Archive for Май, 2016

Старая сказка

Вторник, Май 31st, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaЗапад – реальность, Восток – сказка. И это противопоставление действует по всей западно-восточной границе, где бы она ни проходила, с севера до юга. Норманнские сказания описывают «битвы в фьордах Скандинавии или городах Европы детально и реалистично, но стоит только норманнам переступить некий северный рубеж, и сказитель-хронист вмиг превращается в сказочника». [1] «Северный рубеж» отделяет земли бьярмов, которые, будучи локализованными там, где сейчас расположен Русский Север, должен считаться всё тем же «восточным рубежом»: «там начинаются земли, населённые колдунами-финнами, троллями и великанами». [2] А тамошние воины могут превращаться в собак, орлов и моржей. Не зря поход в Бьярмию носил «героический характер». Норманны посещали её и «Колдовской залив» Гандвик только «после приобретения опыта плавания в других морях». «По сложности и опасности арктический поход не уступал военной компании и соответствовал королевскому статусу», ведь норманн «рисковал стать жертвой Колдовского залива, но прошедший его обретал сакральную силу Севера». [2] Попросту говоря, становился магом. Волшебство в каком-то смысле было бьярмским экспортом, не всегда добровольным – зачастую оно вырывалось у них силой. Волшебство — знание. Знание Севера-Востока и Запад нуждался в нём. Для викинга Торира Хунда, например, «главным событием поездки в Бьярмию оказывается не торговля с бьярмами, а ограбление святилища их бога Йомали», [3] пусть во время грабежа он выказывает себя не новичком, а знатоком северной магии, но приобретает дополнительное знание, которое использует на пользу норвежцев, делая их невидимыми для бьярмов. Магическая сила Севера, похищенная им, имела невероятную мощь, коли способствовала его победе над конунгом Олавом Святым, который «уже стяжал славу чудотворца и крестителя, но его меч» [4] не мог  повредить рубашек Торира, «сшитых из оленьих шкур» [5] и заколдованных финскими волхвами. «Зато копьё Торира», волшебника, «достигает цели». [6] И достигает её в тот момент, когда Олав конунг «обратился к богу с мольбой о помощи». [7] Магия Севера казалось бы превзошла силу христианства, если бы, как Торир свидетельствовал, его рана, полученная в битве, не зажила бы быстро, потому что кровь конунга попала на неё. «Торир сам рассказал об этом чуде, когда святость Олава конунга стало явной для всех. Торир был первым из знатных людей в войске конунга, кто признал святость конунга». [8] Переворот, произошедший с ним, был вызван тем, судя по всему, что несмотря на виденные им в Бьярмии чудеса, многократно превосходившие в отношении зрелища то, что случилось с его раной, он никогда не встречался с тем, чтобы поверженный снизошёл к своему победителю. «Так выглядит версия сращения северной магии и христианской святости». [9] Христианская святость — западная реальность, северная магия, взятая в географическом отношении к норманнам, может быть только силой Востока.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург, уро ран. Волот. 2009. Страница 328-я

[2] Здесь же, страницы 329-я и 330-я.

[3] Здесь же, страница 332-я.

[4] Здесь же, страница 334-я.

[5] Снорри Стурлусон, цитата. — Здесь же, страница 333-я.

[6] Здесь же, страница 334-я.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же, страница 335-я.

