Archive for Апрель, 2016

Степь завершилась

Суббота, Апрель 30th, 2016

Jason Goodwin. Velichie i krahСтепь должна быть избавлена от структуры ради последующей истории. Она ограничена на востоке границей Китая, на севере лесами и вечной мерзлотой, на востоке – Чёрным морем, на юге – пустынями. Но это внешние границы. Её внутреннюю структуру могли бы составить реки, но в степи «крупных рек практически нет, а в последние полвека, после того как советская власть взялась распахивать степи тракторами, стали пересыхать и те, что есть». [1] Великие степные реки Днепр, Дон, Волга, Урал, Иртыш, Обь и Енисей благодаря переносу поздней и отчасти воображаемой истории в раннюю из структуры степи исключаются. Отсутствие рек позволяет отнести степь к «бесконечным пространствам» подобным морю, — коли «Каспийское море – огромный, не имеющий выхода в мировой океан солёный водоём, своего рода отражение безводной степи в воде», [2] —  одновременно замкнутым, сжимающимся, ведь море «начало отступать», безжизненным – «безводным». Возникает противоречие с тем, что, несмотря на сказанное, степь полна движения. И это движение с необходимостью должно быть объяснено, поскольку из него родились империи. Природные катаклизмы, непримиримость соседей, пространство, бесконечное, но сокращающееся под ударами соседей, объясняют начало движения, но не его успех. Успех объясняется некими душевными свойствами кочевых народов и тех людей, которые примкнули к ним не в пастьбе, если формой движения после его начала стало проникновение, оседание и обустройство, а в войне, — а именно свойствами поэтов. «Стоило Осману одержать первые победы», к тому же он атаковал изнутри империи, из внутренней окраины, «как под его начало стали стекаться желающие воевать». [3] Среди них поэтов было немало. «Осману выпала роль превратить гностические словеса» «в план действий». «Боговдохновенные секты, боевые братства и дервишские ордена» установили «правила поведения». И сохраняли своё значение даже тогда, когда империя «стала выглядеть» «ортодоксальной и авторитарной». [4] С некоторыми оговорками: «долгое время спустя после того, как приграничные земли стали частью империи, а та в свою очередь превратилась в почтенного защитника веры, единодушное и яростное осуждение мулл вызывали синкретические стихи Мысри-эфенди. Но это не мешало продаваться книге его сочинений, которой было предпослано следующее предупреждение»: «всякий, кто верует так, как Мысри-эфенди, и высказывает те же мысли, что и он, должен быть сожжён, за исключением лишь самого Мысри-эфенди, ибо нельзя осудить фетвой, впавшего в исступление». [5] Однако мистик Бедреддин, утверждавший, что «Всё сущее находится в процессе творения и разрушения» — «нет ни «сейчас», ни «потом», всё совершается в единое мгновенье» [6] — не смог воспользоваться этой уловкой. Пусть не только потому, что веровал в освобождающую силу пограничных состояний, но и потому, что сумел убедить своих поклонников в том, что он мессия. Поэты создали структуры, но должны были уйти, возможно, по причине открывающейся тайны: их внутреннее пространство подобно степи оказалось конечным.

[1] Джейсон Гудвин. Величие и крах Османской империи: властители бескрайних горизонтов. Перевод М. Шарова. Москва. КоЛибри. Азбука-Аттикус. 2013. Страница 21-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 28-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, примечание  1-е.

[6] Здесь же, страница 29-я.

