Archive for Март, 2016

Изгнание бедняков

Четверг, Март 31st, 2016

Ernest Hemingway. Smert' posle poludniaСлова покинули феномен «б». Остаётся только гадать, что он значил. Как будто он вызван феноменом «а», для которого слов тоже не осталось, но есть нечто общее, что их связывает – связь, то есть нечто, тоже не имеющее достойного словесного обличья, но подобно природному магнетизму, вызывающему швейную иголку из небытия, вызывающему другое нечто: в отличие от швейной иголки о нём нельзя сказать ничего определённого. Теперь «весь процесс развития – или упадка? – корриды привёл к тому, что упор в большей степени делается на стиль исполнения различных пассов, а вовсе не на их результат, так что нынче бандерильеро выполняют много той подготовительной работы, которой в былые времена занимался только матадор. Матадоры, не владеющие прочными навыками и глубокими познаниями, в том числе техническими, а обладающие лишь пластикой или артистизмом, при возникновении малейшей трудности с быком поручают его заботам опытного бандерильеро, а уж тот своим плащом выполняет подготовительную работу от начала до конца: изматывает быка, утверждает господство человека, словом, совершает всё, кроме собственно убийства». [1] Процесс развития корриды как будто привёл к появлению невиданного прежде изящества, а также матадора, склонного думать о красоте, не только о той работе, к которой его призвали. Суть его работы известна. Но кажется, что этой сути стало меньше или она вовсе исчезла из-за появившегося или увеличившегося изящества: «первостепенная важность теперь уделяется работе с плащом, бандерильями и мулетой. Эти атрибуты перестали быть лишь средствами, превратились в самоцель, отчего коррида как выиграла, так и потеряла». [2] Бой сделался барочным. Быки остались при своём, за исключением веса: «теперь их в угоду матадорам специально выводят поменьше размерами, да и в бой отправляют» пораньше. [3] Хотя они по-прежнему не телята. Потеряли матадоры. Матадор получил не только возможность работать очень близко к быку, добиваясь «математической близости рогов к телу, да чтоб ещё стоять как вкопанному», [4] и в целом – композиционного единства человека и быка, но должен так работать. Изменения должны затушевать суть корриды для зрителя или, во всяком случае, для критически настроенного зрителя, но напротив, они привели к тому, что для матадоров опасность увеличилась и соединилось несоединимое – матадоры и страх. Впрочем, «страх», тем более тот, который переживает матадор, ещё один феномен, не поддающийся описанию. «Словом «упадочность» и впрямь трудно пользоваться, коль скоро оно превратилось в ярлык, который критики обожают цеплять к любой вещи за пределами их моральных концепций или разумения». [5] Боле того, словами вообще трудно пользоваться: «все наши слова поизносились от небрежного употребления», хотя «глубинная суть» наших «сентенций безупречна». [6] Сказано слишком восемьдесят лет назад персонажем книги — не писателем. Но это Эрнест Хемингуэй очищает поле истинного зрения от последних объектов, мешающих видеть, – от слов, как выясняется, ненужных и бессмысленных.

[1] Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Перевод Е. Доброхотовой-Майковой. Москва, аст. 2015. Страница 70-я.

[2] Здесь же, страница 71-я.

[3] Здесь же, страница 72-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 75-я.

[6] Здесь же.

