Archive for Июнь, 2016

Первый вопрос

Понедельник, Июнь 27th, 2016

Sergei Toroptsev. Li BoСвой вопрос учителю, даже пройдя полный курс обучения, можно так и не задать. Вопрос, который задаёт ученик, указывает, однако, на качество обучения и, самое главное, на то, что оно вообще существует. Не случайно учитель призывает ученика задавать вопросы, поскольку через вопрос ученика учитель материализуется. Ли Бо задал свой вопрос спустя месяц после начала обучения: «Отчего Учитель упоминает в книге о взлётах и смутах времени, но ничего не говорит о нашей великой Танской династии?» — «Познай древнее, — ответил Чжао Жуй, — и познаешь сегодняшнее, деяния в прошлом и настоящем разнятся, а принципы Дао одни и те же». [1] Трудно понять, в какой степени этот вопрос принадлежит ученику, а в какой гениальному поэту. Трудно так же понять, насколько время его возникновения – месяц после начала курса, а Ли Бо овладевал знаниями затем в течение десяти лет, свидетельствует о качестве системы образования, но в любом случае он говорит о том, что средневековый китайский университет существует и существует как система, хотя и описывается в терминах удачи, непостоянства, неопределённости и даже волшебства: «и уж такая юноше выпала счастливая случайность, что в это самое время объявился в тех местах незнакомец лет сорока». [2] Это сообщение обращено к современным предрассудкам. На самом деле «незнакомец» был «весьма известной в Шу личностью», это был как раз упомянутый выше Чжао Жуй, «владевший и литературным, и боевым искусствами». [3] Карьере при императорском дворе он «предпочёл отшельническое уединение в пещере», [4] то есть преподавательскую и научную работу, создав несколько выдающихся философских работ. Отшельники, оставившие высокую карьеру, составляли корпорацию, и слыли людьми благородными. Отец поэта, узнав, что благородный отшельник берёт его сына в науку, «трижды преклонил колена, совершил девять земных поклонов перед изображением Конфуция», возможно, речь идёт о плате за обучение, «и вручил сына новому учителя». [5] Препоручение сына учителю не случайное, а систематическое, порождённое университетом, событие. Вообще, даосская, конфуцианская и буддистская терминологии читаются как терминология высшей школы: «великое учение», «великое просветление», «первое восхождение», «дух странствующего рыцарства», «отшельничество» находят себе аналогии не столько в великих учениях и озарениях других времён, сколько в самых обычных вещах вроде курсовых, дипломных, лабораторных и контрольных работ или, например, в экзаменах. Находят себе современные аналогии и пещеры, и хижины, и монастыри, и горные вершины, на которые взбираются жаждущие просветления отшельники. Китайский средневековый университет локализуется: тот, что закончил Ли Бо, находился в монастыре Великое просветление в горах Куаншань, в тишине которых, нарушаемых лишь ударами гонгов, да «шелестом бамбуков в вечерних порывах ветра, было хорошо заниматься». [6] Университет, как ему и положено, структурировал пространство вокруг. Покинув его, выпускник отправлялся на поиски работы, но эти поиски возникали не из ничего, а из десяти лет счастливого отшельничества.

[1] Сергей Торопцев. Ли Бо: земная судьба небожителя. Москва. Молодая гвардия. 2014. Страница 49-я.

[2] Здесь же, страница 42-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 43-я.

[6] Здесь же, страница 46-я.