Поэт двух миров

Суббота, Апрель 30th, 2016

Sergei Toroptsev. Li BoПредставление о национальном поэте и дальше – требование к поэту быть со своим народом, где бы он ни был, — радикально преобразовывает, прямо переворачивает, ту известную истину, что поэт — нездешний. Его народ – небожители. Его родина Небо и Земля – вторая родина. Некоторые из небожителей нисходят к нам – это поэты. «Так пришёл» — снизошёл — «в наш мир великий Ли Бо». «На сносях вошла в сон» его матери «звезда Чангэн» — утренняя Венера, — «потому новорождённому дали имя Бо» — Белый – «а прозванье Тайбо» [1] — Великая Белизна, это имя носит не только звезда, но и гора в провинции Шэньси». [2] Белый «для китайского мировидения» «не столько цвет, сколько объёмная, глубинная культурема, обнимающая не «пустоту отсутствия» (как её понимаем мы), а «пустоту наличия», [3] когда, надо понимать, одно наличное зеркало всматривается в другое наличное зеркало. Мать Конфуция в канун родов видела Чёрного духа, смутившего её известием, что сын станет «большим человеком», и в урочный час с Неба полилась музыка и протрубил Единорог», «предвещающий рождение великого мудреца». Конфуций родился на небольшой горе и второе имя получил «Цю» — холм.  «Мать Лао-цзы в канун рождения сына «ощутила звезду». И мать Лю Бана, первого императора династии Хань, «встретила во сне духа», чёрного дракона, который обвил её. [4] Ли Бо не был одинок, не был единственный снизошедшим, но тяготится одиночеством: «он жадно тянулся к людям, даже случайных знакомых именовал друзьями», но обрёл только двух – Ду Фу, равного ему во всём, но более земного, и Юань Даньцю, духовного учителя, как раз более «небесного», отдававшего абсолютный приоритет небесному перед земным. [5] «Ли Бо появляется в какой-то точке Земли не как продолжатель живущего здесь рода, а как человек без корней. Это знают окружающие, это чувствует он сам и намекает нам невероятно частым использованием слова «кэ» для самообозначения и самохарактеристики – он «гость» на Земле, в любой её точке, «чужак», «пришелец», «странник». [6] Но не только в виду Неба, а в самом обычном понимании слов. Геналогия его туманна, если  не считать того, что он принадлежит к роду «полисемантически легендарного Лао-цзы». [7] Об отце его мало что известно и он старается о нём не говорить, «а мать хотя и косвенно, но присутствует – хотя бы своей племенной принадлежностью: в стихах часто упоминается народность «цян», к которой она принадлежала, и язык «юэчжи» (или «юэши»), на котором они говорили». [8]  Внешний облик Ли Бо, не мифический, а человеческий его род, язык матери, его прозвище, указывают не только на Небо, но и на запад: «родился на западе, а умер на востоке страны». [9] В том, возможно, примирительном смысле, что родился не с нами, но всё-таки с нами остался.

[1] Сергей Торопцев. Ли Бо: земная судьба небожителя. Москва. Молодая гвардия. 2014. Страница 13-я.

[2] Здесь же, страница 16-я.

[3] Здесь же, страница 14-я.

[4] Здесь же, страница 16-я.

[5] Здесь же, страница 15-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 16-я..

[8] Здесь же.

[9] Здесь же, страница 13-я.