Принудительное обучение истории

Среда, Март 30th, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaРусская история полицентрична, но описывается как моноцентричная. Понятно, что избежать упоминания центров, производивших русскую историю, нельзя, по крайней мере таких как Киев, Новгород, Владимир, Тверь, Санкт-Петербург, но подразумевается, что центр производства истории всегда находился в Москве и зачастую даже тогда, когда Москвы ещё не было. Не признаётся центром русской истории Золотая Орда, но только её разрушителем. Славяне отсечены от форм государственности, бывших до Киевской Руси. Русским остаётся жить племенной жизнью, ждать варягов и греческих монахов, то есть своей традиционной жизнью, поскольку и до варягов были варяги и несомненно миссионеры. «Покорённые готами  скифские, славянские, германские и «северные племена», «среди которых выявляются жители востока Европы вплоть до Поволжья» – меря, мордва, черемисы, чудь – «населяли пространство, на котором полтысячелетия спустя возникла Варяжская Русь». [1] У последней с Готским государством есть, следовательно, три общих элемента – пространство, население  и тип господствующей культуры, принадлежащей к культурам магистральным, объединяющим локальные культурные феномены. «В историографии держава Амалов», то есть восточноготских правителей, предстающая «очевидной предшественницей Руси», «долгое время вызывала приступы антиготицизма и антинорманизма, побуждавшие исследователей называть королевство» готов «фантомом, а его подданных в лучшем случае участниками днепровской торговли, платившим готам проездную плату». [2] На самом деле готы разбудили славян и соседствующие с ними народы, обучили и вовлекли в государственное строительство. «Со славянами случилось примерно то же, что с хунну, растревоженными юэчжами»: [3] они «увлеклись» военными походами, то есть приняли участие в создании готского государства, но, правда, не превратились в «народ-армию». «Экологические привязанности к земле помешали им господствовать над народами, зато предопределили успех колонизации: там, где кочевники властвовали над пространством, их союзники славяне врастали в землю, осваивая её локальные участки». «Пока магистральные культуры сменяли одна другую, славяне создали цепь устойчивых локальных культур от Балкан до Балтики». [4] Пространство и население определили и «финал восточной Готии», оказавшийся сходным с судьбой Варяжской Руси: «готское владычество в Восточной Европе  длилось около двух веков, пока в конце VI в. не сменилось гуннским». [5] Гуннский вождь «властвовал в мире над всем покорённым племенем готов, но однако так, что готским племенем всегда управлял его собственный» вождь, «хотя и по решению гуннов». [6] Тип управления, который повторился в монгольское время. Признание полицентричности могло бы добавить к русской истории несколько полноценных периодов — готский, гуннский и монгольский, — а также указать на то обстоятельство, что история производится не только изнутри, но также, — если мы признаём разделение культур на магистральные и локальные, — снаружи. Юэчжи вовлекают в историю хунну, готы вовлекают в историю славян. Народу при этом может не нравиться произведённая история, он может стремиться выйти из неё, но за готами гунны, там варяги, монголы заставляют его снова и снова становиться историческим.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. 2009-й год. Страница 205-я

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 204-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Иордан, цитата. — Здесь же, страница 205-я.

Присвоение есть становление есть присвоение

Вторник, Март 29th, 2016

Jack Goody. Pohishenie istoriiПохищению истории, в котором, кстати, европейцы признаются сами, предшествует изобретение истории, не вообще, но той её части, на которую упал глаз похитителя. Например, Античность «необходимо было резко отграничить от её исторических предшественников эпохи бронзового века, к числу которых относится множество обществ, преимущественно азиатских». …признать её «в качестве основы современной политической системы» и одновременно принизить «значимость некоторых характеристик Античности, особенно экономических, таких, как торговля и рынок, в последующем ставших отличительными чертами капитализм», с тем, чтобы подчеркнуть различие «между фазами развития», то есть прогресс. [1] Всё для того, чтобы махину римской и греческой истории унести. При этом оснований считать Античность частью европейской истории нет, по крайней мере во времена древних греков европейцев не было, никто не ощущал европейского единства ни в политическом, ни в культурном, ни в географическом смысле, и это состояние разобщённости едва ли прекратилось сегодня. Европейцы в грядущем. Европейская история похищена про запас. Однако кто бы её ни похищал, он становился кем-то другим, присвоив её, и в любом случае не только прямым наследником первобытных племён и разбойничьих шаек раннего Средневековья. Тем не менее Античность не только присвоена, переработана, но и усвоена. Возникает необходимость в новой истории —  история – это материал, из него строится здание современной культуры, — и становится ясно, что Античности присвоено слишком мало: «изолированное изучение античной экономики (или античного общества) является ошибочным, так как она являлась частью значительно более широкой сети экономических и политических связей Средиземноморья»; «Античность никогда не была настолько типологически чистой и особенной, как этого хотелось многим европейским историкам», [2] которых в нашем контексте можно называть умеренными империалистами, поскольку им приходится не «прирезать» Античность, а «урезать» с той целью, чтобы она вошла в различные «телеологические, европоцентристские схемы». [3] Сегодня первой европейской цивилизацией считается минойская: «минойцы были «свободными и независимыми» и «создали прецедент для античных греков». [4] Точка зрения умеренная. На самом деле «они поддерживали тесные торговые связи с Ближним Востоком», а культурные – с Древним Египтом. Кроме того, у Рима и Греции были современники, равные им по уровню развития, которые, правда, были дискредитированы во время похищения Античности. «Мы знаем, что Античность означает в европейском контексте…» «Но почему данная концепция не используется при изучении цивилизаций Ближнего Востока, Индии и Китая? Были ли веские причины для исключения из неё всего остального мира и, таким образом, для конструирования основы идеи «европейской исключительности?» [5] Приведшей в итоге к европейской исторической недостаточности. Можно, следовательно, ожидать расширения европейской истории на Малую Азию, Северную Африку, Ближний Восток и Персию, Индию и, в это трудно поверить, но это так, на Китай. С последующим присвоением их истории. Россия здесь не упоминается. По той причине, видимо, что Россия сама может присвоить какую угодно историю.

