Archive for Май, 2016

Тот уголок

Суббота, Май 14th, 2016

Gaston Bashlyar. Poetika prostranstvaФеноменология обещает извлечь сущность дома: «из воспоминания обо всех домах, где мы находили приют, из преимуществ всех домов, где мы мечтали поселиться, выделить некую сокровенную конкретную сущность». [1] У этого обещания есть сверх-обещание – «подтвердить особую ценность всех известных нам образов уюта и защищённости», [2] – но читатель, ум которого не изощрён настолько, насколько бывает изощрён ум профессионального философа, будет рад исполнению и одного лишь изначального обещания. Для того чтобы оно исполнилось, придётся, правда, «перешагнуть через описание», которое мешает «добраться до главных свойств дома, в которых выявляется в какой-то мере врождённое слияние человека с его важнейшей функцией  — функцией обитателя». [3] А это значит, что человек рождается вместе с домом, и дом рождается вместе с человеком, а разрыв этой изначальной связи говорит о несчастье. В доме с обитателем находится «источник высшего, неоспоримого счастья», «изначальная раковина», найти которую, видимо, обещает феноменология. Ради этого ей придётся вытащить одного-другого моллюска из защитной оболочки, зато в итоге мы постигнем сущность дома. Раковина — условие, второе — грёза. «Дом – это наш уголок Вселенной». Точнее, уголок «нашей первоначальной Вселенной». «Космос в полном смысле этого слова». Космос внутреннего пространства доступный любому человек независимо от качества его жилища, «если только он согласен грезить». [4] Однако способность грезить утрачена. Человек не может не видеть своего реального жилища, которое останавливает мечту. «В нашей взрослой жизни осталось так мало первоначальных радостей, антропокосмические связи в ней настолько ослаблены, что мы уже перестали ощущать их в нашей домашней вселенной». [5] И даже феноменолог не в состоянии восстановить их в полной мере, обращаясь к функциональной стороне дома, — к «не-я», которое защищает «я», [6] — но это тупик. Остаётся один путь, на котором возможно исполнение обещания, — это воспоминания детства. Впрочем, феноменология не единственная наука, которая использует детство для защиты взрослости, детей для защиты взрослых. «Когда в новом доме», а зачастую это именно воображаемый дом, «к нам возвращаются воспоминания о прежних жилищах, мы попадаем в страну Незыблемого детства, неколебимого, как Незапамятное прошлое». «Мы утешаемся, оживляя воспоминания, которые вызывают у нас чувство защищённости». «У воспоминаний о внешнем мире никогда не будет тех сочных красок, которые свойственны воспоминаниям о доме». [7] Пусть это будет сверх-воспоминание, вызванное неким прибавлением, — не всегда, кажется, одобряемым даже самим человеком вспоминающим, — к воспоминанию. Иногда это прибавление называется поэзией. «Оживляя воспоминания о доме, мы добавляем к ним ценности грёзы; мы никогда не бываем настоящими историками, мы всегда немного поэты, и наше волнение, быть может, есть лишь неудачная попытка поэтического высказывание». [8] Что ж с того, если дом окажется полон материнской любовью, отцовской силой и «духами-покровителями», [9] которые в атмосфере скудной в поэтическом смысле, не живут. Дом – это детство.

[1] Гастон Башляр. Поэтика пространства. Перевод Нины Кулиш. Москва. Ад Маргинем Пресс. 2014. Страница 40-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 41-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 43-я.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же, страница 45-я.