Пара парных

Пятница, Апрель 29th, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaЕвразию сформировали две горно-речные культуры. Первая – это культура «идущих вдоль рек» — «идущих поперёк гор». Связь между двумя частями этой культуры очевидна, поскольку движение по рекам, — вдоль рек, внутри рек, — непременно требует движения поперёк гор, то есть перетаскивания судов по волокам через водоразделы из реки в реку. К этой культуре относятся викинги, славяне и угро-финны, в общем русь, пусть викинги были ведущими, а их спутники ведомыми. Цепочки городов, которые они основывали, отмечали стыки рек с горами. «Первая цепь гардов» «возникла по Волхову и Верхней Волге», [1] хотя принято обычно думать, что первый путь шёл по Днепру. Горно-речная культура позволяла русам оставлять «свои корабли» и двигаться «с товарами на верблюдах в Багдад, Балх, Мавераннахр к кочевьям токузов и в Китай», тогда как арабские купцы «не проникали севернее Булгара». Арабы оправдывались тем, что русы «не рассказывают про свои дела и товары и не допускают никого провожать их и вступать в их страну». [2] В Чёрное море варяги попали, скорее всего «через Дон и Азовское море. Донской путь признаётся одним из древнейших в каспийско-азовско-черноморском пространстве», [3] а для его организации также потребовалось преодоление водоразделов. Путь из варяг в греки и обратно оказывается третьим по очереди возникновения. Три этих пути, видимо, соперничали между собой, уступали друг другу первенство или превосходили других, но их «центром сплетения», узлом всей горно-речной транспортной системы был Валдай, «откуда расходятся пути на все четыре стороны по рекам, текущим с Валдая: по Днепру – на юг, по рекам Ильменя – на север, по Волге – на Восток, по Западной Двине – на запад». [4] Центр управления этой системы вначале был смещён севернее этого физического центра, а именно находился в Альдейгьюборг, в Старой Ладоге, отмечая своим смещением первый этап формирования системы, затем в Киеве, в низовьях Волги, но в итоге всё равно расположился как можно ближе к узлу — в Порту пяти морей. Опыт этой горно-речной культуры сказался в том, что русские сумели пересечь Урал и многие другие горные системы. Русские – горный народ не по опыту жизни в горах, а по мировоззрению. Вторая культура, сформировавшая Евразию, это «идущие поперёк рек», они же «идущие вдоль гор». Культура, по-видимому, более древняя, чем первая, поскольку сформировалась ещё в палеолите. Древние двигались вдоль горных систем с запада на восток континента, преодолевая реки, текущие с них, а затем шли через степи с востока на запад, преодолевая великие реки степей и штурмуя их берега. Трудно сказать, где находится политический и логистический центр этой системы, но система существует и сегодня. Основные евразийские конфликты и примеры сотрудничества в Евразии связаны с тем, вступали ли эти системы в конфликт или взаимодействовали. Культуры движения определяют политику. Но культур движения – две.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. 2009. Страница 298-я.

[2] ал-Истахри, цитата. — Здесь же, страница 300-я.

[3] Здесь же, 297-я.

[4] Здесь же, страница 296-я.

Оно

Четверг, Апрель 28th, 2016

Jack Goody. Pohishenie istoriiСущность европейской истории состоит в том, что она не только порождает истории, как сущности положено, но похищает их у других сущностей. И похищает их при помощи истории вообще. «Похищение истории» Западной Европой началось с понятий «архаическое общество» и «Античность». «Такая точка отсчёта понятна, поскольку для более поздней Европы Древняя Греция и Рим были началом «истории», временем появления письменности на основе алфавита», а «всё, что было до её изобретения, воспринималось как «доисторическое», сфера изучения скорее археологии, нежели истории». [1] Не только Архаика была отделена от Античности, но и археология от истории. Цивилизации, предшествовавшие Античности знали письменность, но, во-первых, она была расшифрована слишком поздно; а во-вторых, расшифрованные записи «представляют в основном хозяйственные документы, но не «исторические свидетельства» и не литературу в обычном смысле». [2] Другими словами Античность была отделена от Архаики на том основании, что истории вещей не являются историями. «Одним из первых древнегреческих письменных памятников, созданных с использованием нового алфавита, стало описание войны с Персией, положившее начало «разделению» Европы и Азии», «что повлекло за собой значительные последствия для интеллектуальной и политической истории, актуальные и по сей день». [3] Но сами греки не были европейцами. И себя таковыми не ощущали. Им достаточно было взглянуть окрест, чтобы оставить всякую мысль о связи с другими насельниками полуострова. Даже персов, культурнейший народ того времени, они «считали варварами, склонными к тирании, а не к демократии». [4] Последнее суждение, основанное на чистой враждебности, не было подтверждено никакими данными. «На деле персы были столь же «цивилизованными», сколь и греки, особенно если речь идёт об элите. И именно через персов главным образом шла передача знаний письменных обществ Ближнего Востока к грекам». [5] Зато греки создали генератор историй, использующий полюса свободы и несвободы, тирании и демократии, варварства и цивилизации, Европы и Азии, — без которого европейская история не смогла бы не то что развиваться, не сдвинулась бы с места. Истории не просто записываются в системе письменности, но в системе языка. Греки не ощущали языковой общности с варварами, на то те и варвары, будь они европейцами по месту жительства или азиатами, но европейцы языковую общность рассмотрели, и поколебать её не смогло присоединение к европейским языкам иранских и индийских. Похищение истории основано на непонимании, которое продолжается даже тогда, когда для него уже нет оснований – толмачи обучены, словари изданы, источники переведены, — поскольку приходится понимать уже не слова, а реалии, а точнее, не понимать их. Непонимание выгодно. Но предъявить претензии историкам не представляется возможным, поскольку не понимают не они, не они разделяют и не они похищают, а безличная историческая сущность. Нечто говорит, не давая высказаться другим, но через некоторое время то, о чём оно говорит, становится его собственностью.