Установленный нон-фикшн

Суббота, Май 28th, 2016

Ernest Hemingway. Smert' posle poludniaХудожественная книга отличается от нехудожественной тем, что в ней нет справочного аппарата. Указатель имён превращает художественную прозу в нон-фикшн, поскольку делает явной невидимую логическую структуру произведения и в любом случае обращает на неё внимание. Верно, кажется, и обратное – отсутствие словаря превращает книгу, написанную в жанре нон-фикшн, даже научное произведение в полном смысле слова, в художественный текст. Текст художественный или нехудожественный возникает в результате установки, которую справочный аппарат как раз и даёт. Поэтому, хотя русский издатель назвал книгу Эрнеста Хемингуэя «романом», [1] она не является романом, поскольку автор приложил к ней словарь, который не только указывает на статус книги – нон-фикшн, — но и на статус этого словаря как указателя этого статуса, поскольку исполнен статей описывающих разумное поведение. Коррида как искусство включает в себя представление о разумности быков. Из этого представления следуют другие так же, как из представлений о разумности человека следуют воспитанность, моральные качества, характер, но, правда, не следует гуманизм, если это слово применимо к быкам. Их разум не останавливает убийц, хотя отсеивает тех из них, кто имеет возможность избегать встречи с самыми умными быками. Ум свой быки приобретают двумя путями: во-первых, они становятся умнее с возрастом, подобно тому как это происходит у людей. В четыре года они достигают пика развития, когда ум их подкрепляется физической мощью и опытом жизни. Во-вторых, они приобретают ум в результате обучения. Быки уже познавшие вкус боя не должны попадать на арену, но в результате ошибок, а также проделок поставщиков попадают. Но бык способен учиться прямо на арене. «Бык растёт по мере того как распаляется от боли» [2] и в том числе интеллектуально. Считается, что интеллектуальный рост – это уже ошибка матадора, который не должен себе на беду давать быку поумнеть, но это и природное свойство быка: «животное, видя человека и приманку по отдельности, быстро учится их различать». [3] И атакует человека, а не кусок ткани, его маскирующий. Превосходство человека в бою с быками и во многом искусство корриды в целом покоится на том, что он отбирает соперника в соответствии со своими потребностями, пусть они стали следствием уступок в пользу зрелища. Умный бык способен доставить немало неприятностей человеку, который, «какой бы совершенной ни была его техника, каким бы полным ни было его обучение», «может напрочь утратить мужество, столкнувшись с настоящим быком». [4] И человек внимательно следит за процессом познания, которым занят бык. Крик «Берегись!» «применительно к быку означает» как раз, «что в процессе боя животное много чего усвоило и стало опасным». [5] Исключение: возможен ум без словаря.

[1] Выходные данные. — Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Москва, аст. 2015. Страница 4-я

[2] Crecer, или Расти. – Здесь же, страница 307-я.

[3] Sentido, или Понимание. – Здесь же, страница 365-я.

[4] Novillero, или Матадор, сражающийся с быками, не прошедшими отбор для участия в церемониальной корриде. – Здесь же, страница 341-я.

[5] Cuidado, или Берегись! – Здесь же, страница 308-я.

Без памяти

Четверг, Май 26th, 2016

Anton Gorsky. Srednevekovaja Rus'Русские не замечают великих событий в момент их проявления. Возможно, они меряют их на свой аршин, и оказывается, что великих событий раз-два. Бывает, заметят, но потом всё-таки засомневаются и величие события умерят. Список великих событий, которые их русские современники пропустили мимо внимания велик. И некоторые события из этого списка так велики, что просто не верится, что их можно не заметить, если только намеренно не замечать. Русские не заметили татаро-монгольского ига. Не мудрено, ведь иго длилось так долго, что к нему можно было и привыкнуть. Но русские не заметили окончание ига, что представляется невероятным, если только не допустить, что ига не было и заметить его окончание не представлялось возможным. Но иго, мы знаем, было. Тем не менее, в русских исторических источниках современных падению ига не высказывается представление о событиях 1480 года, который принято считать годом падения ига, «как ознаменовавших освобождение от ордынской власти. Противостояние московских и ордынских войск на реке Угре описано подробно. Но нигде не говорится не то что о падении многолетней зависимости, нет даже какой-нибудь более скромной констатации — например, что Иван III с этого момента перестал платить дань. Речь в источниках идёт только об «избавлении» от конкретного нашествия». [1] Молчат писатели семнадцатого века и историки восемнадцатого. В девятнадцатом веке Н.М. Карамзин замечает: «Здесь конец нашему рабству». Но связь между «освобождением от «ига» и стоянием на Угре» закрепляется только в историографии двадцатого столетия. [2] Пять столетий русским понадобилось на то, чтобы понять, что событие было, что оно великое и что оно имеет форму. Русские его современники ничего этого не знали. Между тем, иностранные наблюдатели всё хорошо видели: «польский хронист Ян Длугош» в своей хронике за год до падения ига поместил «панегирическую характеристику великого князя Московского», в которой утверждается, что великий князь «освободился со своими княжествами и землями, и иго рабства, которое на Московию в течении долгого времени… давило, сбросил». [3] Предвидение хрониста объясняется как будто тем, что задолго до стояния на Угре обнажились процессы, ведшие к освобождению от ига. Всё это так, но почему-то молчат русские. И их молчание можно объяснить только тем, что для польского хрониста падение ига событие великое, а для русских это катастрофа, у которой, несмотря на её масштаб, нет возможности быть событием великим. При этом и хронист и русские по существу понимали событие одинаково — как крах русского государства, которое называлось тогда Ордой. Замечание летописца, что Орда «без памяти разсыпашеся и погибоша», указывает на роль, которую русские в ней играли: «освобождение совершилось тогда, когда начала преодолеваться прочно укоренившаяся «ментальная установка», а проще говоря, вера в своё государство, «о законности верховной власти хана Орды над Русью». [5] Событие невеликое.