Университетский процесс

Воскресенье, Июнь 26th, 2016

Jack Goody. Pohishenie istoriiКультура – это Университет, Природа – это Стихия. Хотя кажется, что Природе свойствен рационализирующий элемент – эволюция, но эволюция, несмотря на то что должна объяснять Природу, оказывается в первую очередь элементом Культуры. У Культуры есть исторические – это Новое время, ограниченное Средневековьем, — и географические границы – это Европа. И те и другие границы довольно подвижны и представляют собой сложную систему включений и исключений. Университет Варды, хотя и находился в Константинополе, то есть в географической Европе, исключается из списка старейших университетов. Пусть школа права здесь была «основана на несколько лет раньше, чем известное аналогичное учреждение в Болонье, от которого берут своё начало современные юридические факультеты». [1] Школа в Салерно, специализировавшаяся на преподавании медицины тоже находится за пределами университетского процесса, возможно, по той причине, что была точкой входа на континент арабской науки, превосходившей тогда европейскую: «перевод арабских материалов означал определённый прогресс, увеличивая объём доступной информации. То же справедливо в отношении переводов с арабского языка греческих трудов по той простой причине, что в то время арабы располагали гораздо большим количеством греческих научных трудов, чем латинский мир, и они внесли в развитие греческого наследия значительный вклад – как в виде комментариев к греческим источникам, так и в форме самостоятельных трудов». [2] Значительная часть знаний европейские университеты получили из внутренней не-Европы – «из мусульманской (до 1091 года) Сицилии, но в основном – из арабской Испании». [3] И это касается не только теории, но практики университетского строительства: «Париж был первым западным городом, где колледж был основан в 1138 году пилигримом, вернувшимся из Иерусалима, возможно, по образцу медресе, как объединение учёных, созданное отдельным человеком без королевской хартии». [4] Исключение предшественников и сопредельных пространств делает европейскую университетскую историю ясным и прямолинейным процессом восхождения от озарения Болоньей к университетским вершинам девятнадцатого и двадцатого веков. А другие культуры погружает в стихию, в которой не только отсутствуют формальные признаки университета, но нельзя вычленить даже как таковое высшее образование, независимо от того, каким образом оно получено – в монастыре, у частных учителей или у корпорации независимых от государства и города преподавателей. Нет «корпоративного характера университетов и роли магистров в управлении ими» [5] – нет и высшего образования. Хотя наличие, по крайней мере, развитых государственных систем управления и образованного сословия управленцев указывает на существующий в этом обществе уровень знаний, а он в свою очередь на систему образования от высшего до начального, форма господствует на сущностью. Университеты, существующие за пределами европейского Нового времени и европейской территории, требуют не открытия, то есть не работы историков, а их признания, хотя и связанного с преодолением устоявшейся точки зрения на то, где проходит граница между Культурой и Природой. И с готовностью сделаться пострадавшим, поскольку речь идёт о похищении высшего образования.

[1] Джек Гуди. Похищение истории. Перевод О.В. Когтевой. Москва. Весь мир. 2015. Страница 306-я.

[2] П.О. Кристеллер, цитата. — Здесь же, страница 307-я.

[3] Здесь же, страница 309-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 313-я.

Чтение пророчеств

Суббота, Июнь 25th, 2016

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyКультура – верх, Природа – низ; Культура – Запад, Природа – Восток; Культура – деятельность, Природа – бездеятельность; Культура – разум, логика и выгода, Природа – эмоции, а среди них главная любовь, и бескорыстие. В целом, Культура – начало активное, Природа – пассивное. Но сложность разделения на Культуру и Природу состоит в том, что и на той и на другой стороне выступают люди: Культура – это учёные, состоятельные, правящие, Природа – им во всём, как кажется тем, кто выступает на стороне Культуры, противоположные. Несмотря на «упразднение всех национальных и расовых границ» [1] конфликт между Культурой и Природой сохранится даже в двадцать третьем веке и дальше, поскольку сторонники Природы сохранят своё к указанным противопоставлениям отношение. Они не согласятся с «бессмысленной бездеятельностью», которая им будет навязана, и восстанут. Восстание против бессмыслицы и бездеятельности есть деятельность, но, правда, ненадёжная, поскольку все источники осмысленности и деятельности находятся в руках узкого круга технократических семейств, включая источники сопротивления, которые в любой момент могут быть отключены. Или подключены. В двадцать пятом веке начнётся Уральская война, «которая должна, по замыслу элиты, направить бурную энергию народных масс на вдохновляющую цель, лежащую за пределами Западного мира». [2] Из этого следует, что конфликт Культуры и Природы, Запада и Востока – это конфликт, находящийся в пределах Запада, за его пределы не выходящий. Природа Запада – это тоже Запад. Восток, однако, обладает таким же единством, и то, что называется его Культурой, тоже принадлежит ему. Или Природе. «Подвергшиеся нападению азиаты, для которых война – вовсе не игрушка, не эрзац-деятельность, а угроза самому их существованию, неожиданно отбрасывают агрессоров. Отбрасывают с помощью своего секретного оружия, но также благодаря содействию растревоженной природы: потоки воды, гигантские лесные пожары, необозримые скопища животных устремляются на Запад». [3] Поражение в войне, однако, не может ничего изменить в сложившемся соотношении сил, и ведёт лишь к новому умозрению: «война лишь затушёвывала тот факт, что развитие западных континентов двинулось – и продолжает двигаться – по неправильному пути». [4] Правильный путь, возможно, находится в той стороне, где нет ни Культуры, ни Природы, ни Запада, ни Востока, но для того, чтобы отправиться в ту сторону, придётся примирить тех, кто «наслаждается победой человеческого духа над варварской природой и без всякой полезной цели внедряют свои изобретения в жизнь» [5] и тех, кто хотел бы «продуктивно использовать свои духовные и физические силы, в соответствии с собственными потребностями и целями». [6] Никакой надежды на это примирение как будто нет. Тем не менее, ветераны Уральской войны и нескольких других авантюр, а теперь поборники учения о Любви, находят, что Культура и природа примирилась в них, основываясь на одном том обстоятельстве, что они «не погибли». Альфред Дёблин пророчил в 1924 году. Век исполнения пророчества – двадцать пятый.

