Archive for Февраль, 2016

В полях

Воскресенье, Февраль 14th, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaЭлита парит над полями задач. Нектар для элиты – сложность. Хотя сложность – понятие относительное, но сложность, которой питается элита, из всех предъявленных должна быть наисложнейшей. Только она оправдывает элиту. Начиная с глубокой древности «успешные модели управления углубляли специализацию элиты, а в ряде случаев вызывали распространение её влияния за пределы локальной группы. Сохраняя власть над базовой локальной нишей, элита могла подчинить соседние группы, усложнив и пространственно расширив свою управленческую функцию». [1] Решение всё более сложных задач – путь элиты, который может пониматься как культура, пространство – её приз. Пространство предъявляет элите новую сложность, и предъявляет её до тех пор, Edward Vadi Said. Kultura i imperializmпока элита не устанет. Как только элита оказывалась неспособной решать сложнейшие задачи, «власть над пространством и людьми захватывала новая магистральная», то есть способная решать такие задачи, «культура, нередко окраинная, «дикая и варварская», [2] но жаждущая решений. Другими словами, «поскольку предприятие империи зависит от идеи создать империю… истоки его следует искать в культуре». [3] Империя, следовательно, не является ответом на экономические или психологические нужды, вроде потребности властвовать, но только на интеллектуальные. «Не следует забывать, что в самих метрополиях практически не было противодействия империям, хотя зачастую они создавались и развивались при неблагоприятных, а подчас даже невыгодных условиях. Колонистам не просто предстояли большие трудности, существовала также опасная физическая диспропорция между небольшим числом европейцев, находящихся невероятно далеко от дома, и куда большим числом туземцев, находящихся на родной земле». [4] Невыгодно – создавались, опасно – всё равно создавались. Значит, была какая-то иная причина: сложно – поэтому создавались. Нежелание противодействовать империи связано с тем, что сложность может увлечь всё общество. По крайней мере «значительная удалённость привлекательных территорий требовала планирования обширного круга интересов». [5] Гражданин, подданный или общинник могли вкусить сложности, если присоединятся к элите. И если элита ему позволит, поскольку сложности не так уж много, но иногда, как в случае с империями, её становится довольно для всех. Тогда можно говорить о моментах интеллектуального единства общества. Или, в более узком смысле, об умении элиты распределять решение задач. Но это всегда должен быть только момент. Иначе не будет элиты. «В Индии, например, к 1930-м годам всего лишь 4000 британских государственных служащих при поддержке 60000 солдат и 90000 гражданских (в основном бизнесменов и духовенства) контролировали страну с населением в 300 миллионов человек». [6] Избранные четыре тысячи управленцев в интеллектуальном отношении опирались, однако, на всю Британию, а также на самих индийцев. Индийцы сами решали задачи для себя, хотя решения присваивали британцы. Как только они поняли, что они делают, британской элите пришлось уйти. Элита обязана трудиться. И день и ночь, и день и ночь. Даже больше, чем пчёлка.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. 2009. Страница 21-я.

[2] Здесь же, страница 22-я.

[3] Эвард Вади Саид. Культура и империализм. Перевод А.В. Говорунова. Санкт-Петербург. Владимир Даль. 2012. Страница 54-я.

[4] Здесь же, страница 53-я.

[5] Здесь же, страница 52-я.

[6] Здесь же, страницы 53-я и 54-я.