[1] Джек Гуди. Похищение истории. Москва. Весь мир. 2015. Перевод О.В. Когтевой. Страница 45-я

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страницы 45-я и 46-я.

[4] Здесь же, страница 46-я.

[5] Здесь же.

Этнологическая загадка

Среда, Апрель 27th, 2016

Mavro Orbini. Zarstvo slavyanНарод, вышедший из Скандинавии. Скандинавия – «прародина всех славян», [1] хотя это не облегчает разгадки, поскольку она прародина не только славян. Одна часть этого народа «пошла в Азию» и ныне называется татарами. «Другие же, объединившись с вандалами и бургундами, изгнали франков и назвали себя скифами, которых ныне историки именуют даками. Но лучше было им называться готами, поскольку они были одного с ними языка». Народ, сменивший не одно имя. И возможно, не один язык. И родиной они называли ту землю, где находились. Исследователь, который изучая народ, привяжется к языку или того паче к имени, в конце концов окажется в тупике. Привязываться должно к энергиям. Исследовать народ должны не историки, а физики. Тот народ, который пошёл в Азию, «соседничал с амазонками и рассеялся по разным людям и народам, распространившись даже до реки Ганг». Переменял языки и имена. «Они не строили ни кибиток, ни домов и не вспахивали землю, но питались в основном мясом и молоком, всегда живя в телегах, покрытых корой деревьев, и возили их за собой по пространным степям». «Молодые обучались ездить на конях, поскольку ходить пешком считалось унижением. Все были искусными военными, высоки ростом, весьма пригожи лицом» [2] «со среднерусыми волосами и приятными, грозными и очень быстрыми глазами». «Они были равны гуннам во всяком деле», то есть гуннами не были, но были немного более прихотливыми и цивилизованными в еде и одежде». «Были любителями военного дела и всяческих опасностей, не любили праздность и покой и считали благополучной кончиной смерть в бою». «Тот, кто бывал убит на войне, обретал славу». В плен они никого не брали. А значит, «у них никогда не было холопов». «Не имели ни церкви, ни храма, ни служителей, ни собственных богов». Поклонялись своим саблям, словно богу Марсу, «которого считали пастырем на всех тех местах, где воевали». Воевали повсюду на Востоке. Но, объединившись, однажды, с аланами, стали называться аланами, и перешли к войне на Западе. «Объединившись с другими славянскими народами, а именно с вандалами, бургундами и шведами», овладели Галлией. «Оттуда же пришли в Испанию, где завладели той испанской территорией, которую они назвали Алания и которая сейчас неправильно называется Каталония, хотя вестготы называли её Gottalania. Их Радомир был «христианнейшим королём Галисии». Но та часть народа, которая осталась в Сарматии, была «истреблена своими соседями так, что не найдётся ни одного жителя в тех местах, разве что иногда там проходят казаки, устраивая охоту». Загадка содержит разгадку. Зная историю этого народа, трудно поверить, что из тех вариантов судьбы, которые ему представились, он не выбрал взамен прочих новое имя. И новый язык. Было это имя… Мавро Орбини задал свой вопрос знатокам.

[1] Мавро Орбини. Царство славян: факты великой истории. Перевод Н. Муравьёва. Москва. Вече. 2015. Здесь и далее все цитаты относятся к странице 191-й до нового указания.

[2] Далее цитаты относятся к странице 192-й.