[1] Фолькер Клотц. «Горы моря и гиганты» Альфреда Дёблина. – Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург. Издательство Ивана Лимбаха. 2011.  Страница 11-я.

[2] Здесь же, страница 12-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

Несостоявшаяся Европа

Четверг, Июнь 23rd, 2016

Istoriya Evropy. T. IГреческие рабы делятся на две основные группы – на рабов-освободителей и на рабов-поработителей. И те и другие выступают посредниками между конфигурациями, в которых находится собственник пространства, и самим пространством. Но одни из них освобождают человека от прямой зависимости от пространства и помещают его в конфигурацию, называемую свободным временем, другие, напротив, связывают собственника и пространство так, что собственник теряет всякую свободу по отношению к пространству, и должен заниматься только им, не имея времени больше ни на что другое. С развитием колониальной экспансии «основная масса рабов стала поступать и на греческие рынки из колоний, где их можно было приобрести в больших количествах и по доступным ценам у местной варварской знати». [1] Особенностью этих рабов было то, что они были иноплеменниками по отношению к грекам и не были соплеменниками по отношению друг к другу. Они не требовали того присмотра за собой, которого потребовали бы выходцы из одного народа. Дешевизна этих рабов была связана с их разобщённостью. «Избыток дешёвой рабочей силы на рынках греческих городов впервые сделал возможным широкое применение рабского труда во всех основных отраслях производства». [2] Рабов могли позволить себе не только аристократы, но крестьяне, а подчас и люди без определённого дохода. Зато «у их хозяев – свободных граждан полиса – создавался избыток досуга, который они могли посвятить занятиям политикой, атлетическими упражнениями, искусством, философией и т.п.» [3] К занятиям, порождённым досугом, должно отнести и войны, как внутренние, гражданские, так и внешние, что агрессивные, что оборонительные, которые длились десятилетиями, да что там – они никогда не прекращались. Хотя не прекращались и занятия философией. В отличие от менее развитых обществ, в которых войны носили сезонный характер, а иногда на длительное время затихали по тем или иным причинам, греки воевали беспрерывно. Однако досуг их оставался так велик, что давал место не только войне, но и другим занятиям. За немалым исключением Спарты, рабы в которой, будучи этнически однородной группой населения, к тому же автохтонной, пусть когда-то покорённой, оставили спартанцам только один вид поглощения досуга – войну. «Удержать их в повиновении можно было только с помощью систематического и беспощадного террора». [4] В результате «Спарта не дала человечеству ни одного значительного поэта, ни одного философа, оратора, учёного». [5] Рабы поработили Спарту, зато они освободили Афины, которым «суждено было стать в дальнейшем главным оплотом греческой демократии и вместе с тем крупнейшим культурным центром Греции, «школой Эллады», как скажет позже Фукидид». [6] А там и всей Европы. Только жители Сибариса нашли третий путь, обратив свой досуг в чистую негу и тем прославились. Основой их благоденствия послужили как будто плодородные земли, но связь между пространством и негой без посредников не возникает. Но рабы, которых использовали сибариты, остались неизвестными.