Реальность, не данная нам в ощущениях

Суббота, Февраль 13th, 2016

Edward Vadi Said. Kultura i imperializmАмериканская империя отличается от Британской и Французской тем, что она не признаётся в том, что она империя. Проблема исключительно научная. «Для жителей Англии и Франции XIX века империя без всякого смущения была главной темой культурного внимания. Уже одни только британская Индия и французская Северная Африка сыграли важнейшую роль в воображении, экономике, политической жизни и социальной ткани британского и французского обществ, соответственно». [1] Территориальная экспансия была не только элементом экономического развития, но и самоуважения. «Никогда ещё западные державы не вели столь жёсткую, а подчас и жестокую борьбу с другими такими же державами за рост числа колоний. Все империи модерна …повторяли одна другую: они неустанно трудились над заселением, освоением, изучением и, конечно, управлением территориями, находившимися под их юрисдикцией». [2] И беспрерывно хвастались своими завоеваниями. «Считается, что в 1800 году западные державы номинально владели 55%, а реально – 35% все земной поверхности». [3] Двадцать процентов владений, следовательно, составила пропаганда разной степени чистоты. К 1914 году «Европа в целом владела примерно 85% всей земли в виде колоний, протекторатов, зависимых территорий, доминионов и содружеств». [4] Различные формы организации владений указывают на то, что и в 1914-м году существовал зазор между реальным владением и воображаемым. И что-то говорит нам, что за сто лет он только увеличился. Крах колониальной системы отчасти по этой причине выглядел катастрофой вселенского масштаба, поскольку он был крахом не только реальных отношений, а воображения. А также культуры, которая почивала на этом воображении. Однако Американская империя отличалась тем, что представления об альтруизме Америки возобладали над представлениями об империализме: «тезис об исключительности Америки, её альтруизме был столь влиятелен, что «империализм» как термин и как идеологию в отношении культуры, политики и истории Соединённых Штатов использовали лишь время от времени, да и то лишь в последнее время», а «защитники заморских интересов Америки настаивали на невиновности американцев, которые только и делают, что творят добро и сражаются за свободу». [5] Хотя при этом опыт Америки «с самого начала строился на идее «империи – доминиона, государства или верховной власти, которые прирастают в населении и территории, в силе и мощи». [6] Америке «предстояло заявить права на территорию Северной Америки и отвоевать её (причём с поразительным успехом); ей нужно было добиться господства над туземными народами, теми или иными способами истребить или переселить их, а затем, по мере того как государство взрослело и превращалось в господина половины мира, ей предстояло объявить отдалённые земли сферой жизненных интересов Америки, а затем вторгнуться и отвоевать их». [7] Но признание этого факта требует недюжинных интеллектуальных усилий, поскольку он принадлежит к сфере изысканной игры ума, а в ощущениях человеку дана одна борьба за свободу.

[1] Эдвард Вади Саид. Культура и империализм. Перевод А.В. Говорунова. Санкт-Петербург. Владимир Даль. 2012. Страница 50-я.

[2] Здесь же, страница 48-я.

[3] Здесь же, страница 47-я.

[4] Здесь же, страница 48-я.

[5] Здесь же, страница 49-я.

[6] Ричард Ван Альстайн, цитата. — Здесь же, страница 48-я.

[7] Здесь же, страница 49-я.

