Archive for Апрель, 2016

Воздух империи

Воскресенье, Апрель 24th, 2016

Sofia Nartova-Bochaver. Chelovek suverennyjСтроитель империи строит сначала своё личное психологическое пространство. Если бы не было внешних обстоятельств, то можно было бы сказать, что каково личное пространство, такова и империя, но внешние обстоятельства могут нарушить эту связь. Однако она хорошо заметна на уровне требований, которые человек предъявляет к империи, включая даже разрыв с ней. Не каждый человек строит империю, тем более, сознательно. Но «отдельные люди творят не только личное, но и социальное бытие, однако до той поры, пока они способны сохранять свою автономию». [1] Империя должна заботиться о своих строителях, поскольку, если перейти на уровень наций, «то, что делают нации, то делает и каждый отдельный человек, и пока он это делает, это делает и нация. Лишь изменения установки отдельного человека становится изменением психологии нации. Великие проблемы человечества ещё никогда не решались посредством всеобщих законов, но всегда решались лишь посредством обновления установки отдельного человека». [2] Кто даст новую установку? Империя должна позаботиться о люфте, то есть о личном психологическом пространстве человека, а человек – им воспользоваться. Иначе империя останется без строителей. Но это, конечно, «не значит, что смысл индивидуальности ограничен рамками её общественной полезности, личность важна сама по себе и для себя». Однако «чем интенсивнее контакт человека с миром, тем более остро встаёт перед ним задача сохранения собственной частности, непубличности во всех сферах существования». [3] Личное психологическое пространство, таким образом, не имеет постоянных параметров: выходя в мир, человек не только рискует в какой-то части потерять его, но даже полностью разрушить. Личное пространство – это пространство в первую очередь воспитания, воспроизводства и отдыха, но тот, кто атакует, должен о нём позаботиться специально, не надеясь на общественные привычки, поскольку «мы знаем, что общество преисполнено глупости и намерения обманывать нас относительно вопросов гуманности». [4] И не собирается признавать, что «персонифицированная (не разделённая с обществом) мораль – самая ценная часть этической культуры». [5] Империя же не сможет существовать без признания этого положения, поскольку автономный человек – это империя в миниатюре. Личностные характеристики — имперские. «Психологическую (личностную) суверенность» «мы понимаем как способность человека контролировать, защищать и развивать своё психологическое пространство, основанную на обобщённом опыте успешного автономного поведения». «Психологическое пространство – это значимый фрагмент бытия, определяющий актуальную деятельность и стратегию жизни человека и защищаемый им доступными физическими и психологическими средствами». «Суверенность – это целостность и авторство, способность владеть и защищать объективированную оболочку своего ментального существования». [6] Вторжение в личную жизнь есть дело антиимперское. Общество враждебно к личному психологическому пространству человека. Нация слишком с ним увязана: личное пространство и нация друг друга определяют и стремятся слиться в одно. И лишь империя может оградить его. И от общества. И от нации. И от самой себя.

[1] Софья Нартова-Бочавер. Человек суверенный: психологическое исследование субъекта в его бытии. Санкт-Петербург. Питер. 2008. Страница 11-я

[2] Карл Густав Юнг, цитата. — Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Альберт Швейцер, цитата. — Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страницы 11-я и 12-я.