[1] Ю.В.Андреев. Архаическая Греция. – История Европы. Том 1. Древняя Европа. Москва. Наука. 1988. Страница 240-я

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 241-я.

[4] Здесь же, страница 251-я.

[5] Здесь же, страница 253-я.

[6] Здесь же.

Суверенные частицы

Понедельник, Июнь 20th, 2016

Sofia Nartova-Bochaver. Chelovek suverennyj«На заре человеческой цивилизации» «бытие человека отличалось полной синкретичностью и недифференцированностью: внешнее и внутреннее, коллективное и личное не различались, а аффект, интеллект и действие также существовали как неделимая единица, целостный квант жизнедеятельности». [1] Однако человек сразу является как химера. Синкретичного человека никогда не существовало. И жизненная задача человека состояла в том, чтобы хранить, развивать химеру, а при случае захватывать новые элементы для своего химеричного существа, и частью этой задачи выступало стремление выглядеть целостным, нерушимым или гармоничным. Более того, всё живое различает внутреннее и внешнее. Отдельное биологическое тело имеет отдельную психику, какого был уровня сложности она ни была. По крайней мере, животное знает, чем отличается его тело, потомство, нора, запасы пищи, охотничья территория, сексуальный партнёр от чужих. А из них и состоят базовые части «Я». То, что по нашему современному представлению, находится вне человека – например, его собственность – изначально находилось внутри человека, тело которого могло простираться на десятки, а в случае, например, арктических империй, сотни километров и вбирать в себя леса, реки и горы, других людей, животных и стойбища. Человек был огромным, хотя из его размеров не следовала гармония. Напротив, он был значительно более сложным и внутренне конфликтным, поскольку конфликты, например, коллектив, были даны ему изнутри, а значит более непосредственно, чем современному человеку, который переживает общество и природу по большей части опосредованно. «Укрепление внутреннего мира человека» [2] должно понимать в этой связи как распад и упрощение, происходившие «параллельно физическому и экономическому отделению людей друг от друга, возникновению» их «личного пространства», то есть остатков пространства, которым владел человек гигантский, «и частной собственности – того, что впоследствии и стало объектом приватности». [3] Историческое развитие состоит в том, что человек, несмотря на риторику, связанную с приобретением собственности и личных прав, свою суверенность утрачивает. Сейчас он огрызается, участвует в арьергардных стычках, чтобы сохранить хоть что-нибудь от былого своего величия. Крохи, за которые он цепляется, смехотворно малы по сравнению с тем, что он имел, когда был условно синкретичен, то есть велик. Теперь ему предстоит, подобно дереву или камню, которые когда-то входили в состав его «Я», самому стать частью какой-то личности. Быть не химерой, а только её частицей. Силы, которые разрушили человека проявляются в иносказании как «Сознание», благодаря которому «человек сумел выделить себя из среды как фигуру на общем фоне», [4] и «Бессознательное», которое отделилось от коллективного бессознательного в «знак того, что цели общества в целом и отдельных его членов могут не совпадать». «На протяжении долгого времени несовпадение это было незначительным, и частная жизнь человека (privacy) предметом внимания стала далеко не сразу». [5] Но теперь это несовпадение сделалось значительным и человеку предстоит увидеть как общество – это тоже иносказание – поглощает уже символические остатки его суверенности.