[1] Джек Гуди. Похищение истории. Перевод О.В. Когтевой. Москва. Весь мир. 2015. Страница 44-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 51-я.

[5] Здесь же, страница 46-я.

Один из шести-восьми

Понедельник, Март 28th, 2016

Ernest Hemingway. Smert' posle poludniaЕсть города, где народ болеет за быков, но таких городов немного. Человек, который встал на сторону быков, должен помнить о том, что его удел – меньшинство. В Бильбао «обожают быков и терпеть не могут матадоров. Если кто-то из тореро все же заинтересует местных жителей, они примутся покупать для него все более крупных быков, пока наконец с ним не случится катастрофа либо психическая, либо физическая!» «Если хотите узнать, что такое действительно крупный бык, насколько громадными могут быть его рога, каким взглядом он окидывает зрителей, какой злой может быть толпа и до чего она способна довести матадора – езжайте в Бильбао» [1] Слово «болеть» — упрощение, поскольку коррида не спорт, хотя в Бильбао всё-таки спорт — не по сути, но по отношению зрителей. В других городах бык не может рассчитывать на снисхождение. Его задача состоит только в том, чтобы красиво умереть. Излишнее упорство быка вызывает ярость, которая на любительских корридах может дойти до того, что зрители сами набросятся на него и растерзают. Во время церемониального боя на арене дежурят полицейские в штатском, готовые «в любой момент перехватить любителей, вздумавших выскочить на арену». [2] Формой солидарности с быком, возможно, является «говорение на бычьем языке», хотя с той же вероятность оно может быть издёвкой. «Многие ценители и зеваки убеждены, что способны разговаривать с быками ничуть не хуже, а то и лучше тореро-профессионалов. Стоя в безопасности за высокой загородкой или стеной скотного двора, они пытаются привлечь к себе внимание» быка криком. Если бык поднимет голову и примется отыскивать глазами источник звука, «то любитель бычьего говора считает, что добился успеха. А вот когда бык ринется в атаку по направлению к этому зрителю, вопьется рогами в доску, то здесь и вовсе триумф». [3] Администрация, чтобы оградить быков от любителей поговорить, продаёт билеты на первые ряды по завышенным ценам, полагая, что тому, кто способен выложить пять песет за билет, «чувство собственного достоинства не позволит окликать животных до начала боя». [4] Даже на словах солидарность с быками — не правило. Новички, впервые попавшие на представление, и пикадоры переживают за лошадей. «Если хочешь увидеть канонический пример, как выглядит человек, охваченный наихудшими предчувствиями, приглядись к вечно неунывающему и беспечному пикадору после того, как тот побывал на скотном дворе и обнаружил там крупных и сильных быков». [5] А это означает, что риск для лошади и для него существенно вырос. Бандерильеро рискует меньше всех и за него, видимо, не переживают. Остаётся матадор. «Окружающая толпа сметёт прочь одиночество» и мрачные думы, которым он мог предаваться, вернёт его к его роли, от которой он, может быть, думал отвратиться. Бык остаётся один. Один из шести или восьми собратьев, отобранных для этого представления.

