Archive for Июнь, 2016

Страна возможностей

Понедельник, Июнь 13th, 2016

Sergei Toroptsev. Li BoСлово «отшельничество» сбивает читателя с толку. В пятнадцать лет древний китайский юноша достигал возраста, когда он мог «оторваться от дома, уединяться в отшельничестве или отправляться в длительное путешествие, познавая мир». [1] Выражение «познавать мир» относится, надо думать, ко всем видам ухода из дома – и к отшельничеству, и к путешествию, — и делает их двумя формами получения образования. К тому же отшельничество состоит не столько в разрыве отношений «с человеческим миром», сколько в получении знания. «Уединение тут выступает лишь средством, облегчающим чистое познание», «обретение душой нетленных, не тронутых временем изначальных ценностей». [2] Хотя, конечно, человек не только учился, «погружался в трактаты», но «духовно вписывался в природную ауру гор и через них – в небесное пространство, навеки впечатывался в космическую матрицу». [3] Впрочем, это переживание значимости своей личности знакомо не только студентам древнего Китая. Оно во все времена сопутствует не столько месту, где человек учится, хотя, конечно, и ему тоже, сколько наукам, которые он постигает. Ли Бо посвятил отшельничеству и путешествиям десять лет. Разумеется, отшельничество как форма обретения знаний не является самоцелью. Оно имело в виду слияние человека «либо с социумом, либо с вечностью», [4] то есть направляло его по тому или другому пути служения, чтобы он ни значил. Но чтобы вступить на пути, он должен был преодолеть или  формализованные экзамены для желающих занять ту или иную государственную должность или пройти творческий конкурс. В первом варианте для Ли Бо крылась значительная опасность, поскольку он был потомком человека, который покинул место ссылки, хотя «не был официально амнистирован». [5] Поэтому, оправдываясь длительностью, формальностью и неясностью результатов экзаменационной процедуры, Ли Бо этот путь отверг. Оставался творческий конкурс – мгновенное достижение цели, получившее во времена Ли Бо философское оправдание в виде концепции «мгновенного просветления», которую разработал Хуэйнэн, его современник, патриарх буддистской школы Чань. Творческий конкурс обеспечивали, однако, даосы, поэтому иносказательно его называли «через гору Чжуннань», которая славилась даоскими отшельниками, в данном случае – преподавателями, и монастырями, что означает в контексте таким образом нами понимаемого отшельничества университет. Творческий конкурс вовсе не был обходным путём как может показаться, а «вливался в структуру ежегодных официальных императорских аудиенций для ещё не обретших известность молодых талантов, которые специально подбирались высокими чиновниками по всей стране». [6] Следовательно, и отшельничество императоров, которому они предавались в горах, имеет отношение к системе образования и может быть названо государевыми экзаменами. Для Ли Бо этот путь оказался, однако, неудачным. Он погрузился в отшельничество ещё на десять лет, но безрезультатно, хотя система знала примеры людей, которые продвигались исключительно своему дарованию, не имея достаточной общеобразовательной подготовки. Зато он обрёл тут третий путь: отшельничество, то есть поиск истины, сделалось его пожизненным занятием.

[1] Сергей Торопцев. Ли Бо: Земная судьба Небожителя. Москва. Молодая гвардия. 2014. Страница 37-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 38-я.

[4] Здесь же, страница 37-я и 38-я.

[5] Здесь же, страница 40-я.

[6] Здесь же, страница 41-я.