Одна на всех, всем понемногу

Суббота, Май 14th, 2016

Pol Blum. Nauka udovol'stviaСуществует эссенциализм «категорийный», подразумевающий, что сущность неизменна, например неизменна сущность человека, и «эссенциализм жизненной силы», указывающий на то, что сущности «могут прибавляться, сокращаться и транслироваться». [1] Другими словами, хотя сущность человека неизменна, в каждом человеке её может быть меньше, больше и она может передаваться. В историческом аспекте это значит, что чем меньше людей, тем их больше, поскольку в каждом человеке пребывает больше человеческой сущности, а чем больше людей, тем их, напротив, меньше. Первый человек с точки зрения сущностной был не человек, а человечищем настолько, что может быть назван богом. Однако, если согласиться с тем, что прогресс делает жизнь человека более приятной, то придётся согласиться и с тем, что чем меньше в нас человеческого, тем для нас лучше. А при этом сущность человека остаётся неизменной. Историческое уменьшение сущности человека не отменяет актуального перераспределения этой сущности, а следовательно, и борьбы за неё, хотя практически человеческая сущность, проявляющаяся как жизненная сила, уже мало заметна, и можно только предполагать за какие крохи человечности эта борьба идёт. Ссылки на детей, которые якобы ещё замечают жизненную силу, подрываются тем, что дети говорят не столько о том, что они видят, сколько о том, что они получили из сказок и мифов, то есть о прошлом жизненной силы. «Дети рождаются «виталистами», предполагающими, что в живых существах есть некая оживляющая их сила». Но рождаются эти дети в обществах, где «есть понятия ци, ки, жизненная сила, мана – или «сущность». Дети уже восприняли представления своего общества, но это представления – древние. Сущность «рассматривают как часть личности. В некоторых людях её больше, чем в других, и она может передаваться от человека предмету (и наоборот)». [2] Проблема уменьшения человеческого в человеке вызвана ещё и тем, что сущность человека распределяется и перераспределяется не только между людьми, но вещами, животными и пространствами. В афробразильской религии существует понятие аше, которое «присутствует в разной степени во всех людях и может быть пополнена благодаря участию в ритуалах», то есть перераспределена. «Владение ею означает силу. Например, когда ты болеешь, ты должен просить об исцелении кого-либо с большей аше. И, поскольку ты не можешь определить у кого её больше», [3] то приходится обращать внимание на внешние признаки так или иначе отделяющие человека от окружающих, то есть идти дорогой проб и ошибок. Обычно кажется, что «особые люди» обладают жизненной силой, знаменитые и властные, но подтвердить это могут только те, чьи сущности они истощили или, наоборот, усилили. Для этого бывает достаточно взгляда, но это техника. Индуисты называют это «практикой даршаны», что в переводе с санскрита означает «взгляд», «исцеление». [4] Но хорошо, всё-таки, что сущность одна, а нас много.

[1] Пол Блум. Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим. Перевод Антона Ширикова. Москва. Аст. Corpus. 2014. Страница 38-я.

[2] Здесь же, страница 36-я.

[3] Эмма Коэн, цитата. — Здесь же, страницы 37-я.

[4] Гретхен Рубин, цитата. – Здесь же.

Настоящий русский — идеальный монгол

Суббота, Май 14th, 2016

Tat'iana Skrynnikova. Harizma i vlast'«Основные этнонимы, фигурирующие в» средневековых «источниках, не так однозначны, как кажется. Например, если нормандские хронисты» «употребляют этноним «нормандцы», то есть норманны, «то англосаксы называли их «франками». «Нормандцы же чаще называют себя именно «нормандцами», отличая себя от прочих франков, но в случае необходимости могли называть себя и франками, [1] как раз для того чтобы слиться с ними. Если согласиться с «теорией элит», утверждающей, что «носителем этнонимов типа «англичане (англы)», «французы (франки)» в то время» — в средневековье – «была знать», а у народных масс «преобладало сознание локальной общности», [2] то придётся признать, что у народов было по нескольку элит одновременно: у нормандцев – норманны и франки. Но это состояние внутреннее. Внешний наблюдатель, а для нормандцев это были англичане, считал, что элита одна, а значит франки и нормандцы одно и то же. Ситуация нередкая. «В скандинавской традиции русские часто идентифицировались с греками»: «Неразличение народов языковым сознанием – не менее важный культурный факт, чем наличие их строгого обособления». [3] Единство русских и греков в скандинавском сознании было вызвано тем, по-видимому, что русская элита с какого-то момента стала христианской, поскольку до этого скандинавы, если они были норманнской русью, то есть язычниками, хорошо различали греков, христиан, и, видимо, варягов, единоверцев. Однако те же франки не отличали варягов, то есть славян, от прочих скандинавов, хотя внутри норманнского сообщества славяне от скандинавов себя отличали и с ними воевали. У имени «монгол» было несколько значений с внутренней точки зрения: во-первых, оно имело «социальное значение – когда термин «монголы» обозначает военную дружину под руководством вождя; появление дружины приводит к расширению границ» кровнородственной «общности и, соответственно, придаёт новую роль самому термину». [4] Монгол теперь больше, чем монгол. Он дружинник. Элита. Во-вторых, поскольку дружинниками становятся выходцы из разных этнических групп, монгол – это не только дружинник, но и кто-то ещё, когда другие этнические группы сохраняют свою идентичность. Монгол указывает на принадлежность к «конфедерации племён», [5] а дальше в паре с другими этнонимами устремляется к переходным состояниям, в которых монгол перестаёт быть монголом или снова в своём значении укрепляется. «Монгол» существует в нескольких сферах, — род, элита, союзники, которые все связаны с определённым пространством – территорией: «современный человек тоже постоянно сталкивается с непростым вопросом, какое основание избрать для самоидентификации — «кровь», «почву» или культуру». [6] Но это не значит, что нет такого идеального состояния, когда монгол соответствует всем сферам своего бытия одновременно, и в этом состоянии ничем не уступает самоидентификации оседлых, современных или «цивилизованных» народов. Идеальный монгол – тот, кто отвечает за всё, когда империя распадается. В этом его исторический смысл. Поэтому англы следили за тем, чтобы у нормандцев была одна элита.