На все четыре стороны

Пятница, Февраль 12th, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaОриентация – главный вопрос магистрального общества. Однако кажется при этом, что не мы выбираем направление движения — его выбирают за нас. «Западная перспектива Руси/России обозначена европейцами, со времён викингов считавшими её страной на Восточном пути (Austrvegr)», [1] то есть это перспектива восточная, коли викинги видят нас на востоке. Хотя «восточная» по общему правилу определяется «монголами, для которых она» — Русь/Россия – «была западной окраиной Великой Монгольской державы (Улуг улус)», [2] то есть монголы определяют нашу западную перспективу. Но делают это ровно так, как делают викинги — только для себя. «Южная» перспектива определяется Православной церковью, «освятившей Московское царство идеей Третьего Рима», [3] то есть на деле это перспектива северная, основанная на положении Константинополя по отношению к Москве, но подобно двум другим перспективам невысказанная. «В этих привнесённых измерениях Россия, несмотря на великодержавность, оставалась вторичной ареной конкуренции цивилизационных моделей Запада, Востока и Юга. Лишь одна, северная, перспектива выглядела «домашней», но неприметной среди иных геополитических доминант». [4] Слово «домашняя» входит в противоречие к сказанному ранее: «Закрепившееся в российской идеологии прохладное отношение к Северу затрудняет его адекватное позиционирование. Пространственно самая северная страна планеты Россия никогда в истории – ни в самоопределении, ни в международной позиции – не основывала свою государственную (национальную) идеологию на северном статусе. В отличие от стран Скандинавии, самосознание которых начинается с понятия «север»… геопозиция России размыта по всем сторонам света». [5] И это означает, что позиция Руси/России это север, хотя север бывает разным, и не только потому, что это «домашняя» позиция, точка зрения, с которой мы смотрим во все стороны, но и потому, что она сокрыта. Мы не думаем о ней — она здесь. Северное положение Руси/России объясняет тот загадочный феномен, что она не участвует в борьбе Запада и Востока. Идеологические попытки вовлечь её в эту борьбу заканчивались ничем, потому что мы сами, прежде всего, не считаем себя Востоком, во-первых; а во-вторых, не считаем себя Западом. Мы настаиваем, правда, что время от времени спасаем Запад от Востока, ослабив натиск войск Батыевых, а то Восток от Запада, остановив движение орд Наполеона в Индию. Но против Запада и Востока мы выступаем под своим именем. Но мы не участвуем и в столкновении Севера с Югом, хотя бы потому, что в нашем движении на юг у нас нет северных союзников. «Дважды, и оба раза в диалоге со Скандинавией – на заре русской государственности и при Петре I – северная перспектива открывалась особенно явственно, но официальная историография и в этих случаях не изменяла обычаю, толкуя, соответственно, о киевском-византийском и византийском приоритетах. В третий раз это происходит сейчас… когда Россия обозначилась на карте северной страной с географическим центром в низовьях Енисея на Полярном круге». [6] В смысле, давайте останемся дома? Наш дом — Евразия.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. 2009. Страница 33-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 34-я.

К солнечной природе монголов

Четверг, Февраль 11th, 2016

Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. IIНа встречу с президентом Гарри Трумэном участники рейда на плоту «Кон-Тики» «прибыли при полном параде». Биограф с некоторой долей сарказма замечает, — раз уж цивилизация и на этот раз обкорнала своих слегка одичавших детей, — что рейдеры «вошли одетые в костюмы и белые рубашки с галстуками. Никаких бород и всклокоченных волос», [1] которые были нажиты ими за сто дней проведённых на плоту в океане и великолепие которых сохранил экспедиционный фотоархив. Один из путешественников, правда, бежал от встречи под предлогом проведения новых исследований и таким образом сохранил свои волосы в неприкосновенности, а значит, и свою харизму. Между тем, волосы – это один из мотивов, который связывает мифологию Тура Хейердала и представления монголов об Tat'iana Skrynnikova. Harizma i vlast'универсуме. Волосы были символом световой нити, соединяющей человека и Небо. Отсюда, видимо, происходят формы причёсок средневековых монголов. Например, во время первой стрижки волос в возрасте трёх-пяти лет «пучок волос оставляли на темени, если это мальчик, а девочке оставляли два пучка, которые торчали подобно рогам… Их оставляли якобы для того, чтобы сохранить «материнские волосы»… Эти рожки дети носили до 7-8 лет, и назывались они «хабхаг» («крышка», «покрытие», «покров») или «хохоол». [2] Тур Хейердал не устоял перед требованиями политеса, да и не собирался этого делать, а зря, ведь в противном случае он мог бы вызвать к жизни культуру, которая расцвела только в шестидесятые годы, на пятнадцать лет раньше. Мог бы ускорить ход истории. Но его постригли как монгольского мальчика – у него были кредиты, обязательства перед американскими военными, издателями, газетами, родственниками. Основное вместилище харизмы, впрочем, череп. Тур Хейердал его сохранил. Монголы поклоняются черепам предков, поскольку считают, что харизма сохраняется в них и после смерти владельца, а доставшись другому народу, передаётся ему. Поклоняться надо не только своим предкам, но и чужим, тем более если это великие предки. Так думали монголы. Полинезийцы считали примерно так же. И возможно, норвежцы. В жизни Тура Хейердала был эпизод, когда он похитил черепа на Фату-Хиве для немецких антропологов. У монголов тоже были «воры черепов», но лучше черепа добывать в бою. [3] Символика, которую Тур Хейердал использует, свидетельствует о том, что он понимал, что делает – приобретает для себя полинезийскую ману, равную монгольской сюльдэ, то есть харизме, или монгольскому су, то есть гению. По-русски: свет-душе. Эпитеты монгольской харизмы – солнечная, светлая, золотая. Символы солнца – непременные спутники путешествий Тура Хейердала. В первой он использовал маску Кон-Тики с солнечными лучами. Маска по представлениям монголов сближается с черепом и вообще с культом умерших. С монгольской точки зрения плавание на «Кон-Тики» предстаёт обрядом по вызыванию духов предков. Но не монгольских. Варяжских.