Против детей и любви

Понедельник, Июнь 13th, 2016

Pol Blum. Nauka udovol'stviaРебёнок рождается эссенциалистом. Он проникает в сущность женщины и мужчины немедленно, ведь женщина – это тот человек, который будет кормить и ухаживать за ним. От правильного определения сущности зависит его жизнь. В этом смысле человек, если проникновение в сущность является метафизическим занятием, студент философского факультета по рождению. И определение сущности мужчины и женщины остаётся жизненно необходимой способностью человека в течение жизни, поскольку она лежит в основе благополучия его рода, в котором он сам – звено. Любовь движет проникновением в сущность и определяет разделение мира на категории, а не ненависть, как принято думать. «Есть три вопроса, на которые приходится отвечать каждому, кто ищет полового партнёра». [1] Слово «приходится», впрочем, произносится для цензуры. Человек на эти вопросы отвечает в силу своей сущности. И вопросов этих, пусть связанных только с любовью, значительно больше, чем три: первый, конечно, «мужчина или женщина?» [2] Но не в смысле выбора, выбора никакого нет, а в смысле сущности – кто перед нами? Второй: «родственник или не родственник?» [3] Третий вопрос — «какой сексуальный опыт этого человека?» [4] – вопрос не сущностный, но для него есть замена. Другие сущностные вопросы, хотя обычно они настолько глубоко сокрыты в сознании, что человеку не надо на них отвечать, поскольку он в той же глубине на них ответил: «живое существо или камень», «животное или человек», а также «ребёнок или взрослый», который как раз заменяет вопрос об опыте. Но эссенциализм начинается не здесь. Дети считают, что независимо от окружающей среды, «мальчики делают то, что обычно делают мальчики, а девочки – то, что делают девочки». [5] Дети воспринимают различия между мальчиками и девочками, как биологические, которые понимаются как неустранимые сущности. «Дети говорят нечто вроде: у мальчиков внутри не то, что у девочек». [6] Пусть «общество подрывает наш эссенциализм», и со временем «многие приходят к более социологической и психологической версии – «потому что нас так воспитали». [7] Хотя как раз эссенциализм не воспитывается, мы с ним рождаемся. Мы сразу идём за сущностью. А воспитывается точка зрения, которая утверждает, что нас так воспитали, и, таким образом, воспитывается неспособность проникать в сущности – не-эссенциализм. Несмотря на воспитание, впрочем, «дети в сша часто осуждают нарушение границ между полами, особенно со стороны мальчиков – например, если те надевают платья. Некоторые четырёхлетние говорят, что с таким ребёнком они бы не стали водиться, что это неправильно, что видеть такое им удивительно и отвратительно. Некоторые даже говорили, что ответили бы на нечто подобное насилием. То есть дети не просто чувствительны к границам этих категорий: они готовы их принудительно утверждать». [8] Дети подрывают основы общества. Что-то надо делать с детьми. Что-то надо делать с любовью.

[1] Пол Блум. Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим. Перевод Антона Ширикова. Москва: аст. Corpus. 2014. Страница 92-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 94-я.

[4] Здесь же, страница 99-я.

[5] Здесь же, страница 93-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страница 94-я.

Если роман потечёт вспять

Воскресенье, Июнь 12th, 2016

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyУ нас есть несколько способов усмирения бесконечности, она же безмерность. Примером безмерности выступят действующие объекты романа Альфреда Дёблина «Горы моря и гиганты», название которого полностью соответствует его содержанию. Роман повествует именно о горах, морях и гигантах, безмерность которых «отпугивает читателя, мешает ему в этот роман вчувствоваться», хотя роман предназначен именно читателю. «Временная шкала собственной его, читателя, биографии неприложима к романному действию, охватывающему много столетий. Так же и пространственный опыт отдельного человека ничтожен в сопоставлении с местом действия, распространяющимся на несколько континентов». [1] Временем, конечно, можно пренебречь за его несуществованием, будь то время мерное или безмерное, но нельзя пренебречь пространством. Писатели ради примирения читателя с большим пространством прибегают к нескольким приёмам: в первую очередь нанимают проводника, будь то Вергилий в пространстве ада, или Гулливер, который ведёт читателя «по трудным для продвижения землям». [2] Или накладывают на безмерное пространство «сатирическую модель», которая преобразует «безмерно большое и безмерно малое, безмерное странное и вывернутое наизнанку» в нормальное — «в собственные» читателя «жизненные обстоятельства». [3] Альфред Дёблин, однако, не использует эти приёмы и как будто оставляет читателя на произвол судьбы, отказывая ему «в важнейшей услуге, связанной с существованием внутри текста обычной, легко идентифицируемой точки зрения. А именно в услуге эпического трансформатора», [4] одомашнивающего пространство и силы романа. Несмотря на это роман сохраняет единство и не распадается на отдельные фрагменты. Связность его «обеспечивается не сюжетом, но темой». [5] Использование темы вместо сюжета указывает на то, кроме прочего, что время, служащее в сюжете последовательностью событий, не является веществом единства, поскольку в теме времени нет, а есть соотношение пространств – тем и подтем. Если свести тему романа, а значит, и само безмерное пространство, поскольку роман выступает представителем безмерности, «к общей формуле, она будет звучать так: «Человек и природа». Как будто «почти ничего не говорящая обобщающая фраза» позволяет писателю «пронизать ею и сбить в одно целое центростремительные части его буйно разрастающегося повествовательного материала» [6] и тут же структурировать его, «дифференцировать», для того, чтобы создать и подчинить частные темы общей. Тема теряет расплывчатость, соответствующую безмерности, «открывается множество её частных аспектов, условий и следствий». [7] И читатель успокаивается, понимая, что речь не идёт о «неизменной универсальной проблеме», [8] но о доступных ему частностях, об одомашнивании универсалий, но не через сюжет, а через тему. Последовательность событий, правда, обретает обратный ход – от общей темы к частностям, а не наоборот, как должно ему складываться в романе, но роман – сила, которую не так просто обратить вспять, и «регрессивные возвраты» в нём снимаются необходимыми «прыжками вперёд». [9] Безмерность приручается, но не вся. Читатель паникует.