[1] М.М. Горелов, цитата. — Татьяна Скрынникова. Харизма и власть в эпоху Чингис-хана. Санкт-Петербург. Институт восточных рукописей ран; Евразия. 2013. Страница 130-я.

[2] Он же. — Здесь же.

[3] Ф.Б Успенский, указание и цитата. — Здесь же.

[4] Здесь же, страница 128-я.

[5] Здесь же, страница 129-я.

[6] Здесь же.

Традиция и Свобода

Четверг, Май 12th, 2016

Aaron Gurevich. Individ«Мы считаем, что время писать свободную историю Европы ещё не настало». [1] Пусть не вполне ясно, что такое «свободная история», но в любом случае это не та история, которая уже написана и не та, которая пишется, хотя можем догадаться, какая это история, поскольку Европа есть история. Свободная история Европы это история не Европы. И она возможна только в двух вариантах: во-первых, как история написанная не столько критиками, сколько врагами Европы, поскольку она подрывает её существование; во-вторых, как история, написанная после того как история Европы завершится. История не является способом удовлетворять любопытство, но она есть необходимое условие существования человеческих сообществ. Свободная история — условие разрушения этих сообществ. Высшее искусство историка состоит в том, чтобы выдать традиционную историю за свободную историю. «Идёт строительство Европы. С этим связываются большие надежды. Их удастся реализовать, только учитывая исторический опыт: ведь Европа без истории была бы подобна дереву без корней», [2] а также без ствола и без кроны. «День сегодняшний начался вчера, будущее всегда обусловлено прошлым. Прошлое не должно связывать руки настоящему, но может помочь ему развиваться, сохраняя верность традициям, и, создавать новое, продвигаясь вперёд по пути прогресса». [3] Вопреки атрибутам времени, вроде прошлого, настоящего и будущего, из сказанного становится ясно, что времени не существует, но существует традиция. Историк обращается не к прошлому, а именно к традиции, которая, пусть даже она сокрыта, наличествует, и создаёт историю, которая согласуется с ней, а не с временем. Поэтому «Наша Европа» не «территория, расположенная между Атлантикой, Азией и Африкой», в географическом смысле она может быть везде, а воображаемая сущность, «нынешний облик» которой «формировался под воздействием истории – с тех самых пор, как греки дали ей имя, оставшееся неизменным до наших дней». [3] Имя имеет большее значение, чем территория, поскольку Европа может быть везде, к чему бы она могла прилепиться. Имя традиционно, территория вариативна. На этом основано то положение, что «Европа в своём единстве и одновременно многообразии обладает невероятным внутренним богатством и поразительным творческим потенциалом». [4] Сказанное позволяет уяснить требования, которые предъявляются к историкам, создающим историю Европы, а по сути дела, саму Европу. Во-первых, они должны быть «лучшими», пусть это положение не разъясняется. Во-вторых, они могут не принадлежать Европе в территориальном смысле — «кто-то из них живёт в Европе, а кто-то – нет», — но если под Европой понимается мыслительная сфера, то принадлежат ей обязательно. В-третьих, они опираются «на давнюю историографическую традицию, заложенную Геродотом», [5] которая подразумевает существование сущностной Европы и сущностной не Европы, а также «на новые концепции», о которых сказать ничего нельзя, но которые вряд ли далеко ушли от Геродота. Русские истории, будем надеяться, свободны.