Хочешь делать империю — делай

Воскресенье, Апрель 24th, 2016

Jason Goodwin. Velichie i krahКультуры, а там и империи, следует делить на материалистические и идеалистические, а точнее, на более материалистические и менее. Первые создают и сознательно стремятся к созданию всеобъемлющих материальных свидетельств своего существования, вторые озабочены этим значительно меньше. С точки зрения наблюдателя, принадлежащего к материалистической культуре, идеалистические культуры всё время что-то недоделывают, предоставляют многое делать другим и, в конце концов, остаются без свидетельств, оправдывающих их существование. Отсутствие материальных свидетельств хотя бы в одной какой-либо области деятельностибез труда развивается в представление о недостаточности культуры в целом. Сегодня «слово «османский» не относится ни к одной точке на карте. Никто не говорит на османском языке. Османскую поэзию понимают – да и то едва-едва – несколько профессоров». [1] Сказанное относится к народу, «которого больше нет». [2] К османам. Но когда этот народ был, то его, с точки зрения материалистического наблюдателя, тоже как бы не было. В связи с тем, что он был слишком веротерпимым, слишком много предоставлял места другим культурам и народам. «Османская империя была исламским государством, хотя многие её подданные не были мусульманами и никаких попыток обратить их в ислам не предпринималось. Она контролировала торговые пути между Востоком и Западом, но сама не слишком интересовалась торговлей. Все считали её империей турок, а между тем большинство её сановников и военачальников, равно как и солдаты лучших частей её армии, были балканскими славянами. Церемониал был византийский, титулы – персидскими, письменность – арабской, а богатство обеспечивал Египет». [3] У англичан письменность – латинская, что делает их культуру не такой непроходимо материалистической, какой она кажется. Лучшими османскими «моряками были греки, самыми успешными коммерсантами – армяне». [4] А самое главное, «она никогда не была предана иллюзиям религиозной чистоты». [5] Когда империя распалась, то от неё ничего не осталось, поскольку всё растащили народы, её составлявшие, в том числе турки, которые, оказывается, не имперский народ, а один из народов империи: они только дали империи правящую династию, подобно тому, как греки дали морское дело, а славяне солдат. Но империя – это как раз нечто нематериальное. Удивление наблюдателя, однако, вызвано тем, что он смотрит со стороны западноевропейских этнократических империй, составленных в основе своей из одного народа: англичане, пусть вместе с шотландцами, французы, немцы. Когда эти империи распадаются остаётся имперский народ – вполне материальное свидетельство. «Один суровый великий визирь» «прославился тем, что построил церквей больше, чем Юстиниан». [6] Но церквей, а не мечетей. Церкви ничего не говорят об османах. Хотя они «в большинстве своём не были религиозными фанатиками». [7] И это очень плохо. Впрочем, несмотря на всё сказанное они на целых четыре годы пережили своих имперских восточноевропейских соседок. Но так и те во многом следовали указанным османским принципам.

[1] Джейсон Гудвин. Величие и крах Османской империи: властители бескрайних горизонтов. Перевод М. Шарова. Москва. КоЛибри. Азбука-Аттикус. 2013. Страница 13-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 15-я.

[4] Здесь же, страницы 14-я и 15-я.

[5] Здесь же, страница 15-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же.

Счастливое приобретение

Воскресенье, Апрель 24th, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaРусские самые фанатичные торговцы планеты. В течение веков они кормили мир своим хлебом, а сами голодали. Они торговали нефтью, а сами стояли в очередях за бензином. Они продавали за границу автомобили, и ходили пешком. Они, конечно, учатся, но это не значит, что снова не сорвутся. Зато русские счастливо избежали рабовладельческого строя, потому что предпочитали рабов не использовать под предлогом отсутствия серьёзных проектов, а продавать их. Хотя никто не мешал им строить дороги, мосты, крепости, пирамиды. Рабству русские научились у Европы: «настоящее рабство» появилось «вместе с варяжскою дружиной и, вероятно, было принесено ею». [1] Варяги и своих сородичей запросто обращали в рабов: «по всей Европе, от варяг до грек, рабство было обыденностью и даже модой». [2] И продавались русские рабы в Европу. «Главными перевалочными пунктами европейской международной работорговли IX-X вв. были Венеция, Арль и Кордовский халифат Омейядов. Отсюда невольники поступали в мусульманские страны Африки, Ближнего и Среднего Востока». [3] Но и в Европе их оседало немало: в Кордове по результатом переписей количество славянских невольников достигало 13750 человек. [4] Русскому надо взглянуть на благолепие Европы и Востока новыми глазами. Разве это не наше благолепие? «Промысел рабов в славянских землях был занятием различных разбойничьих групп», [5] но славяне и сами могли себя продать и родственников своих. Дело заразное. Правда русские относились к своим рабам хорошо, ведь они ими торговали, хорошо одевали и кормили, хранили от печенегов. Положение рабов было нередко лучше положения свободного, иначе зачем себя самого делать рабом, но это не значит, что рабство не было состоянием позорным. Князь Владимир Святой был сыном князя Святослава и рабыни. По русским обычаям сын рабыни мог наследовать отцу, становиться князем. Однако как раз по причине рабства своей славянской матери ему однажды было отказано в сватовстве, хотя происхождение не помешало ему стать крупнейшим рабовладельцем: «помимо нескольких жён», у него было «800 наложниц». [6] Русская культура и сам князь Владимир были полны противоречий. Их требовалось разрешить. Князь «предпринял попытки обновить язычество, а затем решился на «имперский» переворот – крещение». При этом идея крещения пришла к нему, скорее всего, «не с юга, откуда шло собственно христианство, а с севера», где один за другим крестились варяжские конунги. «Для Руси христианство стало надэтничной идеологией, соподчинившей скандинавские и славянские традиции и позволившей Владимиру посредством новой идентичности на персональном и политическом уровне преодолеть конфликтную русо-славянскую двойственность. Православие потому столь прочно ассоциируется с русской исконной культурой, что оно стало объединяющей идеологией общности, которая родилась при Владимире Крестителе из смеси норманнов и славян». [7] А Владимиру позволило собрать его раздробленную личность и предстать перед русским народом Красным Солнышком. Наконец-то, не продали, а приобрели.