[1] Антон Горский. Средневековая Русь. О чём говорят источники. Москва. Ломоносовъ. 2016. Страница 157-я.
[2] Здесь же, страница 158-я.
[3] Здесь же, страница 160-я.
[4] Здесь же, страница 158-я.
[5] Здесь же. страница 165-я.

Переворот

Вторник, Май 24th, 2016

Tat'iana Skrynnikova. Harizma i vlast'Именем, содержавшим определение «великая», «обозначалась территория вторичной колонизации – та, куда мигрировала часть населения» — в случае, например, Великой Венгрии – «с земель Причерноморья, возможно, даже из Паннонии, где находилась» как раз «Малая Венгрия». [1] Другими словами, «Великая» — это территория расширения и не обязательное удавшегося. Великая Венгрия, например, пропала где-то за Волгой. «Русская земля в смысле географическом» «разделилась на две этнографические части, называвшиеся: одна – Малою Русью, другая – Великою. Появление этих двух терминов было следствием переворотов, какие совершаются» «в размещении русского населения. Как известно», «русское население, сосредотачивавшееся в речной долине Днепра – Волхова, отлило из областей среднего Днепра в двух противоположных направлениях: на запад» «и на северо-восток – в область верхней Волги». Поднепровье «получило название Малой Руси. Русь верхневолжская стала называться Великой Русью». При этом сами русские не заметили этого расширения или поняли его каким-то другим образом, поскольку термины «Малая» и «Великая Русь» «мы впервые встречаем в иноземных памятниках». [2] Можно допустить, что русские находились в состоянии расширения достаточного долго для того, чтобы счесть его естественным для себя. Для них Малая и Великая Русь — не пара противоположностей, а звено цепи. И своё расширение они замечают только тогда, когда их в нём задерживают, то есть, только в связи с сужением. Такими же территориями вторичной колонизации были Великая Булгария по отношению к землям огузов, величие которой, кстати, тоже заметили иноземные наблюдатели, а не булгарские, Великобритания по отношению к Британии, то есть ко всем островам, «находившимся севернее Галлии», [3] а также в этом смысле надо понимать и Великий монгольский улус, который идёт вслед за территорией изначального расселения. Средневековые исследователи, однако, воображавшие и на самом деле находившие территории достойные того, чтобы быть названными «Великими», считали их территориями не вторичного, а изначального расселения. И этой точки зрения достаточно для того, чтобы средние века выбросить из истории Европы, поскольку современное понимание Великих территорий указывает на появление мира из Европы, средневековое – на расширение мира и впадения его в Европу. Средневековые мыслители исходили из того, что «прародина всех народов, в особенности – тех, о которых известно, что они относительно поздно появились в Европе, как, например, венгры – на Востоке». [4] Во всяком случае, они искали её там и многое, как им казалось, находили. Монголы, как будто подтверждая их точку зрения, двигались от Малой, то есть восточной Монголии к Великой, то есть западной. Противоречие между современной и средневековой точками зрения указывает, однако, на какой-то важнейший в истории человечества катаклизм, приведший к тому, что поменялись местами полюса, а вслед право и лево, верх и низ, малое и великое, и тот, кто отправлялся на запад каким-то чудесным образом оказывался на востоке.  Перевернулся мир, а кажется, что просто ошибались средневековые мудрецы.