[1] Жак Ле Гофф. Становление Европы. – Арон Гуревич. Индивид и социум на средневековом Западе. Редакция 2004 г. Санкт-Петербург. Alexandria. 2009. Страница 6-я.

[2] Он же. — Здесь же, страница 5-я.

[3] Он же. — Здесь же.

[4] Он же. — Здесь же.

[5] Он же. — Здесь же, страница 6-я.

Две вещи против одной

Вторник, Май 10th, 2016

Ernest Hemingway. Smert' posle poludnia«Нужны две вещи, чтобы страна влюбилась в корриду. Во-первых, в ней должны разводить быков, а во-вторых, народ должен интересоваться смертью». [1] Испанцы были именно таким народом. И нужна только одна вещь, чтобы страна перестала любить корриду. Или, вернее, чтобы у неё отбили охоту её любить. Для этого страна должна вступить в Европу или в любом случае должна к этому стремиться. «Судя по энтузиазму», который наблюдался в начале 30-х годов прошлого века, казалось, что «современная коррида останется существовать в Испании вопреки всем намерениям  её нынешних политиков проевропейского толка, которые желают объявить её вне закона, чтобы не краснеть перед своими коллегами на встречах Лиги Наций, а также на дипломатических и дворцовых приёмах». [2] Европа умаляет своеобразие тех, кто стремится к ней присоединиться, — испанцы, например, должны были пожертвовать корридой, — хотя механизм умаления не формализован: правительство стесняется, но это только его, испанского правительства дело. Правда, «в настоящее время против» корриды «разворачивается жесточайшая атака силами кое-каких газет, субсидируемых правительством, но коль скоро такая масса людей зарабатывает себе на жизнь разведением, транспортировкой, откормом и забивом», может быть, даже забоем, «боевых быков», то трудно поверить, «чтобы правительство запретило корриду, как бы сильно ему этого ни хотелось». [3] Однако наблюдатель недооценивает то, насколько испанское правительство устало от замечаний европейских политиков и общественных мыслителей. Оно вынуждено приступить к изучению «фактического и потенциального использования всех земель, ныне отведённых под выпас быков боевых пород», [4] в надежде найти обоснование своим подозрениям, что эти земли можно использовать с большей пользой. Тогда показалось, что не найдёт, ведь «значительная доля выпасных земель не подходит для выращивания сельхозкультур, да и от» [5] боевых быков ничего не пропадает даром. Все они, в конце концов, оказываются там же, где и небоевые быки. Беспокоиться было не о чем, хотя многие из членов тогдашнего испанского правительства «гордились бы запретом корриды и безо всякого сомнения сделают для этого всё, что в их силах». [6] Путь у него был один, поскольку запрещать матадоров не имеет никакого смысла, «раз уж талант матадора проявляется сам по себе, как у акробатов, жокеев или даже писателей, и среди них нет ни одного незаменимого», [7] то следует запретить боевых быков. Во-первых, они молчат; во-вторых, коли «боевые быки суть продукт тщательной селекционной работы на протяжении многих поколений, подобно скаковым лошадям, так что если всю эту породу отправить на бойню, с ней будет покончено раз и навсегда». [8] Корриду, кажется, в тот раз не запретили, но посеяли сомнения. Народ, привыкший размышлять в предельных понятиях о жизни и смерти, должен был найти новую оболочку для своих размышлений. Гражданская война, оказавшаяся предвестницей европейской, показалась ему в философском смысле более надёжной, чем коррида.

[1] Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Перевод Е. Доброхотовой-Майковой. Москва, аст. 2015. Страница 268-я.

[2] Здесь же, страница 272-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 272-я.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же.