[1] Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Перевод Е. Доброхотовой-Майковой. Москва, аст. 2015. Страница 43-я и 44-я.

[2] Здесь же, страница 36-я.

[3] Здесь же, страница 35-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 61-я.

Момент быка

Воскресенье, Март 27th, 2016

Ernest Hemingway. Smert' posle poludniaБык получает только одну попытку для того, чтобы узнать истину, узнаёт, но не может жить с нею. Не должен.  «Церемониальная коррида – это трагедия, а не спорт, и бык гибнет наверняка. Если матадору не удается его убить за отведённые четверть часа», — которые указывают как раз на то, что бык истину уже приобрёл и сделался опасен, — «животное выводят с арены под шумные приветствия, чтобы лишний раз опозорить неудачника, после чего, как гласит закон, бык должен быть умерщвлён на скотном дворе». [1] Матадора при этом оставляют в живых, иначе наша цивилизация погибнет. «Если бы быкам позволяли набираться опыта, как это делают тореро, если бы быков, продержавшихся пятнадцатиминутку на арене, не убивали бы потом за кулисами, а напротив, вновь выпускали на бой, то они перемололи бы всех матадоров до единого. Коррида на том и основана, что это первая» и единственная «встреча дикого животного и пешего человека. Вот фундаментальная предпосылка современного боя быков, а именно, что бык впервые попадает на арену». [2] Человек, наследующий сгинувшей цивилизации людей-быков, должен помнить о том, сколько истинного существования ему отведено в этой цивилизации. Хотя так было не всегда. В 1567-м году коррида была запрещена папским указом, но, тем не менее, продолжилась, и «церковь в конечном итоге смирилась с этим обычаем, — при условии, что бык появится на арене один-единственный раз». [3] С экономической точки зрения это настоящее расточительство, с цивилизационной — необходимость. В маленьких городах, где общины не могут позволить себе каждый раз покупать новых быков, быки выходят на арену помногу раз. Эти представления нелегальны, зато быки на них погибают редко. «Механика психического развития быка, однако, не позволяет добиться великолепного зрелища от быка-ветерана». [4] Знающий не похваляется своим знанием. «После первого нападения он замирает на месте и повторяет атаку лишь в том случае, если уверен, что поймает на рога мужчину или мальчишку, который дразнится плащом. Если на площади целая толпа, бык выбирает себе одного человека и гоняется за ним, пока не подбросит в воздух, и не важно, на какие финты, уклонения и уловки пускается при этом облюбованная жертва». [5] Ибо поле истинного зрения быка чисто. Один из быков, «который погубил шестнадцать и ранил шестьдесят человек», [6] пал жертвой мстителей, которые повредили в первую очередь его зрение. Познающему истину единственная порука – солнце: «Без солнца никуда. Теория, практика и собственно зрелище корриды – всё это было выстроено из расчёта на солнце, и если оно не сияет над ареной, считай, треть боя пропала. Испанцы говорят: …солнце – лучший тореро, и без солнца лучшего тореро нет». [7] Дождался солнца, пробрался в первые ряды зрителей, убрал второстепенные детали. Момент быка — пятнадцатиминутка истины.

[1] Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Перевод Е. Доброхотовой-Майковой. Москва, аст. 2015 год. Страница 27-я.

[2] Здесь же, страницы 27-я и 28-я.

[3] Здесь же, страница 28-я.

[4] Здесь же, страница 29-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 30-я.

[7] Здесь же, страница 22-я.