[1] Татьяна Скрынникова. Харизма и власть в эпоху Чингис-хана. Санкт-Петербург. Институт восточных рукописей ран; Евразия. 2013. Страница 114-я.

[2] Успенский Ф.Б., цитата. — Здесь же.

[3] Примечание «а». — Здесь же.

[4] Здесь же.

Обещание на входе

Воскресенье, Май 22nd, 2016

Yurij Lotman. Vnutri myslyaschich mirovНауки стремятся к изначальному. Праязык, прародина, первопредок, а там – первый атом. Мысль человеческая вообще стремится к изначальному. А требование дефиниций – одно из проявлений этого стремления. Андрей Белый рассказывает историю о своём отце, профессоре математики, который однажды прекратил заседание учёного общества, посвящённое изучению интеллекта животных, «в виду того что никто» из участников «не знает, что есть интеллект». [1] Однако люди спокойно живут и мыслят не умея дать определение интеллекта. Они могли бы мыслить и об интеллекте животных, если бы желающих это делать не разогнали. Дефиниция интеллекта и дефиниция вообще выступают иносказанием изначального смысла, который не может возникнуть исторически в ходе развития мысли, но может быть только дан. Жизнь, которая не требует дефиниций, и мысль, которая требует их, представляют собой параллельные, а по направлению движения, возможно, противоположные линии развития. Смысл расположен в конце того, что называется жизнью, а начало жизни, которое в определённом смысле есть та же дефиниция, в конце того, что называется мыслью. Человек живёт навстречу смыслу, а мыслит навстречу жизни. А точнее их обещаниям, поскольку ничего кроме обещания жизни и обещания смысла у человека нет. Определяя интеллектуальную способность с одной из многих точек зрения, а именно семиотической, «можно свести её к следующим функциям»: для неё, во-первых, характерна «передача имеющейся», то есть полученной, «информации» — «текстов»; во-вторых, «создание новой информации, то есть создание текстов не выводимых однозначно по заданным алгоритмам из уже имеющихся, а обладающих определённой степенью непредсказуемости», из чего следует, что алгоритмы не относятся к информации, заданы или, точнее, предзаданы, имеют свой изначальный алгоритм, и составляют особую ветвь движения; в-третьих, интеллектуальная способность отличается способностью «хранить и воспроизводить информацию (тексты)». [2] Носитель интеллектуальной способности есть в общем мнении человек, но «эти же функции в той или иной мере свойственны семиотическим объектам», [3] то есть текстам. «И если в текстах коммуникативного свойства превалирует функция передачи информации, то в создаваемых искусством художественных – вперёд выступает способность генерировать новые сообщения». [4] И следовательно, если пропустить ряд замечаний, «возможно определить «семиотические объекты этого рода как «мыслящие структуры», поскольку они удовлетворяют сформированным выше признакам интеллекта». [5] В определённом смысле эти структуры, поскольку они являются текстами, получают, передают, генерируют и хранят самих себя. Или мыслят самих себя. В параллельном встречном движении жизнь живёт самое себя. Мыслящая способность и способность жизни в этих замкнутых пространствах быстро угасают, если не получают «интеллектуального собеседника и текста «на входе». [6] Но по-видимому, не только на входе, но постоянно. «Для функционирования интеллекта требуется другой интеллект». [7] Жизни – другая жизнь. Но поскольку мы выходим за пределы человека, то не только человеку требуется другой человек, но культуре – культура, а всей семиосфере – иная мыслящая сфера.

[1] Андрей Белый. На рубеже двух столетий, цитата. — Юрий Лотман. Внутри мыслящих миров. Санкт-Петербург. Азбука, Азбука-Аттикус. 2015.  Страница 6–я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страницы 6-я и 7-я..

[5] Здесь же, страница 7-я.

[6] Здесь же.