Между металлами

Воскресенье, Май 8th, 2016

Istoriya Evropy. T. IЦивилизация в древней Греции зарождалась дважды. Поэтому всю историю древней Греции «принято делить на две большие эпохи: «эпоху микенской, или крито-микенской, дворцовой цивилизации» и «эпоху античной полисной цивилизации». «Первая из этих цивилизаций сошла с исторической сцены при загадочных» «обстоятельствах, примерно в конце» двенадцатого века до нашей эры. Вторая «начинается лишь через три с половиной и даже четыре столетия». [1] Микены – это век бронзовый, Античность – век железный. Плавный переход между ними не получился. Месторождения олова истощились раньше, чем греки научились делать железо. Начались «тёмные века», которые отчасти означали возвращение к каменному веку: «например, наконечники стрел или вкладыши для лезвий ножей, начинают изготовлять не из бронзы или меди, а из камня – обсидиана». [2] Упадок отрасли хозяйства, на которой держится вся цивилизация, будь то земледелие, металлургия или добыча полезных ископаемых, ведёт к упадку всех других отраслей хозяйства, которые на первый взгляд не связаны между собой, во всяком случае в технологическом отношении. Но с упадком микенской металлургии обрушилась вся экономика и можно говорить вообще об «удручающей бедности материальной культуры» [3] «тёмных веков». «Дошедшие до нас изделия субмикенских гончаров производят самое безотрадное впечатление», [4] хотя прямой связи между металлургией и гончарством как будто нет. Упадок производства бронзы вызвал и падение микенских монархий, державшихся не только на «типичной для них системе фискального гнёта и контроле за поведением податного населения», [5] но на контроле за производством бронзы. Переход к железу ничего прежнему государству не давал, поскольку в отличие от олова, железную руду можно было добывать повсеместно и контролировать железную металлургию не легче, чем гончаров. Вместе с металлургией замерла «религиозная жизнь». «Даже в наиболее крупных греческих святилищах, существовавших как в микенскую эпоху, так и в более поздние времена», «отсутствуют какие бы то ни было следы культовой деятельности». [6] Люди покинули и не возвращались в города, предпочитая создавать поселения за их пределами. Город не пригоден для жизни в неметаллическую эпоху. Но самое главное, упадок металлургии каким-то образом связан с утратой письменности. Возможно, отсутствие металлов вызывает аграфию и алексию. Но, надо заметить, что кроме археологических данных и реликтов минойской культуры в культуре античной, [7] у наблюдателя, находящегося в 1988-м году, ничего больше нет, за исключением «осторожности», ведь «многое приходится домысливать, используя свидетельства гораздо более поздних письменных источников, а также и археологический материал, находящийся уже вне рамок рассматриваемого периода». [8] А на самом деле это была эпоха, — попавшая в зазор между минойской богиней-матерью и Зевсом, между грубостью монархии и назойливостью демократии, между знатью дворцов и знатью войны и торговли, между лабиринтами городов бронзы и конгломератами городов железа, между бронзой и железом – прекрасная как вулканическое стекло.

[1] Ю.В. Андреев. Глава пятая: Архаическая Греция. — История Европы. Том первый: Древняя Европа. Москва. Наука. 1988. Страница 217-я.

[2] Здесь же, страница 218-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 221-я.

[6] Здесь же, страница 218-я.

[7] Здесь же, страница 219-я.

[8] Здесь же.