[1] Софья Нартова-Бочавер. Человек суверенный: психологическое исследование субъекта в его бытии. Санкт-Петербург. Питер. 2008. Страница 18-я

[2] Здесь же, страница 19-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

Любовь и империя

Воскресенье, Июнь 19th, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaИстория Чингис-хана – история любви. Поэтому она так завораживает тех, кто к ней прикоснётся. Хотя кажется сначала, что это история последовательного разрыва кровного родства ради империи. Но разрушение кровнородственных отношений и превращение родственников во врагов, не был из ряда вон выходящим событием в степи, скорее, «рядовым случаем». «Длинный перечень родоначальников», характерный для исторической памяти монголов, указывает на то, что монголы едва ли не в каждом поколении создавали родство: «отцы насаждали родство, а сыновья его подрывали, создавая свои роды и улусы, после чего уже сами выступали поборниками родства и, в свою очередь, сталкивались с противодействием потомков». [1] Но Темучжин последовательно разрывал родственные отношения, включая даже отношения названного сыновства и побратимства, а также этнические или, точнее, родоплеменные связи в целом, не ради нового родства. Первую самостоятельную военную операцию он провёл как раз против улуса, бывшего «некогда отчим», «беспощадно покончив с ним», «рассеяв», «перебив», «пленив». [2] Не важно, кто первым начал. Логика разрывов вела его к полному одиночеству. Однако для степи одиночество не только означает тупик, — оно смертельно опасно. Оставшийся один наверняка погибает. Поэтому Темучжин созидает новый улус, но основанный на других, неродственных связях, монголам, правда, тоже известных, на нукерстве. Нукер – понятие, в котором «сочетаются два разных, но парадоксально пересекающихся, понятия – «друг» и «другой». [3] А это значит, что слово нукер выходило за пределы того и другого. Если первый нукер, который пристал к Темучжину, стал ему именно другом, то второй, третий и дальше, друзьями себя уже не именовали. Они «попадали в стан Темучжина сразу в качестве слуг». [4] Но и слово слуга мало что говорит о значении слова нукер. Многие нукеры происходили из пленников, которые «охотно предавались удачливому вождю». [5] «Помощники и пособники», а также «слуги усердные, даровитые, ловкие стрелки, заводные кони, ловчие птицы на руке и охотничьи псы, притороченные к седлу». [6] Темучжин создавал «народ-армию», «крушащую традиции, вершащую революции и создающую империи», [7] а не дружескую компанию. Улусы, основанные на нукерстве, обладали «мощным потенциалом экспансии и захвата других улусов» и «легко превращались в воинственные орды». [8] Чингис-хан, однако, утверждал, что «наслаждение и удовольствие для мужа состоит в том, чтобы подавить возмутившегося и победить врага», [9] а его женщин присвоить ради любви. Монголы вообще воевали ради женщин и любви. И женщины были для них и верными советчицами, теми, по научению которых, не раз менялись и война и политика. Чингис-хан не сделал открытия. Но он воздвиг ради любви империю. Современники хорошо его поняли, принеся в жертву сорок самых красивых девушек от сорока родов и племён духу человека, который получал удовольствие вовсе «не от строительства государства». [10] А от любви.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран, Волот. 2009. Страница 385-я

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 386-я.

[4] Здесь же, страница 389-я.

[5] Здесь же.

[6] Рашид-ад-Дин, цитата. — Здесь же, страница 390-я.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же.

[9] Рашид-ад-Дин, цитата. – 396-я.

[10] Здесь же.