[1] М.Н. Покровский, цитата. — Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. 2009. Страница 279-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, 280-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 281-я.

[6] Здесь же, страница 282-я.

[7] Здесь же, страница 284-я.

Традиционалистский текст

Суббота, Апрель 23rd, 2016

Edward Vadi Said. Kultura i imperializmПодобно тому, как русских через два века после исторического «ига» настигло «иго» концептуальное, мир накрыло чувство разделённости, когда историческая разделённость заканчивалась, но это чувство повело не к единству, как можно было бы думать, а к ещё большей разделённости: «повсюду растёт осознание границ между культурами, барьеров и различий, которые не только позволяют нам отличить одну культуру от другой, но также и определить, до какой степени эти культуры – рукотворные структуры власти и партнёрства, благотворные для тех, кого они в себя включают и принимают, и менее благотворные для тех, кого исключают и отвергают». [1] Речь уже не только об этих культурах. Все культуры, в том числе определяемые через семью, а не только «определяемые через нацию», [2] требуют единого пространства, например, независимого жилища, поскольку только здесь они могут осуществить то, к чему стремятся: «суверенитет, власть и доминирование». [3] Противное стремление к тому, чтобы разделить культуру изнутри, раздробить и вычленить отдельного человека, а потом расколоть и самого человека, создать из него калейдоскопическую личность, выдаёт приверженцев древней практики, в чем они не сознаются, поскольку обычно полагаются на силу новизны, утверждая, что индивидуализм и шизоидная личность — это изобретения современности: «культуры не так уж целостны, монолитны или автономны, на деле они вбирают в себя больше чуждых элементов, модификаций, различий, чем сознательно из себя исключают». [4] Из этого не следует, что культуры не целостны и что их необходимо дробить только на основании того, что они в своё время сложились из разных элементов. Сложились, как сложился дом из кирпичей, но это теперь дом. Был бы дом плох, но претензия выставляется не к качеству дома, а к его единству. Естественно, никто не сидит на месте: «правящие элиты Европы явственно ощутили потребность спроецировать свою силу назад во времени», хотя бы на девяносто лет назад, «придав ей историю и легитимность, которые могли дать только традиция и время». [5] На время опереться нельзя, поскольку его нет. Примирение между стремлением к единству и раздробленностью, хотя сторонники такого примирения существуют, на основании времени, невозможно. Пространство, даже разделённое, всё таки это наше общее пространство, а время у каждого своё: «можем ли мы каким-либо образом освоить имперский опыт в иных, не столь разделяющих нас терминах», а о другом мы не осмеливаемся и подумать, «так, чтобы изменить отношение к прошлому и настоящему, с одной стороны, и к будущему – с другой?» [6] Проблема, однако, касается самого времени, которое лишь обостряет ситуацию, и действительно требует вместо себя нового термина. Астрофизики научились при помощи терминов драматизировать свои, никому не понятные идеи, ради популярности, так почему не сделать нечто подобное в отношении времени — де-драматизировать его. А лучше, совсем отменить. Останется традиция.