[1] Фолькер Клотц. «Горы моря и гиганты» Альфреда Дёблина. – Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург. Издательство Ивана Лимбаха. 2011.  Страница 7-я.

[2] Здесь же, страница 8-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 9-я.

[5] Здесь же, страница 10-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страница 11-я.

[9] Здесь же.

Химерия

Суббота, Июнь 11th, 2016

Aaron Gurevich. IndividЧеловек – химера. Представления о химере почерпнуты мной из работы Андрея Головнёва «Антропология движения». Но химера годится для понимания не только движения. В тех частях, которые составляют химеру, она также химера: биологический носитель её – биоценоз, сожительство организмов, а духовный наездник – сложная, многосоставная конструкция. Не любая часть химеры, но многие части могут быть изъяты с заменой или без замены, дополнены или встроены впервые. То, что называется неустранимой частью человека, его сущность, не есть нечто противостоящее химере, но только иносказание для неё самой. Люди похожи, хотя из-за разнообразия составляющих их частей они должны бы решительно друг от друга отличаться, тем как раз, что химеричны. Они все — химеры. Химера – условие развития, изменений, способность приспосабливаться или адаптироваться к новым социальным и природным условиям, того, что называлось раньше прогрессом. Личность в контексте химеры есть запас. Применительно к ней используется даже слово «богатство». Личность – это богатая, разнообразная химера, располагающая возможностями, превышающими возможности набора химерических частей, который необходим для простого приспособления к обстоятельствам жизни. Большая часть людей – личности,  — они обладают тем или другим излишком химеричности, то есть нормальные, приспособившиеся люди. Низкая химеричность – слабая приспособленность во всех связях, которые использует химера. Богатая личность, хотя с нею часто связывают способность к жертве, приспособлена лучше других химер, и её, например, способность жертвовать во благо других вызвана тем, что она походя решает задачи приспособления, над которыми другой человек безуспешно бьётся жизнь. Химера способна к саморазвитию – к осознанному и самостоятельному изменению частей и себя в целом; она способна измениться под давлением внешних обстоятельств; наконец, она может быть разрушена. При определённых условиях, например, при условии постоянного доступа к сознанию человека и его социальным связям, то есть к сознанию тех людей, которые с этой химерой сообщаются, даже только некоторых, химеру можно задать, создать и ликвидировать. Для грубой настройки химеры достаточно общих средств и влияния на одну её часть, для тонкой понадобится лаборатория, которой, впрочем, сегодня может быть любое жилище, начинённое электронными средствами связи. Способность химеры к развитию, а в связи с развитием, по крайней мере, науки и техники, можно говорить именно о прогрессе химеры, поскольку наука и техника служат её проявлениями, и способность её к приспособлению позволяют примирить противоречивые положения, например, о «рождении индивида», «об его открытии» или становлении в относительно недавний период европейской истории» [1] и положение об отсутствии личности в более ранней, средневековой Европе, поскольку это становление химеры именно этого периода истории. В Средние века была своя химера. Химера может примирить и представления о культурной и исторической ограниченности личности и представления о прогрессе, поскольку, накапливая излишнюю на первый взгляд химеричность, личностное богатство, перешагивает в своём развитии непосредственные требования приспособления, а значит,  расширяет или разламывает рамки культуры, образуя, таким образом, по крайней мере феномен истории.

