Если бы так видевшего сумели полечить, современного художественного буйства и практически эстетической промышленности не было бы, но на наше счастье заболел не один человек – это была эпидемия такого видения. Угрожающая современному искусству норма проявляется как непонимание: они так видят, а мы в ответ ничего не понимаем. При этом «радостное признание собственного невежества отнюдь не подразумевает нехватку культуры или интеллекта». «То же самое говорят знаменитые писатели, успешные кинорежиссёры, политики высокого ранга и университетские преподаватели. Разумеется, все они, за редкими исключениями, ошибаются. В искусстве они очень даже разбираются». [4] То есть они симулируют психическое здоровье, хотя их нетрудно в этом уличить: про себя они считают современное искусство надувательством, но теперь, «когда мода изменилась», [5] боятся об этом говорить, поскольку раньше они имели дело с художником, а теперь с промышленностью, которая не только делает деньги, но приносит многие блага, в том числе, занятость. Им тоже. Проблема, однако, не в тех, кто не понимает, а в тех, кто отрицает. Феномен отрицания производства – это во многом феномен именно современного искусства, поскольку теперь почти никто не отрицает голландское сельское хозяйство, хотя многие люди страдают, например, от цветочной пыльцы или от запаха пряностей. Ярость противников современного искусства питается его молодостью, не полной ясностью пользы, которую оно приносит, и не полной её социализацией. Но, судя по газетам, эта ярость утихает.

[1] Уилл Гомперц. Непонятное искусство: от Моне до Бэнкси. Перевод Ирины Литвиновой. Москва. Синдбад. 2016. Страница 11-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 13-я.

[4] Здесь же, страница 14-я.