Достаточно взгляда

Суббота, Март 26th, 2016

Ernest Hemingway. Smert' posle poludniaСуществует поле истинного зрения. А значит, на более глубоком уровне, истинное пространство, расчистив которое, можно узреть истину. Обычно это поле загромождено. Второстепенные детали, а также опыт, знания, убеждения зрителя, витающие, словно пыль концепты, нарративы и метанарративы – хлам, мешающий смотреть. Тот, кто хочет увидеть трагедию быка, должен убрать из поля истинного зрения лошадь. Лошадь при помощи смыслов-образов через связь её с нелепыми птицами низводится к насекомым. [2] Насекомых зритель не видит, во всяком случае, во время боя быков, ему не до них. Правда, если зрителю пришлось обратиться к приёмам сознательного низведения второстепенного к ещё меньшим степеням значения, дела его плохи. Он становится на путь научения, самообучения и накопления опыта, но этот путь ведёт в тупик: «когда зритель – благодаря неоднократному опыту – становится заправским ценителем, он начинает требовать искренности и эмоций: подлинных, а не вызванных хитрыми уловками; всегда в цене классика и чистота исполнения суэрте». [3] Ценитель, следовательно, не столько приблизился к истине, сколько отдалился от неё, затруднив истинное видение новым, но, скорее всего, излишним опытом. Для ценителя корриды однажды наступает момент, который переживает и всякий любитель вина, когда «ровно в тот период, когда ты научился любить вино самой пылкой любовью, врачи тебя от него отлучают на веки вечные». [4] Пусть «глаз, который, по сути, являясь изначально лишь здоровым инструментом, с течением времени становится способен передавать в мозг всё более и более приятные картины благодаря приобретённым знаниям или навыкам различать увиденное, — хотя сам уже не столь крепок». [5] То, что этот глаз видит, не истина — знания, навыки и опыт смотрят сами на себя. И наслаждаются сами собой. Однако «подобно самому первому глотку вина, ты сразу поймёшь, нравится ли тебе такое или нет. В корриде имеются формы на любой вкус, и если она тебе не понравилась, в смысле, целиком, без копания в деталях, то, стало быть, она не для тебя». [5] Или для тебя. Достаточно глотка или взгляда, чтобы приобрести знание. Но для него зрителю нужно очистить поле истинного зрения заранее, если он не принадлежит к тем счастливцам, у которых оно и так чистое. Или, другими словами, зритель должен «быть честным до конца или хотя бы приложить к этому усилия» — напрасная уступка, – «а если кто-то из читателей решит, дескать, вся эта писанина свидетельствует о душевной черствости и толстокожести автора, мне остается лишь согласиться», [6] то есть принять последствия честности. «Но выступать в роли подобного судьи имеет право только тот, кто сам видел описанные здесь вещи и доподлинно знает, какой была его собственная реакция на них». [7] Ещё одна напрасная уступка, – судить будут все — но хороший способ защитить поле истинного зрения.

[1] Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Перевод Е. Доброхотовой-Майковой. Москва, аст. 2015 год. Страница 12-я.

[2] Здесь же, страницы 12-я и 13-я.

[3] Здесь же, страница 19-я.

[4] Здесь же, страница 17-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 7-я.

[7] Здесь же.