[1] Арон Гуревич. Индивид и социум на средневековом Западе: редакция 2004 года. Санкт-Петербург. Alexandria. 2009. Страница 22-я.

Север с признаками Юга, Юг — Севера

Пятница, Июнь 10th, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaИмперия – это не военная мощь, не многочисленность населения и даже не благосостояние, а пространство, которое её жители могут пройти как хозяева. Империя определяется движением, взятом в расчёте на каждого её жителя в отдельности. Самые великие империи, поэтому, сложились в Арктике. «В разное время здесь доминировали магистральные», то есть имперские, «культуры норманнов, эскимосов-туле, русских поморов, коми-зырян, якутов, ненцев, объединявшие огромные территории сетью миграционных, торговых и военно-политических связей». [1] При этом «жители Арктики обладали значительно большей мобильностью, чем обитатели юга, и редконаселённость Севера, обычно воспринимаемая как ущербность, имеет обратную проекцию – «человека пространственного». В этом ракурсе северянин разных эпох представляется обладателем на порядок большего пространства, чем его южный современник, и носителем деятельностной схемы обеспечивающей власть над этим пространством». [2] Арктические империи, однако, очевидным образом дышат, в связи с природными циклами потепления и похолодания. Человек движется в тех пределах и с той скоростью, которую позволяет ему развивать природа, хотя использовать шанс, который она предоставляет, могут только развитые культуры. Развитие скандинавской и эскимоской культуры связано с отступлением льдов «в период средневекового оптимума», но «произошло на пике длительного развития северной мореходной культуры». «Природа открыла ледовые шлюзы», и морские кочевники «раскатились по всей Арктике»: «викинги  — от Лабрадорского моря на западе до Карского на востоке, эскимосы от Гренландии на востоке до Колымы на западе». [3] Но в связи с тем, что «тёплый климат к середине» второго тысячелетия нашей эры «сменился «малым ледниковым периодом», начали остывать и северные магистральные культуры. [4] Первыми сошли со сцены викинги в пределах русского Севера, растворившиеся среди поморов. Произошёл упадок китобойного промысла на всём пространстве Арктики. В некоторых районах он прекратился полностью. Бывшие китобои переходили на ловлю рыбы, не требовавшую длительных походов и команд, которые в любой момент могли превращаться в боевые дружины, и становились относительно оседлыми. «Охота на кита сродни морскому сражению и рождает идеологию господства над стихиями и пространством, легко переносимую на общественные отношения». [5] Рыбалка – занятие мирное. Зато в евразийских тундрах «развернулись кочевья оленеводов» [6] и вспыхнули оленеводческие магистральные культуры. А вне Арктики началось проникновение европейских культур, выдавленных с севера льдами, в тропики и субтропики, где во время средневекового оптимума для них было слишком жарко. «Возможно, мореходы пробудили в тундровых охотниках вкус к торговле и войне, который со временем дал рост новой кочевой культуре», [7] проявившейся уже в условиях похолодания. Из этого следует, что есть культуры для потепления и культуры для похолодания. В не своём климате культура может исчезнуть, хотя обычно просто засыпает или наоборот перегревается. Но универсальные, есть и такие, идут на юг вслед за холодом, и на север вслед за теплом.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран, Волот. 2009. Страница 355-я

[2] Здесь же, страницы 355-я и 356-я.

[3] Здесь же, страница 354-я.

[4] Здесь же, страница 355-я.

[5] Здесь же, страница 352-я.