[1] Эдвард Вади Саид. Культура и империализм. Перевод А.В. Говорунова. Санкт-Петербург. Владимир Даль. 2012-й год. Страница 61-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 62-я.

[5] Здесь же, страница 63-я.

[6] Здесь же, страницы 66-я.

Восточный извод рюриковой дилеммы

Суббота, Апрель 23rd, 2016

Tat'iana Skrynnikova. Harizma i vlast'Монгольское общество в двенадцатом веке было близко по своим характеристикам монгольскому обществу тринадцатого века. Но всё равно его «структура не может быть определена как государственная». [1] Существование государства помимо структуры, но лишь по воле того, кто государь ещё только по знанию, но не по титулу, нами не допускается, хотя государство — это знание. Во всяком случае, структура не единственный признак государства. Если есть знание, то оно может использовать не государственную структуру, а до-государственное общество. Возможно, проблема возникновения государства вообще преувеличена, если существующие государства решительным образом преобразовывались на основании знаний о том, как устроены другие государства. Русские, по крайней мере, уже на протяжении тысячелетия живут в государстве, которое, начиная с призвания Рюрика, много раз реформировалось и часто так, что между новым государством и старым возникал непреодолимый антагонизм, как, например, между петровской Россией и Московским царством, между Советской республикой и империей. «Основным принципом социальной организации монголов являлась генеалогия, подтверждавшая членство в этом социальном единстве; членство в клане определяло доступ к пастбищам и распределение ресурсов. Генеалогия была инструментом регулирования социальных связей, определяла иерархию и легитимировала отношения власти и властвования». [2] Генеалогия может быть основой государства, если впустить в него знание, но сама по себе она ещё не государство – не его структура. Ulus кажется государством. Но, во-первых, «не существовало единого монгольского улуса в форме государства, хотя бы даже первоначального типа». «Не существовало никакого аппарата власти, отдельного от народа и обладавшего средствами принуждения и насилия». [3] Если какая-то часть народа противилась общему решению народа, то противостоять её должна была другая часть народа. А это не всегда было возможно. Время существования улуса почти всегда равнялось времени жизни его владельца. «Трудно говорить о налогообложении, так как в «Сокровенном сказании» ни разу не встречается термин алба – «налог, подать». [4] И самое главное для человека, живущего в современном государстве: хотя у монголов существовало представление об определённой территории, но «деление улуса по территориальному признаку не прослеживается», [5] а «распределение уделов производится не по территориальному, а по родовому принципу». [6] Были бы люди, а земля найдётся. Вообще, монголов в понятии ulus «интересуют люди, а не территория». И «действительно, первоначальное значение слова ulus может быть переведено и как «народ», т.е. «народ-удел», «народ, объединённый в каком-либо уделе». [7] Но тут возникает рюрикова дилемма: если Рюрик был скандинавом, а скандинавы находились на одном уровне развития со славянами, то откуда у него взялось знание об управлении государством. Если монголы, пришедшие на Русь, были на самом деле монголами, то откуда у них знание о государственном управлении, которое они выказали перед русскими. Iugum – государство – gür (империя) [8] – го.

[1] Татьяна Скрынникова. Харизма и власть в эпоху Чингис-хана. Санкт-Петербург. Институт восточных рукописей ран; Евразия. 2013. Страница 37-я.

[2] Здесь же, страница 36-я.

[3] Здесь же, страница 39-я.

[4] Здесь же, страница 40-я.

[5] Здесь же, страница 31-я.

[6] Здесь же, страница 40-я.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страница 35-я.