Народы жаждут

Суббота, Март 26th, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaКитайские аналитики второго века до нашей эры разработали «стратегию пяти искушений», направленную против хунну: «дать кочевникам дорогие ткани и колесницы, чтобы испортить им глаза; дать им вкусную пищу, чтобы закрыть их рты; усладить музыкой, чтобы закрыть их уши; построить им величественные здания, хранилища для зерна, чтобы успокоить их желудки; преподнести богатые дары и оказать особое внимание тем, кто примет китайский протекторат». [1] О шестом искушении интеллектуалы не распространялись, но его следовало бы поставить на первое место — «спаивание вином». Хунну многое взяли в культуре скифов и в том числе страсть к неразбавленному вину, которая нередко оборачивалась против них, но стала настоящей бедой, когда сделалась инструментом враждебной политики, перестала питать удаль и молодечество, но потворствовала унизительным поражениям и миру. Однажды «китайские войска беспрепятственно окружили и пленили» пятнадцать тысяч хунну, устроивших «грандиозную попойку», и захватили один миллион голов принадлежавшего им скота. «Размягчённые винными парами и прочими искушениями, включая управленческие услуги китайцев-перебежчиков, хунну постепенно теряли свой «звериный стиль», перестали быть «грозной ордой», подверглись нападкам своих соседей, среди них стали обычным делом измены и наконец они подчинились своему извечному противнику, а теперь союзнику. [2] Не все, часть их вошла в состав других кочевых племён, лишь бы избежать подчинения. Хунну обладали всеми необходимыми техническими средствами, чтобы и дальше править центральной Азией, — они использовали коней монгольского типа, парфянский лук, они обратили себе во благо достижения скифов и китайцев, но самое главное у них были они сами – хунну, великие воины, однако прошло почти два столетия прежде, чем они снова протрезвели. Причины протрезвления не ясны: возможно, в метрополии кончилось рисовое вино; возможно, аналитики сочли, что с хунну покончено, и вычеркнули рисовое вино из расходов на оборону. Конфуцианские интеллектуалы, тем не менее, совершили революцию, разглядев в вине, которое всегда считалось причиной буйств и непотребств, инструмент умиротворения. И не только во внешней политики. Поднимаясь, хунну тоже использовали политику «иерархии и усмирения», но это было другое усмирение, основанное на «поголовном уничтожении или подчинении». Племена, вошедшие в состав хунну, получали «новых вождей, новые имена и новое родство – место в семье-орде», то есть теряли всё, приобретая лишь новое родство. [3] Считается, что так они перенимали традиции скифов, пусть не исключавшие резни, но вводившие «правила расправ и иерархию ценностей», [4] и достижения империи, в которой сравнивались с землёй столицы бывших государств, «смешивались этнические сообщества», упрощалась ради единства письменность,  законодательство и финансовая система, запрещались споры философов, граждане империи уравниваются в правах и получают одно имя на всех – «черноголовые», ставшие в скором времени новым народом хань. Хунну не только получают своё единство в трезвости, но прямо из неё рождаются, и теряют его, а там и распадаются, в опьянении. За мир между народами!

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран, Волот. 2009. Страница 190-я.

[2] Здесь же, страница 100-я.

[3] Здесь же, страница 186-я.

[4] Здесь же.

В своём лабиринте

Суббота, Март 26th, 2016

Ernest Hemingway. Smert' posle poludniaЦивилизация химерична. Подобно человеку-лошади или человеку-быку она состоит из высшей, наставляющей и управляющей части, и низшей, не способной не только к самоконтролю и самоуправлению, но даже к самостоятельному движению. Низшая часть, хотя она несёт на себе всю конструкцию, кажется неподвижной и требует постоянного усовершенствования, а в самых тяжёлых случаях замены. Требование изменений и улучшений тем более обоснованы, что низшая часть, бывшая когда-то очевидно звериной, затушёвана, и предстаёт как создание цивилизации и её полная принадлежность. Люди, прикрепившиеся к звериной части, надеются на то, что им позволят хотя бы насладиться своим положением, но тщетно: «Понятное дело, ценителям корриды было бы приятно, если бы те, кому она не по душе, не устраивали бы против неё крестовых походов, не давали бы денег на её запрет на том основании, что коррида-де их оскорбляет или не доставляет удовольствия. Однако на такое надеяться глупо; любая вещь, способная вызывать страстную любовь, может вызывать не менее страстную ненависть». [1] Неприятие основано на непонимании: «ревностный поклонник боя быков, это человек, который обладает чувством трагедии и ритуальности корриды в такой степени, что её второстепенные стороны важны лишь постольку, поскольку соотносятся с единым целым. Либо ты обладаешь этим чувством, либо нет: всё равно что – и я не ставлю здесь знака равенства – всё равно что иметь или не иметь музыкальный слух». [2] Противники корриды слухом не обладают. Но это слишком простое объяснение. Цивилизация строилась из материалов, которые оставили ей прошлые цивилизации, в том числе из трагедии людей-быков и людей-всадников, воспоминание о которой начинает досаждать современности: «Думаю, с современной, то бишь христианской точки зрения, бой быков в принципе не имеет права на существование; в нём слишком много жестокости, постоянно присутствует опасность, как высказываемая сознательно, так и непредсказуемая, и всегда есть смерть». А «гибель лошадей на арене» кажется «обычаем, который невозможно оправдать вовсе». [3] И часто даже тем, кто корриду в целом понимает, потому что всё-таки они находятся мире, созданном всадниками, которые не хотели бы его ни с кем делить. «Мне представлялось, что коррида – занятие незамысловатое, варварское и жестокое, и что от него я буду не в восторге, но, по крайней мере, увижу недвусмысленно активное, нечто, дающее ощущение жизни и смерти… Недвусмысленно активное я обнаружил, однако бой быков был настолько далёк от незатейливости… что превзошёл своей сложностью мои тогдашние способности к сочинительству». [4] Открытие сложности ведёт прочь от второстепенных противостояний: «вся эта трагедия – бой быков – настолько заорганизована и подчиняется такой строгой дисциплине, что любой человек, который эту трагедию ощущает, не способен вычленить второстепенную лошадиную трагикомедию, чтобы прочувствовать её на уровне эмоций». [5] Эрнест Хемингуэй говорит о себе. Люди-быки ещё здесь. Заперты в лабиринте этой цивилизации.