Прагматика ига

Среда, Апрель 27th, 2016

Anton Gorsky. Srednevekovaja Rus'Битва на Куликовом поле была не столько сражением против «татаро-монгольского ига», сколько за «татаро-монгольское иго». Из этого, конечно, не следует, что русские не держали про себя свои планы. В начале четырнадцатого века и, видимо, почти до побоища на Куликовом поле «борьбы за свержение власти ордынских ханов над Русью никто не вёл: эта власть рассматривалась в те времена как легитимная». [1] Случай Мамая, однако, стоит наособицу. Мамай «не принадлежал к потомкам Чингисхана. В силу этого он не мог стать ханом (по-русски «царём»). С конца 1350-х годов в Орде началась междоусобица – «замятня». «Появилось несколько претендентов на престол». «Выдвинулся Мамай. Он имел титул эмира (бека), рассматривавшийся современниками как соответствие русскому «князь». Русские так его и называли: «князь ордынский». [2] А в сердцах «поганым», «безбожным» и «злочестивым», [3] чего никогда не позволяли в отношении его предшественников. Мамай для русских был чем-то вроде самозванца, а выступление против него рассматривалось в качестве выступления против «незаконного правителя». [4] «Когда же к власти пришёл природный хан, то есть потомок Чингисхана, Тохтамыш», «добивший в конце 1380 года бежавшего с Куликова поля Мамая, в Москве признали его верховенство. Однако Дмитрий Донской не спешил возобновлять выплату дани» и накликал на Русь поход ордынцев. [5] Но при этом своей цели, — вовсе «не свержения ордынской власти», а превращения великого княжения владимирского в наследственное держание, — он добился. [6] Отсутствие должного наказания за деяния, которые в рамках «татаро-монгольского ига» должны были наказываться самым жестоким образом, не новость для отношений Руси и Орды. В 1262 году восстали несколько городов Северо-Восточной Руси. Изгнали сборщиков дани. «И что может показаться удивительным, в ответ не последовало никакой кары!» [7] Оказывается, восставшие изгнали неправильных сборщиков дани, тех, которых послали прямо из Монголии, из имперской столицы, а ордынцы хотели собирать дань сами. Русские и ордынцы действовали заодно. В 1289 году поссорились ростовские князья, к ним на помощь подошли отряды от Ногая и из Сарая, ростовцы восстали, но не были наказаны. Они, конечно, могли быть наказаны, но не как восставшие против ордынской власти, а как сторона конфликта, в котором участвовали и русские и ордынцы. Но они оказались на правильной стороне конфликта. «Народные восстания не складываются в единую цепочку восстаний» «против власти ордынских ханов», «их причины различны». Походы на Русь, в свою очередь не были связаны с практикой перманентного устрашения, которую якобы проводили ордынцы, но вызывались «конкретными политическими обстоятельствами и в первую очередь» «борьбой за власть между русскими князьями» или  «борьбой за власть в самой Орде». [8] «Потомки Чингисхана были хотя и жестокими, но прагматичными правителями,» [9] и разорение земель, приносящих доход, было не в их правилах.

[1] Антон Горский. Средневековая Русь: о чём говорят источники. Москва: Ломоносовъ. 2016. Страница 146-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 147-я.

[4] Здесь же, страницы 146-я.

[5] Здесь же, страница 147-я.

[6] Здесь же, страница 155-я.

[7] Здесь же, страница 124-я.

[8] Здесь же, страница 128-я.

[9] Здесь же, страница 127-я.