География тьмы

Пятница, Май 20th, 2016

Edward Vadi Said. Kultura i imperializmТьма снаружи. Внутри, вызванное «прозрачным историческим импульсом нарратива», неумолимое «поступательное темпоральное движение», [1] репрезентирующее систему и обладающее властью «говорить за всех в пределах своей сферы». [2] Пусть «мы живём и грезим в одиночестве», [3] «искать другие» этому движению «альтернативы бесполезно. Система их попросту элимирировала, о них ничего нельзя сказать, ни даже подумать. Округлость, полная закрытость целого неприступна не только эстетически, но и психологически». [4] Искать содержание частной грёзы, отличной от генерального нарратива, столь же бессмысленно, как и альтернативное движение. «Миссия европейца в этом мире тьмы» [5] состоит в том, чтобы нести свет. Обмен между светом и тьмой как будто односторонний. Тьма ничего свету не даёт. Но это классическое ощущение принадлежит началу двадцатого века. К концу века тьма неожиданно изменила своё положение в пространстве, хотя солнце клонилось к закату ещё раньше. Тьма оказывается не снаружи, а внутри, при том, что самое неумолимое движение — снаружи. Левиафан как бы вывернулся наизнанку, но теперь это была правильная его форма: «снаружи кита писатель обязан понимать, что он (или она) является частью толпы, частью океана, бури, так что объективность становится великой мечтой», — а частная мечта в условиях генерального нарратива и невозможна, — «как совершенство, недосягаемой целью, ради которой нужно бороться, несмотря на невозможность добиться успеха. Снаружи кита находится мир, описываемый знаменитой формулой Сэмюеля Беккета: я так больше не могу, я продолжаю». [6] Писатель во всех – внутреннем и наружном — вариантах примыкает к светоносному движению, а не к тьме. Оправдывает писателя его сущность, согласно которой он не может нести тьму. Только свет. Тьма не только в Африке, хотя сначала кажется, что не в Африке, но затем становится ясно, что «всепроникающая тьма» «в Лондоне точно такая же, как и в Африке». [7]  Носителем «mission civilisatrice», элементом движения, теперь выступает «чёрный человек», который «совершает путешествие на север, на территорию белых». [8] Делается возможным компромисс. Правда, а это уже открытие нашего времени, особенность тьмы состоит в том, что она не симметрична, не связана со строгой сменой плюса на минус, она свободна. Перемена её места обитания с юга на север выступает лишь частным случаем её проявления и доказательством её свободы. Тьма обнаруживается на всех континентах и во все времена. В настойчивых попытках, которые делаются для того, чтобы сделать её симметричной и обратимой, есть что-то безнадёжное. Но из этого не следует, что тьма бесполезна, а тем более невозможна. Тьма необходима. И в контексте необходимости она уже внутри.

[1] Джозеф Конрад. «Сердце тьмы», указание. — Эдвард Вади Саид. Культура и империализм. Перевод А.В. Говорунова. Санкт-Петербург. Владимир Даль. 2012-й год. Страница 76-я.

[2] Здесь же, страница 77-я.

[3] Джозеф Конрад. Сердце тьмы, цитата. — Здесь же, страница 75-я.

[4] Он же, указание. — Здесь же, страница 78-я.

[5] Здесь же, страница 75-я.

[6] Салман Рушди, цитата. – Здесь же, страница 84-я.

[7] Джозеф Конрад. Сердце тьмы, указание. – Здесь же, страница 88-я.

[8] Тайиб Салих, указание. – Здесь же, страница 90-я.