[6] Здесь же, страница 355-я.

[7] Здесь же, страница 340-я.

О милости к похитителям дистанции

Четверг, Июнь 9th, 2016

Jack Goody. Pohishenie istoriiПохищение любви есть похищение пространства. «Объектом претензий Европы на исключительное обладание» являются «не только многие выигрышные по своему значению институты и ценности, но даже некоторые эмоции, и особенно любовь. Некоторые формы любви, а иногда сама её идея рассматриваются как сугубо европейский феномен». [1] И не случайно, ведь любовь выступает агентом индивидуализма, свободы, например, свободы «выбора партнёра, в отличие от браков по договорённости», [2] и модернизации. Идея Европы в целом построена на идее любви, принадлежащей только ей. Доказать существование любви в других обществах не так сложно, однако присвоению подлежит не столько любовь вообще, сколько романтическая любовь, именно она выдаётся за новое, небывалое нигде прежде чувство, в  связи с которым и утверждается, что европейские «трубадуры» двенадцатого века «были первыми» в мире, «кто говорил о теории и практике куртуазной, романтической любви». [3] Между тем, «общей характеристикой куртуазной любви» считается «дистанция, физическая или социальная» [4] между влюблёнными, которая не даёт им соединиться, но также, правда, не даёт романтической любви исчезнуть: если дистанция преодолевается, романтическая любовь переходит в другую форму существования, которая далеко не всеми даже признаётся любовью. Появление романтической любви свидетельствует об открытии пространства европейскими поэтами и одновременно становится одним из столпов, его поддерживающих. Утверждая, что куртуазная любовь принадлежит только Европе, мы утверждаем, что только ей принадлежит пространство во всех своих не только физических обличьях, но и в таких, как личное пространство, социальное пространство, отделяющее одни группы людей от других, дающее им защиту, пространство чувств, мыслей и творчества. «Притязание на уникальность явления «европейской любви», таким образом, имеет «множество политических подтекстов», [5] связанных не только с развитием, с общественными отношениями, но и с внешней экспансией, которая вершится именно с помощью «побеждающей силы любви», правда, более братской, чем романтической. Однако куртуазная любовь была известна «по меньшей мере ещё в Египте» второго тысячелетия до нашей эры. [6] О ней знали китайцы в девятом веке до нашей эры. Китайская «поэзия в дворцовом стиле» отличалась стандартизированной формой и изобиловала условностями, одна из которых состояла в том, что «возлюбленный женщины должен отсутствовать». [7] В японской культуре особенно ценилось искусство любовного письма, а письмо предполагает разлуку. Письмо, возможно, ставит, и предел распространению куртуазной любви, поскольку «любовная лирика всё-таки требует письменности». [8] Романтическая любовь в бесписьменных обществах требует исследований, но письменные общества с нею хорошо знакомы. Более того, «романтическая традиция» трубадуров не просто не уникальна, но «возникла частично из арабских», в первую очередь арабо-испанских «источников, а также византийских и множества других». [9] Признание, однако, этого факта влечёт за собой не только утерю опоры, но пространства и разрушение всей европейской поэтической конструкции. Оставим трубадурам их любовь.

[1] Джек Гуди. Похищение истории. Перевод О.В. Когтевой. Москва. Весь мир. 2015. Страница 361-я.

[2] Здесь же, страница 362-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 363-я.

[5] Здесь же, страница 385-я.

[6] Здесь же, страница 363-я.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страница 366-я.

[9] Здесь же, страница 370-я.