Чингиз-хан и статистика

Суббота, Апрель 23rd, 2016

Anton Gorsky. Srednevekovaja Rus'В 1479-м году польский хронист Ян Длугош впервые использовал слово иго (в латинском варианте – iugum) в качестве «характеристики русско-ордынских отношений». [1] Русским понадобилось два столетия, чтобы осознать слово «иго» в этом значении — впервые они стали употреблять его в веке семнадцатом. Но потом «иго» начало распространяться неудержимо. Пик его успеха пришёлся на рассвет всеобщего школьного образования. Двадцатый век русские прожили под концептуальным «татаро-монгольским игом». И это одна из загадок, связанных с ним, поскольку иго наиболее сильно развилось в государстве, которое исповедовало интернационализм. Теперь, кажется, этот концепт постепенно угасает, хотя об интернационализме речь уже не идёт. Хотя иго и сегодня непременная часть обыденного исторического сознания. Главный парадокс, связанный с «игом», однако состоит в том, что между игом историческим, если даже оно существовало, и игом концептуальным прошло так много времени, ведь все значительные события и феномены – раздробленность, нашествие, голод, зависимость, война, революция, монархия, республика, крепостничество, освобождение, — осознаются сразу, в момент существования этих событий. Историческое событие и его осознание – современники. Но современники ордынского времени употребляли для характеристики ига слова вроде «томленье», «насилье», «неволя», «работа» в значении рабство», [2] то есть только «эмоционально окрашенные оценки». [3] У концепта «иго» нет исторического антонима, нет периода в истории, который можно понимать как не-«иго», даже если считать противоположностью ига, например, свободу. Нельзя назвать в целом свободой время феодальной раздробленности, нельзя даже с оговорками, или период становления централизованного государства, или период империи, когда концепт «иго» так развился. Всё это формы ига. Подлинное имя ига – государство. Для русского народа иго послужило концептуальным и во многом эмоциональным громоотводом, хотя пострадали невинные татаро-монголы, всех неприемлемых способов управления, которыми пользовалось государство, в первую очередь те, которые направлялись на разрушение единства народа и выделение отдельного человека. Вряд ли ордынцы начали, зато с успехом продолжили дело индивидуализации и личностного роста русского человека. В Киевской земле «всё мужское население независимо от возраста» подверглось ордынцами «переписи». Сбор дани был возложен на «данщиков», которые находились непосредственно рядом с переписанным населением. В Северо-Восточной Руси были переписаны «только мужчины работоспособного возраста», «данщики» находились в соседних улусах, а баскаки выполняли контролирующие функции. В Новгородской земле перепись «носила частичный характер», «дань собиралась не монгольскими «данщиками», а великим князем Владимирским, и, по-видимому, взималась не ежегодно. Баскаков в Новгородской земле не было». В Галицко-Волынской земле «перепись не проводилась» вовсе, «институт баскачества не утверждался, дань собиралась местными князьями. При этом правители Галицко-Волынской земли активнее, чем князья других земель, использовались как вспомогательная воинская сила в походах на страны, не подчинённые монголам», [4] по сути выступая, таким образом, военным союзником монголов. Не было единого ига на Руси. Не было единого государства. И следовательно не было, если понимать их как единую силу, ига татаро-монголов.

[1] Антон Горский. Средневековая Русь: о чём говорят источники. Москва: Ломоносовъ. 2016. Страница 119-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страницы 122-я и 123-я.