Анти-века

Пятница, Май 20th, 2016

Istoriya Evropy. T. IГреки одарили человечество двумя «тёмными веками»: во-первых, византийскими «тёмными веками», которые на поверку оказываются временем накопления богатств, знаний, устроения городов, торговых путей, общества вообще; и пост-микенскими «тёмными веками», во-вторых. И тот и другой век продлились едва ли не по тысяче лет. У «тёмных веков» есть синоним – феодализм: «в западной историографии широко распространён ошибочный взгляд на гомеровское общество», а оно стало верхней границей пост-микенского времени, «как вполне сложившееся общество «феодального типа» с чётко оформленной иерархией сословий, резким обособлением военной знати от подвергавшейся жестокому угнетению массы простонародья». [1] Общество феодального типа трёхтысячелетней давности не вписывалось в историческую модель, которую использовали учёные прошлого века. Но гомеровские поэмы на самом деле «изображают общество, ещё только вступившее на стадию классообразования, в котором разрыв между высшими и низшими социальными слоями хотя уже и наметился, но ещё не достиг масштабов подлинно классового антагонизма». [2] В переводе на обыденный язык, это значит, что люди тёмных после-микенских веков были свободны, но говорить об этом почему-то можно только используя термины классовой теории, а не, например, биологии, хотя человек свободен по природе своей и по ней же несвободен. Гомер предоставляет достаточно фактов тому, что свободен человек, который силён, умён, смел и, здесь подключается социальный элемент, обучен. Механизмы, ограничивавшие или защищавшие свободу, существовали, например, народное собрание, но в целом человека ограничивала только природа или боги, поскольку природа, видимо, ещё не существовала как изобретение более позднего времени. Если боги обошлись с человеком жестоко, общество поделать ничего с этим не могло, но оно ничего не могло поделать и с тем человеком, который воплотился наиболее полно. Басилеем, а именно царём, считался тот, кто мог владеть всем спектром инструментов того времени — «Одиссей ничуть не меньше гордился своим умением косить и пахать, чем своим воинским искусством», [3] — но не только материальных: управлять, хитрить, строить планы и добиваться их выполнения, подавлять противников одной лишь волей – тоже царские умения, которые к тому же могли понадобиться в любой момент времени, поскольку могли оправдать царя или низвергнуть его: «на войне басилеи становились во главе ополчения и должны были первыми бросаться в битву, показывая пример храбрости и отваги рядовым ратникам». [4] Рядовые ратники, никогда не вступавшие в одиночные схватки, держатся осторожно в соответствии как раз с данной им богами свободой. Не имеющий свободы стремится сделать карьеру прилежанием, преданностью, верностью, выходя, например, из простых пастухов в главные, но надеясь получить нечто сверх того – «надел, дом и жену». [5] К тёмным векам, следовательно, по прихоти историков относятся не только века полные богатств, искусств, приращённых территорий, науки, веры, торговли, но века труда, воинской доблести и свободы. Прочие века – светлые.

[1] Ю.В. Андреев. Архаическая Греция: Глава пятая. — История Европы. Том первый: Древняя Европа. Москва. Наука. 1988. Страница 226-я.

[2] Здесь же, страницы 226-я и 227-я.

[3] Здесь же, страница 227-я.

[4] Здесь же, страница 226-я.

[5] Здесь же, страница 228-я.

Сосуд империи

Среда, Май 18th, 2016

Jason Goodwin. Velichie i krahТёмные века, на этот раз византийские. «Драгоценные камни древних корон и золотые изделия, созданные в так называемые Тёмные века» — «за тысячу лет цивилизации», другими словами; — «священные реликвии, принадлежавшие спутникам Христа, а также пряди их волос и кусочки зубов; перо архангела Гавриила, которое тот обронил во время Благовещения; ковчег Завета и завеса храма Иерусалимского; цепи апостола Петра, гвозди, которыми был сколочен животворящий Крест Господень, и частицы древа его; трубы, сокрушившие стены Иерихона – всё, всё было утрачено. В пламени погибло бессчётное множество книг, и оттого умножилось в мире сомнение и больше стало загадок. Порядок был нарушен, авторитет поколеблен». [1] Удача покинула империю» и отправилась на Запад, где «творения искусных ювелиров украсили диадемы маркиз», а работы скульпторов — площади городов. [2] Крестоносцы взяли Константинополь на Пасху 1204 года. Империя просуществовала ещё два с половиной века, но сделалась как бы пустой в духовном смысле, хотя дороги, города, порты, техника и технологии, вообще вся материальная часть цивилизации остались. Полыми бывают не только люди, но и империи. Турки взялись заполнить её собой и сделали это с «поразительной лёгкостью – казалось, им помогает само Провидение». [3] Если им не успевали помочь сами византийцы. У турок не было флота, но византийцы взялись переправить их через Геллеспонт, имея в виду собственные нужды. На обратном пути турки захватили крепости, охранявшие проливы, «и с тех пор христианские корабли – генуэзские, венецианские и византийские – выстраивались в очередь, чтобы возить их с одного берега на другой и обратно». [4] Помощь, о которой императоры взывали к Западу, обусловливалась переменой веры. Императоры как будто «готовы были поступиться своими религиозными убеждениями», [4] но этим обещаниям никто не верил. Болгары захватили в плен императора, пытавшегося организовать сопротивление. Венецианцы «посадили его в долговую яму». [5] Жители самых разных городов выходили навстречу завоевателям «с ключами от замков и крепостных стен» и изгоняли тех, кто пытался сопротивляться им. «Солдаты, как мусульмане, так и христиане, просили принять их на службу». [6] Крестьяне обнаружили, что под властью турок они должны были работать на своего сипахи «всего три дня в год» и платить десятину в казну, которую они платили будучи христианами»: «им была предоставлена полная самостоятельность как в вопросах религии, так и земледелия». [7] Опасность для турок представляла не империя, сколько те, кто пытался заполнить империю по собственному разумению, будь они христиане или мусульмане. Но турки так «крепко держались за свои обычаи» и так «сильно гордились своей верой», что никто не мог их чему-нибудь научить. [8] И остановить. Тем не менее, они в общем заняли только то, что было полым. Оставленный владельцами сосуд империи.