Геологический аргумент

Среда, Июнь 8th, 2016

Jason Goodwin. Velichie i krahАргумент в пользу существования Европы и Азии: империи, которые пытались существовать между Европой и Азией в конце концов прижимались к границе между ними, а там и вовсе раздавливались. Правда, существует только одна физически выраженная граница между ними – это Босфор. В отношении к нему Европа и Азия не цивилизационные феномены, а геологические. Так произошло с Византией, которая однажды заперлась в своей столице на Босфоре, так произошло с османами, которых едва не сплющила евро-азиатская тектоника ещё до падения Константинополя. За сто лет до падения Орды. Она сделала своё дело пятьсот лет спустя. Баязид, решительно расширивший свои владения в Малой Азии и на Балканах, хотя Константинополь оставался христианским, мог не беспокоиться о движении европейской и азиатской платформ, но если бы беспокоился, поделать вряд ли что-то мог. «Возмездие», как это видится современному европейскому автору, за его победу над объединённым европейским войском под Никополем, «приняло облик татарского воителя, обладавшего могуществом и энергией большими, чем Баязид», а именно облик Тимура, «известного в Европе как Тамерлан». [1]  Тимур при этом не собирался воевать с османами, его интересовала Сирия. Прибывшая к нему «делегация анатолийских эмиров, компанию которым составляли послы из Константинополя, Генуи, Венеции», от лучших торговых сетей того времени, «и даже из Франции» — в первую очередь из Франции, поскольку Баязид истребил цвет французского рыцарства в последнем крестовом походе, — «и все они просили Тимура об одном и том же: напасть на Османскую империю». Можно только представить себе, какую торговлю они развели при дворе Тимура. А русские несколькими годами ранее остановили Тимура, обратившись к заступничеству иконы Владимирской Божьей Матери, защитившую не только Русь, но и Орду. Но, возможно, Тимур, призванный установить тектоническое равновесие, просто догадался, где находится граница между Европой и Азией. Его вели не жажда власти и наживы, а геология. «На просьбу» послов «Тимур ответил отказом», но упал камешек: «по пути всё же взял и разграбил несколько пограничных городов». [2] И начался камнепад взаимных оскорблений, угроз, манёвров. В 1402 году Тимур пленил Баязида в битве при Анкаре. «Христиане Запада, услышав о поражении Баязида, порадовались и забыли о турках». [3] И радость их была тем выше, что Тимур, разгромив оплот иоаннитов в Смирне, ничего против Европы больше не сделал, да и разгром крестоносцев, возможно, многих европейцев порадовал. Османская империя погрузилась в гражданскую войну. Но через тридцать лет воспряла из руин. «Идея османского владычества стала уже привычной», [4] а других идей в этом пространстве не находилось. Крестоносцы свои идеи оставили. Тимур ушёл в Китай. Мехмед II обещал византийцам «с равным вниманием относиться к нуждам обоих континентов». [5] Все знания, следовательно, были получены. Но остановить платформы, однажды начавшие движение, они не могли.

[1] Джейсон Гудвин. Величие и крах Османской империи: властители бескрайних горизонтов. Перевод М. Шарова. Москва. КоЛибри. Азбука-Аттикус. 2013.  Страница 47-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 49-я.

[4] Здесь же, страница 50-я.

[5] Здесь же.