[1] Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Перевод Е. Доброхотовой-Майковой. Москва, аст. 2015 год. Страница 19-я.

[2] Здесь же, страница 16-я.

[3] Здесь же, страница 7-я.

[4] Здесь же, страница 9-я.

[5] Здесь же, страница 15-я.

Хорошее отношение к быкам

Пятница, Март 25th, 2016

Ernest Hemingway. Smert' posle poludniaПод языками тлеет иная реальность. Люди сохраняют память о своей прошлой принадлежности к всадникам, пахарям, охотникам или мореходам, которая проявляется в их отношении к химерам человека-лошади, человека-быка, человека-медведя, человека-дерева или только к нечеловеческой их составляющей – одним люди сочувствуют, другим – нет. «Теперь, когда войны позади», — писал в 1932-м году Эрнест Хемингуэй, — «единственное место, где можно видеть жизнь и смерть, вернее сказать смерть насильственную, это арена для боя быков». [1] Несмотря на название, бой быков представляет собой битву быков и лошадей, за которыми стоят люди, а точнее, битву всадников и скотоводов, а ещё точнее, — может быть, это побочная ветвь смысла, — всадников и пахарей. Первое, что замечает писатель на трибунах, это то, что зрители сочувствуют или быкам или лошадям, хотя погибнуть на арене могут и те и другие. Речь, правда, идёт об англо-американских зрителях, но тем его наблюдение важнее, поскольку туристы сосредоточены на главном и не замечают, как устроен спектакль в целом. Писатель не делает ясного заявления о том, на чьей он стороне, но он явно не на стороне лошади: «И меня не задевает судьба лошадей. Не в том смысле, что мне вообще всё равно, а именно в те минуты», [2] то есть во время спектакля. «Я сам был поражён этим наблюдением, потому что не переношу зрелища упавшей на улице лошади. Меня сразу тянет её спасать», [3] но это в жизни. Писатель обнаруживает не только новые чувства, но и то, что он не одинок в своём переживании. У одних представление, и прежде всего гибель лошади, не вызывало ни неодобрения, ни страха, у других напротив — бурю негодования. Но при этом «не было никакой разницы, или границы, скажем, в уровне воспитанности, цивилизованности или житейского опыта, которая бы позволила сказать: вот эти будут огорошены, а вот эти – нет». [4] Другая реальность находится и под цивилизованностью. Коррида и есть опыт, который негде пережить – опыт битвы пахарей и всадников, — его больше ничто в этом мире не предлагает. Писатель разделяет зрителей на две группы сообразно тому, что бой, видимо, происходит по его представлению на двух уровнях – на уровне людей и на уровне животных: «одни, если пользоваться языком психологии, идентифицируют себя с животными, иными словами, ставят себя на их место, в то время как другие идентифицируют себя с людьми». [5] Обе группы причисляют себя к животным и одновременно к людям, но одни – к людям-быкам, а другие – к людям-лошадям. Свой выбор писатель готов сделать — «гибель лошади комична, а быка – трагична», [6] – возвеличивает быка и высмеивает лошадь: «Весь трагизм сосредоточен в быке и человеке». [7] Видеть людей только на одной стороне – на стороне лошадей – это уловка, быки тоже не одиноки.