К потерянной связи

Суббота, Апрель 23rd, 2016

Jack Goody. Pohishenie istoriiДля того чтобы Античность стала «началом нового (в основном европейского мира) мира» и вписалась «в цепь исторического прогресса», [1] с историей Древней Греции и Рима необходимо было провести некоторые манипуляции: во-первых, её необходимо было «резко отграничить от её исторических предшественников эпохи бронзового века, к числу которых относится множество обществ, преимущественно азиатских. Во-вторых, Греция и Рим» должны были рассматриваться «в качестве основы современной политической системы – по крайней мере, в том, что касается демократии. В-третьих, значимость некоторых характеристик Античности, особенно экономических, таких, как торговля и рынок, в последующих ставших отличительными чертами капитализма» должны были преуменьшаться «для сохранения более чёткого различия между фазами развития, последовательность которых восходит к настоящему времени». [2] Из этого перечня следуют противоречия и опасные выводы. «Античность для некоторых является началом политической системы полисов, родоначальницей демократии как таковой – равно как и свободы, и власти законов. Экономику же Античности отличало то, что она базировалась на рабстве и перераспределении, а не на рынке и торговле». [3] Между тем, современная демократия базируется именно на рынке и торговле. Прокладывая путь от афинского народного собрания к английскому парламенту волей или неволей мы также прокладываем путь от цикуты до тройного узла на петле и дальше – до гильотины, и признаём это, но где-то на этом пути мы теряем связь между демократией и рабством. При этом сосуществование демократии и рабства признаётся, во всяком случае, через признание свободы и её распространение, ведь свобода распространяется не внутри самой себя, но не признаётся, что демократия покоится на рабстве. Приходится соглашаться с тем, что нынешняя демократия нечто особенное, и конечно, об этом говорится, выбивающееся из ряда её предшественниц — рабовладельческих демократий от греческой до американской. Пусть значение рабства из-за эмоционального влияния, которое оно оказывает на людей, преувеличивается, однако рабство существовало. При этом не обязательно искать его среди самых обездоленных, может быть, рабов среди них не больше чем свободных, поскольку и в античности «рабы были заняты отнюдь не только на тяжёлых работах», [4] «среди них были высокообразованные врачи и учёные, а также ремесленники и проститутки». [5] Можно только предполагать, куда делись современные рабы. Возможно, демократия и рабство разнесены сегодня в пространстве, демократия здесь, а рабство расположилось за тысячи километров от него, возможно, железный ошейник римского раба, который даже в Риме был в первую очередь ошейником непослушного раба, сменился на послушание, основанного на достижениях науки и материальных благах. Саморазоблачившийся раб обретает, может быть, свободу, но теряет блага. В том числе и звание культурного, в данном случае – послушного, человека. Жертвовать этим нелегко, хотя обретение современной демократией рабства привело бы к установлению прочной связи между современностью и Античностью, расширило бы рамки Европы и одарило каждого надёжной личной историей.

[1] Джек Гуди. Похищение истории. Москва. Весь мир. 2015. Перевод О.В. Когтевой. Страница 44-я

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 45-я.

[4] Здесь же, страница 48-я.

[5] Здесь же, страницы 48-я и 49-я.

Живой абстрактный

Суббота, Апрель 23rd, 2016

Sergei Toroptsev. Li BoМиллиарды людей считают себя живыми, в то время как Ли Бо умер. Основанием для этого их счастливого заблуждения служит время, а именно то обстоятельство, что они живут сейчас, в веке двадцать первом, а Ли Бо жил тысячу триста лет назад, в веке восьмом присвоенной нами эры. Понятно, почему люди так держатся этого заблуждения — потому что оно даёт им явное преимущество перед теми, кто ушёл. Между тем, времени нет. Ли Бо написал тысячу стихотворений, «прорвавшихся к нам сквозь плотную завесу времени». [1] И никто из поэтов, пожелавших бы потеснить Ли Бо, ничего не может с этим поделать. Более того, «значение Ли Бо выходит далеко за рамки поэзии», это «знаковое явление культуры Китая в целом, особый культурный феномен». [2] Ли Бо актуален для каждого из живущих, не только для поэтов: «сплав социальности Цюй Юаня с пассивным отстранением от мира, присущим Чжуан-цзы», [3] «ярко выражают дух свободолюбия, которым в течение веков была пропитана китайская интеллектуальная элита, и неоспоримо подтверждают величие их создателя». [4] Ли Бо здесь. Между тем, время требует представить его во плоти. Подайте ей физически явленного Ли Бо! И заставляет сознание следовать за своими требованиями, хотя само относится к морокам. «Так хочется увидеть живого Ли Бо, окликнуть, поговорить с ним…», [5] хотя он уже дан исследователю живым, иначе нельзя было бы сказать, что этот — «человек, радовавшийся и страдавший, любивший жизнь и людей, ненавидевший ложь и искривление души, обласканный друзьями и преданный ими, рвавшийся к солнцу как мифологическое дерево Фусан, и танцевавший с тенью под улыбчивой луной, в чьих лучах искрилось янтарное вино, всегда готовый к нестандартным, «странным» поступкам, горячий и напористый, не ощущавший себя рабом формы, отвергавший чувство меры и взрывавший сковывающую традиционность, уже одной своей яркой, выразительной внешностью сразу обращавший на себя внимание», [6] – был. «Так ли абсолютно время? Так ли неповторимо, как поток реки, в который дважды не войдёшь? В самом ли деле ушедшее ушло?» [7] Более того, Ли Бо находится не только здесь, в нашей современности, не только в своей современности, но в том прошлом, которое прошлое по отношению к нему, ведь «Ли Бо был пропитан Чуской Древностью», которая «на полторы тысячи лет дальше от нас, чем Ли Бо». Пусть «царство Чу, в недрах которого даоское мировоззрение, великое царство, где творил бессмертный Цюй Юань, оставалось для Ли Бо абстрактной идеей, незримой, неощутимой, хотя и живой». [8] Но живой! Время есть пространство, в котором Ли Бо перемещается к нам и от нас, вверх и вниз, а там в стороны. Но, и это печальная часть безвременной Вселенной, не может из него уйти.