Тишина

Пятница, Июнь 17th, 2016

Jason Goodwin. Velichie i krahНа следующий год после взятия Кафы, Мехмед дал отдых войскам, и погрузился в чтение Птолемея, «чья концепция так хорошо совпадала с его собственными взглядами на мир». [1] Мехмед находится в центре мира. Хотя эти взгляды проявились, а точнее, получили обоснование, только тогда, когда он стал контролировать Чёрное море и в частности Керченский пролив, который древняя и средневековые традиции считали вторым Босфором, а там и Кафу, которая слыла, разумеется, «маленьким Константинополем». [2] Повторение событий – взятие Константинополя, а потом меньшей его копии, взятие Босфора, а потом Керченского пролива, — заставило его верить грекам, которые убеждали его, что он находится теперь в центре мира: «никто не сомневается, что ты – император римлян. Ибо тот, кто по праву владеет центром империи, есть император, а центр Римской империи – Константинополь». [3] Есть объяснение тому, что султан не принимал этой концепции более двадцати лет, ведь «мальчиком Мехмед был самоволен и упрям, так что знания приходилось буквально вбивать ему в голову». [4] Но на самом деле сложно поверить тому, что ты находишься в центре мира. Во взрослую султанскую голову знания входили благодаря повторению. Земля находится в центре Вселенной, Константинополь – в центре мира, а в Константинополе центр мира определяется тишиной. «У каждого урагана есть центр, где нет ни ветерка, но в тихом, замершем воздухе чувствуется вся мрачная энергия бури». [5] Дальнейшее верно только в том случае, если признать что ураган – это империя. Отчасти тишина не существует сама по себе, но устраивается как часть церемониала, как антитеза султанского дворца и шумного столичного города. Устраивается, во-первых, мегаполис: после взятия Константинополя «пленники из доли, положенной султану, были освобождены и вновь поселены в Стамбуле, и с тех пор после каждого похода в Грецию или Болгарию он использовал, принадлежащих ему пленников, чтобы увеличить население своей столицы». [6] Которая потеряла население за несколько веков упадка. Во-вторых, дворец. Во дворце «человек замечал, как постепенно глохнут вокруг все звуки: из суматохи первого дворца  он попадал во второй, где рос сад и бродили газели, а затем – в безмолвие святая святых, «где никто не говорит, пока не прикажут». Позднее для хранения этой тишины здесь будет использоваться язык жестов. [7] Здесь стояла «тишина глубже пифагорейской». [8] «На границах империи османский мир пребывал в бешеном движении, вбирая в себя сокровища, людей и целые страны, били барабаны, выли трубы, войска шли в атаку с громоподобным боевым кличем, звенели сабли, ревели пушки, стонали умирающие, — но здесь, в центре, едва ли можно было различить хоть какое-то движение». [9] И услышать хотя бы слово, сказанное без повеления султана.

[1] Джейсон Гудвин. Величие и крах Османской империи: властители бескрайних горизонтов. Перевод М. Шарова. Москва. КоЛибри. Азбука-Аттикус. 2013.  Страница 74-я.

[2] Здесь же.

[3] Георгий Трапезундский, цитата. — Здесь же, страница 72-я.

[4] Здесь же, страница 68-я.

[5] Здесь же, страница 76-я.

[6] Здесь же, страница 71-я.

[7] Здесь же, страница 79-я.

[8] Антиох Кантемир, цитата. — Здесь же, страница 77-я.

[9] Здесь же.

Святые Орды

Четверг, Июнь 16th, 2016

Anton Gorsky. Srednevekovaja Rus'Русские стоят на стороне Орды. Орда — это их историческое государство. Историография ничего не может поделать с их выбором, но только затемнить его. Она может сделать так, что их отношение к тому или другому князю, например, признание его святым, может показаться не связанным с его отношением к Орде, не более того. Однако «Дмитрий Донской, победитель Орды на Куликовом поле, святым был признан только через шесть столетий после своей кончины, в 1988 году, во время празднования тысячелетия христианства на Руси». [1] Хотя человеку, подпавшему под антиордынскую риторику, кажется, что он стал святым прямо в день битвы. «А вот Фёдор Ростиславич Ярославский, князь, не раз приводивший на своих противников татарские войска», «да не отряды послов», как это делалось, «а настоящие рати – в 1281, 1282, 1293 годах», подолгу живший в Орде, женившийся на ханской родственнице, стал почитаться как святой уже вскоре после смерти». [2] В ходе борьбы за великое княжение Владимирское между Михаилом Александровичем, князем Тверским, и Юрием Даниловичем, князем Московским, «на отрезке 1300 до 1310 года» князь Михаил «не совершил ни одного сколько-нибудь «антиордынского» действия». [3] Поэтому великие ханы благоволили именно ему. «Московский же князь, борясь с Михаилом, напротив, неоднократно идёт вразрез с ханской волей». [4] Не сложно догадаться, кто из них стал святым. В 1316 году Михаил, получив ярлык на великое княжение,  вместе с Теитемером идёт в поход на Новгород, наносит поражение новгородцам, разоряет Торжок. По воле великого хана. В следующем году, узнав о том, что ярлык на великое княжение всё-таки получил Юрий, спокойно удаляется в Тверь. Но Юрий, вопреки воле великого хана, вместе с послом Кавгадыем, вторгается в его земли. «В этой ситуации, когда под вопрос ставилась власть Михаила в своей отчине, а может быть, и сама жизнь, тверской князь оказал сопротивление». [5] Юрий бежал в Новгород. Его жена, а она была сестрой великого хана, и посол попали в плен. Посла Михаил «почтил и отпустил». Но сестра великого хана была отравлена. И мы даже догадываемся кем, поскольку её смерть стала единственным антиордынским «деянием», которое совершил князь Михаил. «Противопоставление Михаила как борца с ордынским игом Юрию как прислужнику Орды, фактически опровергается». [6] Но для этого факты и не нужны, только отношение к ним русских: Михаил – святой, Юрий – злодей. Пусть «в главном позиции Михаила и Юрия были одинаковы: и тот, и другой признавали верховную власть ордынского хана, «царя». Хотя «Юрий мог при этом пойти» не против принципов, но «против конкретной ханской воли». [7] Вот он и злодей. Гибель Михаила не стала, разумеется, «результатом трагического стечения обстоятельств», [8] но великолепной интриги, в результате которой Михаил из верных сторонников сделался противников Орды. Но русских не обманешь.