Творцы границы

Вторник, Июнь 7th, 2016

Istoriya Evropy. T. IГреки уязвлены европейскими границами, которые они и создали. Изначально в них, однако, не было ничего европейского: к концу архаичного периода они жили по берегам Эгейского моря и в Европе и в Азии, но их стремление распространяться встречало едва ли не повсеместный ожесточённый отпор, в результате которого они так и не смогли до эпохи Александра Македонского преодолеть континентальные границы и расселиться в масштабах, которые им были необходимы, и выйти из Европы. Два века мощного рассеяния, получившего название Великая колонизация, не решили проблемы. Они остались пограничным народом. Три тысячи лет назад мир уже был более чем населён — он был тесен. Но европеизм греков вызван не тем, что они стояли на страже Европы, а тем, что их из Европы не выпускали. Отчасти, правда, и не впускали. «Несмотря на весьма оживлённые контакты со странами Восточного Средиземноморья и проникновение в Грецию нового алфавитного письма, по всей видимости перенятого у финикийцев, греки так и не сумели по-настоящему закрепиться в этом регионе». [1] Даже на Кипре они теснились в пользу финикийцев. А на азиатском континенте «встречали упорное сопротивление со стороны местного населения и претендовавших на владычество над этим районом тогдашних великих держав». [2] Им удалось получить разрешение на устройство колонии в Египте в обмен на военную помощь тамошнему правительству и гуманитарную колонию в Ливии, основанную ради сильфия, лекарственного растения. Но дальше на африканском севере их ждало сопротивление финикийских колоний, в том числе Карфагена. Они освоили юг Италии и Сицилию, основав знаменитые и богатейшие города, многие из которых процветают до сих пор, но им сопротивлялись и европейцы – этруски, иберики и население Галлии, зато им удалось разработать ещё одну важнейшую границу Европы: «греки стали совершать более или менее регулярные плавания в Атлантический океан через «Столпы Геракла», как назывался в древности Гибралтарский пролив». [3] Греки шли по лезвию бритвы. Так же они двигались на северо-восток через Геллеспонт и Боспор, как раз по границе между Европой и Азией, к новому Боспору – Киммерийскому, как они называли Керченский пролив, и на берегах которого образовали Боспорское царство, по смыслу названия царство пограничное, а в низовьях Дона основали Танаис, достигнув таким образом северной границы мира по своим представлениям. Понятно, что цивилизация и Европа, если понимать её как синоним цивилизации, двигались вместе с греками. Но сами греки до поры не могли отойти ни в северном ни в южном направлении от физической линии, связывающей Гибралтарский и Керченский проливы через Средиземное и Чёрное моря и Босфор. Греки – народ пограничья, извлекший из своего не такого уж завидного положения все мыслимые выгоды, которые можно только вообразить, и в том числе обременив своей проблемой другие народы, которые и ведать не ведали о существовании этой границы. Однако уязвились ею.

[1] Ю.В.Андреев. Архаическая Греция. – История Европы. Т. 1. Древняя Европа. Москва. Наука. 1988. Страница 229-я.

[2] Здесь же, страница 230-я.

[3] Здесь же, страница 232-я.

Кровь татарская за землю русскую

Понедельник, Июнь 6th, 2016

Anton Gorsky. Srednevekovaja Rus'«Казанская история», сочинение второй половины шестнадцатого века, повествующая о присоединении Казани к русскому государству, говорит, кроме прочего, о давнем «разорении» русскими Орды, ещё во время стоянии на Угре в 1480-м году, то есть  о разгроме «оставленных» ханом «Ахматом без защиты степных становищ», которое осуществили, служившие великому князю касимовский хан Нурдовлат, брат крымского хана Менгли-Гирея, и князь Василий Ноздреватый. На самом деле, правда, «в 1480 году ничего подобного не происходило». [1] Автор «Казанской истории» привлекает этот эпизод в надежде, кажется, на то, что не подвергнется критике, поскольку случай выступления татар вместе с русскими против ордынцев расхожий. «Отступление Ахмата от Оки» в 1472-м году, «в ходе его первого похода на Москву», «на Руси связывали, в частности, с боязнью, что служилые татарские «царевичи» великого князя Данияр», владевший в то время Касимовым, «и Муртоза «возьмут Орду», а точнее, «оставшуюся без прикрытия степную ставку хана». [2] И этот эпизод, хотя тоже не был реализован, указывает на практику вторжения русско-татарских войск в тыл ордынцам, когда те совершали набег на Русь. Русско-татарская тактика, видимо, была связана с тем, что ордынцы не могли вывести тылы из степи в лесную зону, позволяя образовываться разрывам между войском и становищами, тылы становились уязвимыми и достаточно было одной угрозы нападения на них, чтобы остановить степняков: «в 1487 году Иван III посылал Нурдовлата, а в 1490 и 1491 годах его сына Сатылгана воевать Орду». [3] До военных действий, конечно, и на этот раз не дошло. Но в 1502 году с Ордой как с государством «покончил брат Нурдовлата, крымский хан Менгли-Гирей». [4] Во время похода на Москву хана Махмуда в 1465 году, того атаковал крымский хан Хаджи-Гирей, отец Менгли-Гирея. [5] Хан Ахмат, отошедший от Угры, вскоре погиб  «в результате нападения сибирских татар и татар Ногайской Орды». [6] Повторив, таким образом, судьбу Мамая, с которым после Куликовской битвы расправился Тохтамыш, и самого Тохтамыша, который вскоре после похода на Москву был разгромлен Тимуром. Русские земли были главной драгоценностью в ордынской короне. Без последствий их старались не тревожить даже великие ханы, которые приходили на Русь во главе войска всего четыре раза – Тохтамыш, Махмуд и два раза Ахмат. Успешным был только поход Тохтамыша. «Любые походы на Русь, санкционированные правителями Орды, были вызваны конкретными причинами – в первую очередь теми или иными нарушениями вассальных обязательств со стороны русских князей. Чисто грабительские набеги имели место, но исходили от ордынских группировок, не подчинявшихся центральной власти». [7] Распад ордынского государства, конечно, не уменьшил их числа. Но с точки зрения великих ханов не было никакой необходимости разорять русские земли, которые платили дань, признавали царское достоинство ханской власти, вообще служили основой ордынского могущества, но ещё и находились под охраной и защитой татар.