[1] Джейсон Гудвин. Величие и крах Османской империи: властители бескрайних горизонтов. Перевод М. Шарова. Москва. КоЛибри. Азбука-Аттикус. 2013. Страница 32-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 33-я.

[4] Здесь же, страница 34-я.

[5] Здесь же, страница 35-я.

[6] Здесь же, страница 38-я.

[7] Здесь же, страница 40-я и 41-я.

[8] Здесь же, страница 39-я.

Пятая Скандинавия

Вторник, Май 17th, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaУ праславян было нескольких прародин – остров Туле, Скандинавия как таковая, великая Скандинавия, а именно Сарматия, — но это не есть их особенность. Существует представление о нескольких Бьярмиях. Средневековые историки говорят в первую очередь о Ближней и Дальней Бьярмии – ближней и дальней относительно как раз Скандинавии: «высокие горы и вечные снега Ближней Бьярмии препятствуют проникновению европейцев», а точнее норманнов, «в Дальнюю Бьярмию, которую населяют племена оленеводов, охотников и рыболовов». [1] Для тех, кто шёл в Бьярмию по северному пути, огибая Кольский полуостров, границей двух Бьярмий служило Белое море. Также существовали два симметрично расположенные относительно Ботнического залива Квенланда — две страны финнов. [2] Скандинавы видели мир в симметричном равновесии, во всяком случае отдельные его части, которое, однако, было только моментом, порождавшее затем неравновесие и движение. Есть немало оснований для того, чтобы думать о существовании третьей Бьярмии, находившейся где-то между Белоозером и Волжской Булгарией, Прибалтикой и Прикамьем. Столь высокая неопределённость положения третьей Бьярмии вызвана тем, что «норманнам Бьярмия представлялась страной с одной границей, ближней, тогда как дальняя была размыта в необозримых» для них «северных и восточных просторах». [3] Представление о третьей, неопределённой Бьярмии выдаёт в норманнах европейцев, хотя европейцы на тот момент существовавшие, не считали их таковыми, а причисляли как раз к неразличимой массе северных язычников. В русских летописях слово Бьярмия упоминается однажды. «Вероятно, ладожане и новгородцы» «придали ему славяно-русское звучание «Пермь». [4] По их представлениям существовало также две Перми – Кольская Пермь и «собственно Пермь; со временем её восточная часть стала именоваться Пермью Вычегодской или Старой Пермью». [5] Русские летописи знали так же третью Пермь – Великую или Чусовую. Новгородцы унаследовали от викингов определение третьей Перми как «Крайней земли», но, видимо, совсем в другом значении – не бескрайней, а имеющей границу: по мере продвижения новгородцев к Уралу прежние «крайние земли» «теряли свои устаревшие имена». [6] А Бьярмия в целом обретала черты пятой Скандинавии после Скифии, которая была четвёртой не прародиной, а уже родиной славян. На каждом уровне существования – на уровне прапрародины, прародины и родины – родина их имеет собственное движение: изначально с юго-востока на северо-запад, из Азии в Скандинавию; из Скандинавии в Сарматию на юг до Азовского моря; из Сарматии в лесостепную Скифию; оттуда – в лесную и тундровую Бьярмию. Здесь мы во всех случаях используем европейскую топонимику раннего нового времени. Способы взаимодействия, которые использовали норманны и новгородцы, осваивая Субарктику, нельзя идеализировать, но в любом случае «северные пути и освоение Арктики во все времена строились более на партнёрстве, чем на вражде», и «психологической совместимости» скандинавов, финнов и славян». [7] И неудивительно, коли она возникла ещё в те времена, когда они совместно населяли Скандинавию. Да что там – продолжают населять.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. 2009. Страница 324-я.