[1] Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Перевод Е. Доброхотовой-Майковой. Москва, аст. 2015 год. Страница 8-я.

[2] Здесь же, страница 10-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 11-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 12-я.

[7] Здесь же, страница 13-я.

Истина легенд

Вторник, Март 22nd, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaПервооткрыватели для себя – не только школьники, любознательные читатели, Колумб, викинги и Магеллан, но и целые культуры, открывающие то, что уже открыто до них и не один раз. То, что кому-то удаётся закрепить за собой славу первооткрывателя, связано с общим человеческим свойством жаждать открытий. Открытий не хватает. Не хватает первооткрывателей. Америка была открыта множество раз ради удовлетворения этой жажды. «Полоска суши между Чукоткой и Аляской обнажалась при понижении уровня океана в периоды максимумов оледенения». «Последний раз это случалась 65-35 и 25-12 тысяч лет назад». Образовывавшийся много раз «перешеек шириной свыше 1000» квадратных километров «был не просто проходным коридором, но и пригодной для обитания людей и зверей тундрой». [1] В течение тысячелетий люди могли открывать здесь Америку, Евразию, а заодно Берингию — связку между этими континентами, сегодня находящуюся под водой. В древности открытие Америки в рутинное событие, которое не дотягивало ни до уровня открытия, ни даже новости. Существует география в себе, которая остаётся неизведанной, сколько бы географических открытий не совершалось. Иногда география кажется исчерпанной, но на самом деле она ещё не начиналась. Открытое есть тайна. Смутная, едва теплившаяся память об открытиях, принявшая облик «видений арктических миражей», а также легенд «о таинственных землях в Ледовитом океане», [2] питала надежду на то, что однажды удастся припомнить, где эти земли расположены. Припоминание обратилось чередой открытий. Поморы открыли Новосибирские острова. В 1770-м году купец Иван Ляхов, «одержимый поиском изобильной зверем и пушниной земли», [3] преследовал здесь стадо диких оленей и открыл в этом архипелаге остров Котельный. Яков Санников, в 1810-м году промышлявший оленей, сумел рассмотреть с Котельного очертания скал в море. Из рассказов Ивана Ляхова и Якова Санникова «сплелась русско-якутская легенда о Земле Санникова. Возможно, не только юкагирам, чукчам, эвенкам и якутам, но и их далёким предкам было известно о северном острове с диковинными зверями». [4] Правильная хронология: не только далёким предкам, но и их потомкам было известно. Эдуард Толль утверждал, что Земля Санникова существует. Он пропал во время её поисков в 1902-м году. Александр Колчак, искавший экспедицию Толля, объявил, что этой земли не существует. «Но старая легенда продолжала жить, пополнившись версией о чудесном спасении Толля на той самой затерянной земле, которую он искал». [5] Легенды живут не проста так. Для жизни у них есть серьёзные основания. В 1912-м году лейтенант Алексей Жохов, участвовавший в новой экспедиции, различил «силуэт неизвестного острова, местоположение соответствовало легендарной земле». Впрочем, «остров был мал, его старые вулканы не дымились и мамонты по нему» сейчас «не бродили». [6] Лейтенант погиб на зимовке. Остров назвали его именем. Остров, если не считать истории его поисков, был без истории. Но позже выяснилось, что люди этот остров посещали ещё восемь тысяч лет назад. Легенда верная.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. 2009. Страница 86-я.

[2] Страница 94-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 95-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.