Гороухща

Суббота, Май 7th, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaВаряги, если думать о них как норманнах, всё время порождают противоречия. Варяги остаются на Руси, а норманны стремятся вернуться домой. Конунг Харальд Суровый – «настоящий викинг» — дважды гостил у Ярослава, но «видел в русском князе по большей части хранителя сокровищ». [1] А настала пора, забрал сокровища и уехал. Олав Толстый во время вынужденной эмиграции в Новгороде получил от Ярослава предложение править частью Гардарики. «Олав конунг стал обдумывать это предложение. Но когда он рассказал о нём своим людям, те стали его отговаривать от того, чтобы он остался в Гардарики, и убеждали его вернуться в Норвегию в свои владения». [2] Он тоже вернулся на родину, правда, под знамёнами христианства, погиб в битве и обрёл имя Святого. Даже смерть не остановила его. Варяги умирали на Руси. А когда бывали живы никогда не учитывали интересы норманнов. «Варяги, участвовавшие в походах Святослава», в том числе сокрушая Хазарию и таким образом разоряя волжский торговый путь, подорвали основу благосостояния норманнских портовых городов, поскольку она покоилась на импорте серебря из арабских стран. [3] У арабов к этому времени серебро заканчивалось. Но даже если бы варяги только покушались на эту торговлю, никто из них не снискал бы славы в Скандинавии. Норманны были известны своим пристрастием к закону. Они говорят «на праве страна стоит». А варяги были известны таким пристрастием к закону, которому норманны, как будто запугавшие Европу своей жестокостью, даже удивлялись: в Новгороде задолго до появления Русской правды «господствовал такой нерушимый мир, что, согласно закону, всякий, кто убил человека, не объявленного вне закона, должен быть убит». [4] И норманнское сердце в ужасе замирало, поскольку, как ясно из текста, этот закона был результатом согласия. Вообще, складывается впечатление, что «непобедимых варягов», а здесь лучше сказать викингов, в какой-то момент истории «будто подменили: новгородцам пришлось нанимать их отряды трижды, тогда как прежде хватало одного визита заморской дружины». [5] Кто-то, не будучи варягом, использовал их имя из корысти. Или новгородцы пригласили кого подешевле. Между тем, известно, что «в борьбе северных князей с южными варяги нанимались первыми, печенеги – вторыми, следовательно, первым помогала Европа, вторым – Азия… Печенеги ни разу не дали победы князьям, нанимавшим их». [6] Ярослав, впрочем, тоже как-то хотел бежать в Норвегию. Но главное заключается в том, что варяги не вполне Европа, если понимать под ней скандинавов. В скандинавском погребении в Гнёздове [7] оказался похоронен воин, использовавший скандинавское вооружение, греческую керамику, кириллицу, древние славянские напитки и русский язык. Что-то из этих артефактов должно играть определяющую роль в его этнической идентификации. Разумеется, главную роль играют напитки.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. 2009. Страница 306-я.

[2] Снорри Стурлусон. Сага об Олаве Святом, цитата. — Здесь же, страница 307-я.

[3] Здесь же.

[4] Снорри Стурлусон, цитата. — Здесь же, примечание 24-е, страница 306-я.

[5] Здесь же, страница 306-я.

[6] С.М. Соловьёв, цитата. — Здесь же, страница 298-я.

[7] Здесь же, страница 303-я.

Мерцающая история

Суббота, Май 7th, 2016

Jack Goody. Pohishenie istoriiИз критики поступательного движения истории от Античности к феодализму затем к капитализму, а там к социализму проступает представление о мерцающей истории, когда исторические периоды разделяются не способом производства, коммуникации или общественной организации, а тем, видит их наблюдатель или нет, периодами затемнения и просветления. Например, «одной из примет перехода от архаического периода», знавшего письменность, «к Античности стало сокращение грамотности населения и прекращение использования так называемого линеарного письма Б (Linear B). Идея о том, что между поздним бронзовым веком и началом железного века Греция переживала период неграмотности» [1] оспаривается, но на том основании, что документы того времени «всё ещё не обнаружены», [2] хотя регресс коснулся не только письменности, но и других возможностей наших отношений с тем периодом истории. Обладание письменностью не делает историю светлой, необходимы носители, которые смогут добраться до наблюдателя, а он должен уметь их рассмотреть и расслышать, ведь и «устная речь и рукописное письмо продолжали», а возможно, продолжают «сохранять для человечества огромное значение». [3] Практическое значение тёмных периодов состоит в том, что они подтверждают идеи превосходства: Античности над Архаикой, Европы над Азией, современности над прошлым или одних групп людей, говорящих, над другими – молчащими. Правда, здесь наблюдатель стремится зачастую не дать говорить, а заставить молчать. Так стремление к принижению успехов древнегреческой рыночной экономики, несмотря на то, что демократия и культура с экономикой связаны напрямую, вызывалось нежеланием хоть каким-то образом потворствовать оправданию современной капиталистической системы. [4] «Целая художественная традиция», а именно художественная скульптура, «решительно отвергалась не только ранними христианами, но и всеми тремя основными ближневосточными религиями – до самого недавнего времени». [5] Вопреки мнению о «духовном брачном союзе» [6] Древней Греции и Германии, «в действительности античное наследие, по крайней мере в области искусства, изымалось из европейской традиции практически на протяжении тысячелетия. Никакого прогресса в этих сферах точно не наблюдалось. Гуманистической традиции и Возрождению пришлось «заново изобрести» прошлое». «Изображение пришлось возвращать заново, по крайней мере, в светское искусство». [7] Неожиданный всплеск пластических искусств в эпоху Возрождения, сохранившаяся гуманистическая традиция, пусть её сохранили арабы, но ведь искусство скульптуры они не сохраняли, свидетельствуют не только о том, что и европейские тёмные века темны только для наблюдателя, но о том также, что изобретение прошлого состояло из двух процессов – изобретение светлого прошлого, то есть Античности, и изобретение тёмного прошлого, то есть Средневековья. Слово «изобретение» изобличает намеренное затемнение или просветление, однако, скорее всего, наблюдатель на самом деле перестаёт понимать прошлое или какую-то его часть. Чередование светлого и тёмного – природный, точнее, непреодолимый процесс. И здесь наличие материальных свидетельств в пользу того или другого общества помочь не может. Всё происходит в голове наблюдателя. Иногда в ней темнеет. Иногда светлеет.