[1] Антон Горский. Средневековая Русь: о чём говорят источники? Москва. Ломоносовъ. 2016. Страница 140-я.

[2] Здесь же, страницы 140-я и 141-я.

[3] Здесь же, страница 133-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 135-я.

[6] Здесь же, страница 137-я.

[7] Здесь же, страница 139-я.

[8] Здесь же.

Небо круглое, Земля квадратная, Центр подвижный

Среда, Июнь 15th, 2016

Tat'iana Skrynnikova. Harizma i vlast'«Отец – круглое Небо, мать – квадратная гора» [1] – монгольская формула. Сибирские петроглифы – прямоугольники, поделённые на неравные прямоугольники и граничащие с ними полуокружности, полные точек, — дают Небо в разрезе, а Землю в плане, или в разрезе — свод крыши, а в плане – жилое помещение. Дом кубический, крыша – полусферическая. Таким кажется жилище тех, кто видел Небо круглым, а Землю квадратной, поскольку «человек в познании окружающего мира шёл от освоения близлежащего, хорошо известного ему знакомого пространства к осмыслению Вселенной». [2] Разные народы свидетельствуют в пользу этого представления: «в греческом языке слово «Вселенная» генетически связано с наименованием дома, обители». «В космологической геометрии древних центр каждого дома был совмещён с центром Вселенной, а также с центром космоса». [3] Но, скорее всего, это была вторая волна осмысления, вызванная возникновением центра двухуровневого – Небо и Земля — пространства, которое было уже освоено. Жилище не может возникнуть вне заранее освоенного пространства. Только освоив пространство, человек обнаружил центр – и это было его жилище. Но, поскольку локализация центра не знает предела, то центр обнаружился и внутри жилища — во вторичном пространстве. В юрте «космической осью были центральный столб, очаг, дым очага». [4] Множество жилищ предполагает конкуренцию центров мира. Хотя Небо остаётся единым и не распадается на уделы, Земля дробится. К моменту, когда монголы вышли на историческую арену, их «картина мира предполагала наличие других сакральных центров, обозначаемых понятием «мать-земля», «но при этом» они «считали, что та «мать-земля», на которой обитают они, является главной». [5] Как если бы они думали, что есть множество жилищ, в которых обитают люди, считающие свои юрты родными, но всё таки их жилище, в котором живут они, монголы, самое родное. И эта их земля, «ставшая центром семидесяти семи земель-матерей», подобно жилищу, «непосредственно связана с Небом, вечным и всесильным, обладающим божественной сущностью». [6] Остаётся выяснить, где Небо соединяется с Землёй. «Центр фокусируется в правителе, являющемся сыном Неба и в этом качестве – универсальным монархом, который господствует (но не управляет!) – над всем миром в силу универсальности Неба, т.е. даже в тех регионах, которые в конкретной политической практике независимы от власти правителя. Обеспечивается это представлениями о примате космической легитимации власти, а именно наличием у правителя харизмы (дара Неба), которая является не только индивидуальным качеством, но и принадлежит всему социуму». [7] Монголы знали несколько центров мира. Первый проходил через их жилище, собственно он им и был, локализовался в опорном столбе, но, в конце концов, обращался в огонь, дым и тепло. Современный поэт привёл бы центр мира к грёзе. Второй центр мира проходил через мать-землю, великого хана, а там тоже становился чем-то не вполне материальным — харизмой. Но, как следует из свойств огня и харизмы, центры мира подвижны. Реалистическая картина мира.