[1] Антон Горский. Средневековая Русь: о чём говорят источники. Москва. Ломоносовъ. 2016. Страница 159-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 162-я.

[6] Здесь же, страница 165-я.

[7] Здесь же, страница 161-я.

Причина, по которой монголам не удалось завоевать Европу

Воскресенье, Июнь 5th, 2016

Tat'iana Skrynnikova. Harizma i vlast'В основе европейской картины мира лежит противопоставление Запад – Восток, лево – право; в основе монгольской Небо – Земля, верх – низ. Противопоставление Запад – Восток с необходимостью требует включения в картину мира представления о границе, а Небо – Земля – представления о центре мира, которым является великий хан. Две этих картины миры сближает то обстоятельство, что они двоичны, а не троичны: представления о третьем мире в дополнение к Западу и Востоку были временными и канули в небытие, а третий мир у монголов, то есть подземное царство появляется под влиянием буддизма. Но разделяет многое другое. Небо обладает силой, с помощью которой оно созидает, всеведает, любит или не любит. Но Небо не доступно людям и независимо от них. Оно само по неизвестным причинам принимает решение любить или не любить, созидать или разрушать. Посредником между Небом и Землёй выступает верховный правитель, но он только сын Неба, а не его житель. В противоположность Небу Запад не только обладает силой, с помощью которой творит историю, но и населён изрядным количеством людей, через которых его сила транслируется. Вряд ли, конечно, эта сила становится разумной оттого, что действует через многих. Сила Неба также транслируется вниз, не только на монголов — на всю Землю, на все народы. «Монгольский хаган в качестве избранника Неба являлся универсальным правителем, никто другой в мире не может быть ему равен: как те, кто в конкретной политической практике подчинились монголам, признали себя «сыновьями» и отдали свою «силу», так и те, кто всегда был реально неподвластен монголам, но в силу универсальности правителя и воли Неба входил в сферу влияния хагана». [1] Европейские наблюдатели доводили это положение до крайности, утверждая, что монголы «должны покорить себе всю землю и не должны быть в мире ни с одним народом, разве только он им подчинится, пока не настанет время их умервщления». [2] Правда оснований для того, чтобы «видеть в этом мифическом приказе Чингис-хана некую историческую реальность», [3] нет, если не отнести её на счёт европейской картины мира. Центр монгольского мира подвижен, если подвижен хаган и монгольский народ, а границы мира отсутствуют, в неведомых далях переходя в хаос, однако в каждый момент времени этот центр есть, в том числе и после смерти хагана, поскольку его харизма осталась на Земле в определённом месте; но подвижна и граница между Западом и Востоком, центры Запада и Востока также зыбки, и настолько, что в отличие от местонахождения хагана, которое известно, о них не всегда можно с уверенностью говорить, где они находятся, отчасти по той причине, что сила Запада распределена между его жителями. И главное, монгольское Небо круглое, а Земля квадратная. О геометрии Запада и Востока ничего не известно. Картины мира монголов и европейцев не стыкуются.

[1] Татьяна Скрынникова. Харизма и власть в эпоху Чингис-хана. Санкт-Петербург. Евразия. 2013. Страница 146-я.

[2] Иоанн де Плано Карпини, цитата. — Здесь же, страница 147-я.

[3] Здесь же.