[1] Джек Гуди. Похищение истории. Москва. Весь мир. 2015. Перевод О.В. Когтевой. Страница 53-я

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 54-я.

[4] Здесь же, страница 61-я.

[5] Здесь же, страница 56-я.

[6] Якоб Буркхардт, цитата. — Здесь же.

[7] Здесь же.

Плюс, но не слишком

Суббота, Май 7th, 2016

Edward Vadi Said. Kultura i imperializmУ всего на свете есть сущность. Сущность предметов находится вне людей, и отношение к ней переживается как большее или меньшее знание, как склонность видеть только второстепенное или, напротив, стремление к важнейшему. Но сущность людей и, в первую очередь, сообществ, к которым они принадлежат, находится в них. Обладание сущностью как собственностью или опытом заставляет человека думать, что этот опыт не может быть постигнут или достигнут другими. Однако приходится с некоторыми оговорками признать, что сущность может быть отчуждена и как объект исследования – она может быть познана, и как практика – она может быть использована, и как военная цель – она может быть уничтожена. «Хотя и существует неустранимо субъективное ядро человеческого опыта», то есть каждому из нас может принадлежать некоторая частица сущности, хотя сегодня это нужно ещё доказывать, «этот опыт имеет также исторический и секулярный характер, он открыт для анализа и интерпретации и, что наиболее важно, он не покрывается целиком обобщающими теориями, не маркируется и не ограничивается доктринальными и национальными границами, не сводится раз и навсегда к аналитическим конструктам». [1] Другими словами, возможность для исследователя возникает в связи с тем, что часть сущности, проявляющаяся в опыте, не обобщена, не освоена и не усвоена теми, кто этот опыт приобрёл, и позволяет исследователю присоединить её к другим конструктам. Не считая, конечно, того, что нет ничего вечного, и однажды, нечто, содержащее сущность, начнёт разрушаться и откроет то, что скрывала за своими стенами. Хотя ждать некогда. Первое, что начинает делать исследователь, — оказывает давление на представление об общем исключительном опыте и непознаваемой сторонним наблюдателем сущности, создаёт из этого давления постоянный негативный фон. Если «интеллектуальная профессия социально возможна и даже желательна, тогда недопустимым противоречием было бы в то же самое время строить исторического опыта вокруг исключений на основе эксклюзивизма, который допускает», что опыт доступен только тем, кто им обладает. [2] Прилагая последнее утверждение к предметам, получим, что сущность предметов недоступна, хотя мы их используем, создаём, приобретаем и разрушаем. Напротив, предметы, включая их сущность, находятся полностью в нашей власти. Однако сущность, которой обладают социальные и исторические структуры, к которым мы принадлежим, может быть не только исследована, но защищена. В отличие от предметов, которые перед нами беззащитны, мы можем свою сущность и опыт защищать. Исследователь описывает это обстоятельства в, разумеется, негативных тонах: «Недостаток теорий эссенциализма и эксклюзивизма, или границ и барьеров, в том, что они ведут к поляризации, а это оправдывает невежество и демагогию в большей степени, нежели поощряет знание». [3] И собирается использовать поляризованные общности, сталкивая их между собой, подобно тому как физики сталкивают элементарные частицы, чтобы извлечь сущность, которую он называет «уникальностью». [4] Что ж, значит тот, кто хранит сущность, не должен дать себя поляризовать.