Общество потребителей историй

Вторник, Апрель 26th, 2016

Pascal' Bryukner. Eiforia«Критика общества потребления, развёрнутая в шестидесятые годы, так быстро обернулась триумфом вещизма», вовсе не потому, что «выдвинутые тогда лозунги «Всё сейчас и сразу», «Смерть скуке», «Не теряй времени и наслаждайся без оглядки» были применены не столько к жизни и любви, сколько к товарам», [1] а потому, что критика потребительства выявила свойства вещей, которые сделали их намного более ценными, чем раньше. В итоге «те, кто желал свергнуть установленный порядок, ненароком помогли утвердиться тотальному меркантилизму». [2] Такая же история произошла с хиппи: «в поисках диких, уединённых мест они открыли райские уголки в Азии, Африке и Океании, которые через тридцать лет наводнили туристы». [3] Казус хиппи позволяет понять, почему критика вещизма обернулась его триумфом. Хиппи, если воспользоваться обыденным языком, искали как раз места уединённые, удалённые, укрытые от постороннего вмешательства, но этими свойствами не ограниченные. Они искали места, обладающие сущностью. Но сущность, несмотря на то что есть иные способы её постижения, принадлежащие, правда, избранным, проявляется, прежде всего, в истории. А история – это то, что приносит удовольствие. При этом, если рассматривать сущность как базовую историю, а историю как поверхностный вариант сущности, то вместе они порождают изобилие историй. Море сказаний. И как следствие, общество потребления историй. Общество потребления вещей, поскольку истории не существуют сами по себе, а связаны с физическими носителями, тоже потребляет истории. Прозревшие сущность, одновременно становились критиками не-сущности, а главное, носителями историй, связанных с сущностью, с неким особым пространством на земле и, пусть помимо, двигателями туристического бизнеса. Революционная критика вещей, то есть не-сущностей, в противовес «любви и свободе», «душе и страсти», которые в силу «природного человеческого эссенциализма», становились вещами, а вещи, уравниваясь с ними, превращаясь и преобразуясь, обогащались новой сущностью, освящённой авторитетом революционных критиков. И конечно же вещи обретали новые истории. Вещей без историй нет. Та критика вещизма, которая продолжается сегодня, скорее всего, является частью торговых стратегий, пытающихся отвлечь потребителей историй от одних групп товаров и привлечь к другим. Критика потребительства, которая исходит от книжников так же лукава, поскольку все любители книг знают, что книга включает в себя не только текст, оформление, но сущность и свою, как вещи, историю, потому что от книг получают удовольствие и не читая их. Сегодня «глупо порицать безудержное потребление», [4] хотя от критики нелегко удержаться, видя в потребителях «балованных детишек», которые идут к сущности самым простым, как кажется их  недоброжелателям, путём: «захотеть и заплатить». На самом деле этого пути нет. Всегда есть третий шаг: потребить. А именно, съесть, истратить, прочитать и выслушать. Лучшее, что можно сделать для борьбы с потреблением — «не стенать и не обличать». [5] То есть не рассказывать. Но для этого придётся найти такие сущности, у которых нет историй.

[1] Паскаль Брюкнер. Вечная эйфория: эссе о принудительном счастье. Перевод Натальи Мавлевич. Санкт-Петербург. Издательство Ивана Лимбаха. 2007. Страница 55–я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 56-я.

О.Х. получает отповедь от Э.Х.

Вторник, Апрель 26th, 2016

Ernest Hemingway. Smert' posle poludniaОлдос, вы птица! Между нами пропасть. Вы потребляете нечто, я – алкоголь. Давеча вы говорили про то время, «когда дураки и невежды домогались, чтобы их считали за умных и культурных. Сейчас не такая уж редкость встретить умных и культурных людей, всеми силами выдающих себя за глупцов и утаивающих тот факт, что их чему-то обучали». [1] Олдос, речь идёт о сущности. Но дело не в том, что сущность должна быть выявлена, а в том, как это должно быть сделано. Вы настаиваете, что прямо: невежды называются невеждами, умницы – умницами. Но «когда автор пишет роман, он должен создавать живых людей; людей, а не персонажи. Персонаж – это карикатура. Пусть в книге нет великих персонажей, но если автор способен сделать людей живыми, не исключено, что его произведение останется в истории цельным, как объективная данность, как роман» «Люди, а не мастерски составленные персонажи, должны проецироваться в роман из накопленного автором опыта, из его знаний, из его головы, сердца и всего того, что в нём есть». [2] Конечно, хорошо бы писателю знать сущность заведомо. «Хорошему писателю, по идее, надо знать всё досконально. Естественно, такого не бывает». [3] Но он способен учиться. Хотя «за эту науку приходится сполна расплачиваться временем – то есть единственным, чем мы владеем». Впрочем, времени нет и мы им не владеем. Прости неудачное иносказание. Есть жизнь – и на постижение «незамысловатых вещей», из которых складывается история, она уходит вся. Но если писатель всё-таки знает тему, и только в этом случае, поскольку это право знающего, «он может опустить знакомые ему вещи» и сделает это так, что «у читателя – если, конечно, писатель излагает по-настоящему – возникнет столь же сильное чувство об этих вещах, как если бы они были высказаны писателем в явном виде». Попросту говоря, читатель приникнет к сущности. Но главный инструмент, которым пользуется писатель, история. А не знание. История имеет прямое отношение к сущности и только косвенное – к знанию. Хотя это инструмент не такой уж мощный, поскольку проявляется сущность только в момент рассказа. А когда «книжка закончена», написана или прочитана, «на этом точка». [4] Простите раздражённый тон, но всё-таки заметьте ещё одно: «не надо путать серьёзного писателя с патетическим». Выше я говорил о связи писателей с айсбергами, величавость которых от того и возникает, что они «выступают над водой лишь на одну восьмую» — это можно вычеркнуть. «Серьёзный писатель может быть ястребом, грифом или даже дятлом, а вот патетический был, есть и будет лупоглазым», я хотел сказать «высоколобым», «филином». [5] Смысл этой метафоры я сам не очень улавливаю, но если уж начал с птицы, то надо ею и закончить. Верно? Ваше здоровье мистер Хаксли.