[2] Примечание 24. — Здесь же.

[3] Здесь же, страница 325-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 326-я.

[7] Здесь же, страница 327-я.

Пиши в пространстве

Понедельник, Май 16th, 2016

Mavro Orbini. Zarstvo slavyanПосле Великого Потопа славяне жили в Азии, но имени славянского не знали. Их вождём был старший сын Ноя Иафет, имя которого означает «расширение», который не только стремился к тому, чтобы самому исполнить завет отца «Правительствуй как царь и защищай и как воин обучайся оружию», но и потомкам его передал. [1] «Потомки» его «пошли в Европу, на север, и нашли себе пристанище в Скандинавии, где их численность неизмеримо увеличилась». [2] Скандинавий при этом было несколько: во-первых, это великая Скандинавия, простиравшаяся от Малой Азии до собственно Скандинавии, перешедшая впоследствии в великую Славинию; во-вторых, это Скандинавия, состоявшая из трёх королевств «Норвегии, Швеции и Готии, части королевства Датского и многих других провинций, а именно Ботнии, Финмаркии, Лаппонии и Финляндии», [3] — область наиболее близкая современному понятию Скандинавии; в-третьих, это изначальная Скандинавия, её центр, скорее всего остров, бывший, возможно, местом высадки славян, пришедших из Азии, то «есть та самая славная Туле», [4] располагавшаяся, возможно, в море напротив Нижней Германии. Таким образом, у славян, а точнее, у праславян, коли они связаны неразрывно со Скандинавией, три прародины: остров в Балтийском море; полуостров Скандинавия; и Восточная Европа, которая сегодня называется Центральной. Академическая наука доказала уже существование восточноевропейской прародины, подбирается к скандинавской, обосновавшись уже в Поморье, а изначальную Туле считает пока легендарной. Родина прапраславян – Азия. Скандинавия, впрочем, не была родиной только славян, она была «мастерской родов (народов)» многих, [5] и точно не была мастерской их имении. Во время первого выхода из Скандинавии, когда славяне подчинили себе всю Европейскую Сарматию между Балтийским морем и Азовским, и обратили её в великую Скандинавию, они вышли под именем готов, поскольку «составляли с готами единый народ», [6] но вскоре разделились на несколько колен, получили разные названия и разошлись настолько, что перестали считать себя братьями по славянству. Во время второго выхода из Скандинавии, а это уже была великая Скандинавия, они отвоевали Скифию, ту часть Европы, в которой сейчас пребывают русские. Имя славян зазвучало тогда, когда они «принялись нападать на греков и римлян», [7] и благодаря этому стали частью письменной истории, но едва этого преимущества не лишились, поскольку «чуть было не истребили» своих историографов «оружием»; действуя заодно с парфянами, готами, вандалами, аланами, лангобардами, сарацинами, гуннами, «настолько притеснили и разорили греков и римлян, что не заботились, да и вовсе не имели времени, чтобы описывать своё происхождение и историю разных чужеземных народов, которых они имели причины ненавидеть». [8] Греки и римляне время имели. Кто-то пишет историю на папирусе. Кто-то в пространстве. Только кажется, что история книжная надёжнее пространственной. Просто мы не умеем ещё пространственную историю читать.

[1] Мавро Орбини. Царство славян: факты великой истории. Перевод Н. Муравьёва. Москва. Вече. 2015. Здесь страницы 134-я и 135-я.

[2] Здесь же, страница 135-я.

[3] Здесь же, страница 134-я.

[4] Здесь же, страница 133-я.

[5] Здесь же, страница 132-я.

[6] Здесь же, страница 133-я.

[7] Здесь же, страница 132-я.

[8] Здесь же, страница 134-я.