[1] Эдвард Вади Саид. Культура и империализм. Перевод А.В. Говорунова. Санкт-Петербург. Владимир Даль. 2012-й год. Страница 91-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 92-я.

Алчность воображения

Четверг, Май 5th, 2016

Gaston Bashlyar. Poetika prostranstvaСчастливое пространство – ограниченное пространство. Ограниченное — относительно, но для определения его связи со счастьем достаточно знать, что оно «весьма ограничено». [1]  Внутреннее устройство счастливого пространства просто и наполнено только «простыми образами», [2] в рамках феноменологии — первичными и неразложимыми на составляющие части, а с точки зрения человека — неспособными ему угрожать. В счастливом пространстве, так кажется его насельникам, нет внутренних угроз, угроза исходит извне: «человеческая ценность пространств, принадлежащих человеку», вызывается тем, что это пространства «обороняемые от враждебных сил», [3] правда, не ясно, принимает счастливый человек, — а можно думать, что пространства счастливы не сами по себе, а в связи с этим человеком, — участие в обороне или нет. Счастливое пространство защищено как будто исключительно его безличными свойствами, и если даже в его обороне принимает человек счастливый или какие-то другие люди, то их усилия незаметно как бы сами собой относятся на счёт пространства. Самообороняющийся дом. Самообороняющаяся страна. Счастье проистекает из этого свойства пространств: «к их способности защищать, которая может быть вполне реальной, прибавляются какие-то другие, воображаемые свойства, и вскоре эти свойства обретают статус главных ценностей. Пространство, пропущенное через воображение, не может остаться безразличным пространством, всецело во власти геометра с его подсчётами и вычислениями». То есть, геометр для этого пространства всё-таки существует. «Отныне оно стало обжитым. И оно обжито не в своей реальной идентичности, а в причудливой интерпретации воображения». [4] Допустим. Важнее другое: безличная способность защищать от враждебных сил делает стены, границы внутренней структурой, обращает внешнее во внутреннее. Присутствие обороны переживается как наличие волокон в структуре счастливого пространства, его прошитость тонкими нитями, подобно тому, как этими нитями скреплены образы внутри стихотворения. Вместе с тем, «существуют и враждебные пространства», «пространства ненависти и борьбы», [5] хотя больше этого о них ничего не известно. Известно, впрочем, что «минус легко меняется на плюс». [6] У этих пространств, следовательно, нет внешних границ, нет тайного геометра, который бы расчертил его и натянул скрепляющие нити. В этих пространствах угроза находится не за границами, поскольку границ не существует, а внутри, и, следовательно, она направлена не снаружи внутрь, а изнутри наружу, поэтому они переживаются как враждебные. В целом, это несчастные пространства. Однако они полны движения. Причина движения не ясна. Возможно, несчастные пространства — те, которые находятся снаружи счастливых пространств, но тогда у них должна быть граница хотя бы с одной стороны – со стороны счастья. В этом случае чужое счастье может быть причиной движения, пусть это счастье воображаемое, не идентичное, поскольку «образам трудно ужиться с понятиями, находящимися в состоянии покоя, и ещё труднее – с понятиями, находящимися в состоянии законченности». [7] Однажды они потребуют движения и открытия границ. Воображение, «беспрестанно обогащающее себя новыми образами», [8] разрушает счастливое пространство.

[1] Гастон Башляр. Поэтика пространства. Перевод Нины Кулиш. Москва. Ад Маргинем Пресс. 2014. Страница 32-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страницы 32-я и 33-я.

[5] Здесь же, страница 33-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же.