[1] Олдос Хаксли, цитата. — Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Перевод Е. Доброхотовой-Майковой. Москва, аст. 2015. Страница 190-я.

[2] Здесь же, страница 191-я.

[3] Здесь же и далее до примечания 5-го, страница 192-я.

[4] Здесь же, страница 191-я.

[5] Здесь же, страница 192-я.

История сущности

Понедельник, Апрель 25th, 2016

Pol Blum. Nauka udovol'stvia«Люди естественным образом исходят из того, что все вещи в мире – и другие люди тоже – имеют незримую сущность, делающую их такими, какие они есть». [1] Хотя речь идёт о материальных предметах, это представление о сущностях само приобретает сущность, поскольку не подвергается далее сомнению, но лишь использованию. Представление эссенциализируется и становится в определённым смысле материальным объектом, который может подобно любой другой вещи применяться. «Психологи-экспериментаторы доказывают, что такая эссенциалистская перспектива определяет наше понимание физического и социального мира, а исследователи возрастной и кросс-культурной психологии предполагают, что это инстинктивная и универсальная установка. Мы по природе эссенциалисты». [1] Однако сущность проявляется не через себя и не через предмет, а через его историю. У каждой вещи есть история. История выступает посредником между сущностью и удовольствием как раз потому, что сущность не может непосредственно приносить удовольствие. «Когда вы покупаете картину, которую, как считается, написал Вермеер, радость от покупки отчасти основана на представлении о том, кто её написал. Если это представление окажется ложным, удовольствие испарится. И наоборот – такое случалось, — если вы обнаружите, что картина, которую вы считали копией или имитацией, в действительности оригинал, вы получите больше удовольствия, а стоимость картины возрастёт». [2] Вариантов развития истории картины по отношению к её сущности больше. В первом сущность соответствует истории: картину написал Вермеер и об этом известно. Удовольствие, которое приносит это сочетание, очень большое. Во втором картину написал Вермеер, но мы считаем, что де Хоох, или наоборот. Удовольствие не уступает первому, а может быть, и превышает его, если мы ставим де Хооха выше Вермеера, хотя сущность нисколько не соответствует истории. Картину написал Вермеер, но атрибутирована она, как картина малозначительного художника, жившего на полвека позже Вермеера. Хранится в небольшом музее. Малоизвестный художник, что ж, хотя и прыгнул выше головы. Удовольствие вызвано удивлением перед разнообразием мира и возможностями человека. Картину написал Хан ван Меегерен, а считается, что Вермеер. В этом случае удовольствие превысит все остальные, поскольку составится из, по крайней мере, двух удовольствий: культурного мира, наслаждающегося гением Вермеера и Меегерена, получившего удовольствие от своего гения, нажитого состояния и поражения экспертов. Удовольствие не будет абсолютным только потому, что слава, которую мог бы обрести подделавший картину художник, немедленно лишала его состояния. Из этого следует, что все двусложные истории по типу «сущность – история» приносят удовольствие: Вермеер – Вермеер, Вермеер – Хоох, не-Вермеер – Вермеер, не-Вермеер – не-Вермеер и так далее. Но как только возникает третий слог, то есть переатрибуция, возникает неудовольствие, даже в таком случае как Вермеер – Хоох – Вермеер. Вроде бы и неплохо, но нужно привыкать. Не в том дело, что «оригиналы приносят нам удовольствие, тогда как дубликаты оставляют равнодушными». [3] Мы просто надеемся, что некий высший Историк держится сущности.