[1] Сергей Торопцев. Ли Бо: земная судьба небожителя. Москва. Молодая гвардия. 2014. Страница 6-я.

[2] Хэ Няньлун, цитата. — Здесь же.

[3] Юй Сяньхао, цитата. — Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страницы 6-я и 7-я.

[7] Здесь же, страница 7-я.

[8] Здесь же.

Удовольствие и диалектика

Четверг, Апрель 21st, 2016

Pol Blum. Nauka udovol'stviaДиалектика прямодушия и коварства значительно осложняется, когда указанные противоположности принадлежат не противникам, а только одной стороне конфликта, одной культуре, а человек этой культуры кажется себе одновременно простаком и умницей или на самом деле ими является. Во время Второй мировой войны Герман Геринг передал Хану ван Меегерену, голландскому художнику и коллекционеру, «сто тридцать семь полотен общей стоимостью (по нынешнему курсу) десять миллионов долларов в обмен на «Христа и судей» («Христа и грешницу») Яна Вермеера». [1] По неизвестной причине Герман Геринг, «одержимый коллекционированием» и к тому времени «ограбивший уже большую часть Европы», [2] решил на этот раз не грабить, а совершить честный обмен. По тем же неизвестным причинам голландский коллекционер не отдал картину задаром немецкому коллекционеру, несмотря на его репутацию «добродушного психопата», [3] а потребовал за неё сто тридцать полотен. Поступок голландца следует ценить вдвойне, ведь картина Яна Вермеера была подделкой, и он знал об этом лучше других, поскольку сам же её и подделал. Герман Геринг испытал невыносимые страдания, узнав об этом. Когда история обмена стала известной, Хану ван Меегерену, чтобы не оказаться пособником нацистов, пришлось сознаться в мошенничестве и в присутствии экспертов написать ещё одну картину, которая оказалась лучше той, обмененной. Германа Геринга провели! Стать героем сопротивления голландцу, однако, помешало то обстоятельство, что «он был автором и других работ, приписываемых Вермееру, — в том числе «Христа в Эммаусе», одной из самых известных голландских картин». [4] Можно сказать, что он подделал не картины художника, а Яна Вермеера  в целом, и таким образом ввёл в заблуждение не только именитого нациста, но Европу, во всяком случае, её самую культурную, тонкую, знающую часть. Герман Геринг выступает в этой истории простодушным героем, поэтому прочие его преступления получают прощение, несмотря на их принадлежность силам зла, через уравнивание его природы с природой любого другого человека, поскольку на его месте вы, человек, «почувствовали бы себя так же. Прежде всего вы испытали бы унижение – потому что вас одурачили. Но даже если бы это было не жульничество, а ошибка, подобное открытие лишило бы вас изрядной доли удовольствия». [5] И это верно. Хан ван Меегерен, прошёл испытание творчеством, сделавшись «чем-то вроде народного героя», [6] тем не менее, он был «признан виновным в мошенничестве», «приговорён к году тюрьмы» и «умер до начала отбывания наказания». [7] Художник поплатился за коварство и ум. Во время эксперимента по установлению авторства газеты глумились над ним, утверждая, что «пишет, чтобы остаться в живых». [8] Подразумевается, видимо, что только для этого. На самом деле тот, кто пишет, чтобы остаться в живых, получает значительно большее удовольствие, чем тот, кто пишет только ради удовольствия. И в любом случае пишет лучше.