[1] Татьяна Скрынникова. Харизма и власть в эпоху Чингис-хана. Санкт-Петербург. Евразия. 2013. Страница 160-я.

[2] Здесь же, страница 161-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 157-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 158-я.

[7] Здесь же.

К признанию дома разумной сущностью

Вторник, Июнь 14th, 2016

Gaston Bashlyar. Poetika prostranstvaМы готовы признать дом разумным существом. Не в технологическом смысле. Для обычного человека в таком признании нет ничего необычного, — дом – живой, так мы говорим, — но речь идёт о признании дома разумным в рамках феноменологии.  «Дом представляется нам вертикальной сущностью. Он поднимается вверх. Вертикальность – его отличительное свойство. Дом – один из факторов, пробуждающих в нас сознание вертикальности». [1] А сознание вертикальности, то есть представление о том, что есть верх и низ, это и есть собственно разум. «Вертикальность обусловлена наличием» в доме «двух полюсов – погреба и чердака», [2] которые противостоят друг другу как «рациональность крыши» и «иррациональность погреба». «Чем ближе к крыше наши мысли, тем они яснее. На чердаке мы можем полюбоваться массивными балками: вот она, несущая конструкция, вся перед нами. Мы смотрим на неё, мощную и геометрически безупречную, глазами плотника, который её создал». [3] Но это не значит, что имея доступ к конструкции крыши, мы понимаем, как она создана. Погреб отчасти тоже в своей полезности есть рациональное пространство, но в первую очередь он «тёмная сущность дома, сущность, вступающая в контакт с подземными силами. Мечтая о погребе, мы отдаёмся иррациональности глубин». [4] Другими словами, внутри дома мы имеем дело не с рациональным и иррациональным, а с бессознательным и сверхсознательным — двумя территориями, ограничивающим обыденный разум, которому принадлежит пространство жилых этажей. Существование трёх уровней дома ставит вопрос о скрепляющем эти уровни веществе, прозреваемом в качестве «центральности» — «дом представляется нам концентрированной сущностью. Он пробуждает в нас сознание центральности», [5] – которая как будто может приобрести и черты более конструкционные, но кроме имени «оси», однако, не получает никаких инженерных свойств, так бы подошедших дому. «Родной дом – больше, чем просто жилое помещение, это вместилище грёз. Каждый из его закутков был местом, где мы предавались мечтам. И закуток нередко придавал мечтам свою неповторимую ауру. Дом, комната, чердак, где мы сидели в одиночестве, становясь фоном для бесконечно длящегося мечтательного раздумья, которому лишь поэзия могла бы придать завершённость, превратив его в поэтическое произведение». [6] Но поэзия, по-видимому, слишком грубый инструмент для интерпретации «дома воспоминания-грёзы», который, кажется, вообще не терпит никаких других способов интерпретации, кроме другой грёзы. «Перед нами ось, вокруг которой вертятся как интерпретации грёзы, предлагаемые мыслью, так и интерпретации мысли, предлагаемые грёзой». [7] Дом держится на вихре, состоящем из кругового потока грёз-мыслей. Снизу он скреплён с подвалом, то есть бессознательным, иррациональным, наверху — со сверхрациональным, которое в той же мере недоступно рациональному рассмотрению, как и бессознательное. Но в средней своей части он пронизывает толщу обычного сознания, которое и есть грёза. Кроме этого дома, существует, конечно, дом, данный нам не в грёзе, а в ощущении. Но он только производное от грёзы.

[1] Гастон Башляр. Поэтика пространства. Перевод Нины Кулиш. Москва. Ад Маргинем Пресс. 2014. Страница 58-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 59-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 58-я.

[6] Здесь же, страница 55-я.

[7] Здесь же, страница 56-я.