[1] Пол Блум. Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим. Перевод Антона Ширикова. Москва. Аст. Corpus. 2014. Страница 10-я.

[2] Здесь же, страницы 18-я и 19-я.

[3] Здесь же, страница 20-я.

Поражение свободы

Понедельник, Апрель 25th, 2016

Gaston Bashlyar. Poetika prostranstvaСвободные мыслители свободных стран приводят феномены мира к одному – к феномену свободы: «Одна гениальная» поэтическая «строка может оказать огромное влияние на душу того языка, на котором она написана. Она воскрешает в памяти угасшие образы. И в то же время позволяет слову быть непредсказуемым. Вернуть слову его непредсказуемость – это ли не шаг к свободе?» [1] «Угасшие образы» – это феномен прошлого. Прошлое предсказуемо. Предсказуемость – феномен несвободы. Отмена прошлого, хотя бы в некоторой части, – это свобода. «Какое блаженство для поэтическое воображения – пренебречь запретами!» [2] А следовательно, временем. Опытом, в нём содержащимся, его знаниями, его предписаниями: «в старых трактатах о поэтическом искусстве был перечень допустимых вольностей. Но современная поэзия открыла свободе доступ в самую суть языка». [3] Видимо, в безвременье. «И теперь поэзия становится феноменом свободы». [4] Философ присоединяется к не раз проявлявшемуся, подчас тайному, но исключительно древнему движению за освобождение от времени, хотя утверждает, что оно возникло внутри современной французской поэзией. Запад похитил у Востока не только историю, но и поэзию. Он предлагает инструмент освобождения, а именно «поэтический образ в его генезисе из чистого воображения». [5] И настаивает на том, чтобы человек, стремящийся к свободе, не отступал от этого положения ни на шаг – ни на ещё один поэтический образ. Стихотворение, «как сочетание различных образов», это слишком запутанная конструкция, которая потребует привлечь «сложные психологические элементы» и разрушит чистое восприятие. «Настоящий феноменолог должен помнить о скромности». [6] И знать своё место, которое есть чтение. Феноменолога, искателя отдельных поэтических образов, мы отличаем от «синтетического феноменолога», умеющего проникнуть в совокупности образов, и, тем более, от литературного критика, который «выносит суждение о произведении искусства», «которое не мог бы, или даже – о чём свидетельствуют его нелестные отзывы – не хотел бы создать сам. Литературный критик по определению – строгий читатель». [7] В то время как простой, не синтетический феноменолог или, сказать, простой читатель любит произведение искусства: «а вот для нас чтение – радость, потому что мы читаем и перечитываем только то, что нам нравится, испытывая при этом маленькую толику читательского тщеславия», то есть воображая себя создателями поэтического образа, «смешанную с огромным энтузиазмом». [8] Соединение читателя и поэтического образа не терпит постороннего вмешательства и от малейшей критики разрушается. «Простое чтение» по сути дела возможна только в одиночестве, образы, в которые удалось проникнуть, хранятся в душе, передать не образ, а эту связь между читателем и образом, если и удаётся, то исключительно редко, и следовательно, освобождение от времени и свобода как таковая возможны только в воображении. Невероятно пессимистическая точка зрения, противоречащая не только формальной освободительной риторике, но и достижениям древних. С тех пор как, например, даосы научились выходить из времени, свободы стало заметно меньше. Времени — больше.

[1] Гастон Башляр. Поэтика пространства. Перевод Нины Кулиш. Москва. Ад Маргинем Пресс. 2014. Страница 21-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 18-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 19-я.

[8] Здесь же.