[1] Пол Блум. Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим. Перевод Антона Ширикова. Москва. Аст. Corpus. 2014. Страница 17-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 18-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же.

Заметки простодушного

Среда, Апрель 20th, 2016

Ernest Hemingway. Smert' posle poludniaХвалить простодушного противника – старая европейская традиция. Такому противнику прощается всё – храбрость, жертвенность, мужество, жестокость, лишь бы он действовал прямолинейно, предсказуемо и однообразно. Противнику невозможно простить разнообразия, изворотливости, беспринципности, всего того, что обычно называется коварством или умом. Умный противник может выказать какие угодно добродетели — никогда не будет прощён. Прямодушный противник – европейская мечта. «Извечная мечта тореро – это бык, который атакует в лоб, а в конце каждой атаки самостоятельно разворачивается и вновь мчится по прямой; бык, словно катающийся по рельсам. Увы, такие быки встречаются разве что один на три, а то и четыре десятка». [1] На счастье тореро такого быка можно воспитать. Или, точнее, «заказать». Есть заводчики, которые какую-нибудь выкупленную «изумительную породу боевых быков» доводят до дефектности, чтобы понравиться матадорам и конкурировать с другими «заказными породами». [2] Противника можно заранее сформировать в соответствии с собственными требованиями и представлениями о том, каким должен быть противник, в идеале – никаким, но раз уж это невозможно — публика не поймёт, — то прямолинейным. Сопротивляться прямолинейности возможно через принцип «главное никогда не аплодируй плохому». [3] Пусть никто не стремится увидеть гибель тореро, во всяком случае никто об этом не говорит, но никто кроме публики не сможет защитить фиесту и быка от намеренного разрушения его свойств. «Ты, будучи зрителем, должен демонстрировать уважение к доброй, честной работе, которая нужна как фундамент, пусть в ней и нет филигранности. Ты должен быть признателен за грамотную подготовку и каноническое убийство быка, с которым в принципе нельзя показать гениальный бой». [4] В каком-то смысле ты, зритель, должен требовать от тореро того же самого, что он требует от быка: «если мы хотим видеть по-настоящему славного тореро, да чтоб он ещё оставался честным, искренним, без всякого трюкачества и мистификации, то среди зрителей должно найтись ядро, ради которого он и будет выкладываться». [5] Все требуют друг другу прямодушия, а то и наивности: матадор от быка и от публики, публика от матадора и быка, бык от матадора, а когда удаётся перескочить барреру, чтобы публика, включая вооружённых людей, дала бы ему возможность мирно удалиться на пастбище. Однако потребовать, настоять на прямодушном противнике, могут только те, «кто занимает самую вершину». А «крупные» и, видимо, коварные «быки, от которых отказались «звёзды» достаются неудачливым и начинающим тореро», [6] которые представляют собой самую крайнюю из возможных простодушных сторон. Сюда нисходит и овеществляется вся опасность корриды, потому что здесь простодушные тореро пытаются на коварных быках продемонстрировать те выдающиеся приёмы, которые гениальные матадоры показывают на быках простодушных. «Вот вы всегда так: желаете человеку удачи, а сами перечисляете его ошибки, злобно критикуете». [7] Вот уж нет: злобно критиковать – это слишком прямолинейно. Просто иду на трибуну и смотрю.

[1] Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Перевод Е. Доброхотовой-Майковой. Москва, аст. 2015. Страница 161-я.

[2] Здесь же, страница 163-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 164-я.

[6] Здесь же, страница 165-я.

[7] Здесь же, страница 172-я.