[1] Рагнар Квам. Тур Хейердал: биография. Часть II. Человек и мир. Перевод с норвежского С.А.Машковой. Москва. Весь мир. 2011. Страница 14-я.

[2] Галданова Г.Р., цитата. — Татьяна Скрынникова. Харизма и власть в эпоху Чингиз-хана. Санкт-Петербург. Институт восточных рукописей ран; Евразия. 2013. Страницы 277-я и 278-я.

[3] Здесь же, страница 267-я.

Техника выстояла тоже

Среда, Февраль 10th, 2016

Edward Vadi Said. Kultura i imperializm«Поэт, — говорит Элиот, — это, конечно же, индивидуальный талант, но творит он в рамках традиции, которую невозможно унаследовать просто так, но удаётся обрести лишь «тяжким трудом». [1] Т.С. Элиот принадлежит кругу мыслителей ассоциированных с Центральным разведывательным управлением, а цру – к тем, кто создал этот мир таким, каким мы его знаем. Внимательно слушаем поэтому, что поэт скажет. Эссе, из которого взяты его слова, носит, правда, «чисто эстетический характер», но «его формулировки применимы и в других сферах опыта». [2] Например, в сфере реконструкции древних трансокеанских миграций. «Традиция, продолжает он, прежде всего, предполагает чувство истории, можно сказать, почти незаменимое для каждого, кто желал бы остаться поэтом», то есть желал бы Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. IIпричаститься традиции, «а чувство истории в свою очередь предполагает понимание той истины, что прошлое не только прошло, но продолжается сегодня; чувство истории побуждает писать, не просто сознавая себя одним из нынешнего поколения, но ощущая, что вся литература», в том числе «вся литература собственной твоей страны существует одновременно и образует единовременный соразмерный ряд. Это чувство истории, являющееся чувством вневременного, равно как и текущего, — вневременного и текущего вместе, — оно-то и включает писателя в традицию». [3] Традиция обретается «тяжким трудом», и это труд частный. Условие, которое позволяет обрести её, это понимание того, что вся литература, то есть культура, существует сейчас и целиком. История изменчива, текуча, но отношения ко времени её изменчивость не имеет, пусть такое понимание истории «даёт писателю чрезвычайно отчётливое ощущение своего места во времени, своей современности», [4] то есть сопричастности. «Нет поэта, нет человека – какому бы искусству он ни служил, — чьи произведения раскрыли бы весь свой смысл, рассмотренные сами по себе». [5] Правда традиция открывается каждому поэту по-своему, — отсюда происходят споры поэтов и, конечно же, исследователей, — но «даже если приходится полностью сознавать прошедший характер прошлого, нет способа полностью отделить прошлое от настоящего». «…с уважением относясь к последовательности времён, мы утверждаем, что традиция к ней не сводится». «…то, каким образом мы понимаем или представляем прошлое, определяет наше понимание настоящего». [6] И наоборот, наше понимание настоящего определяет понимание прошлого по той причине хотя бы, что они в рамках традиции нераздельны. Утверждения критиков Тура Хейердала, следовательно, о том, что он «предпринял своё путешествие вовсе не «в тех же самых условиях, что и примитивные люди каменного века», [7] то есть в условиях иных с инструментальной точки зрения, не верны не только в узком смысле, поскольку он доказывал только возможность преодоления океана на бальзовом плату, но в широком — какие бы миграционные теории не выдвигались бы теперь, они будут иметь в виду этот плот. Не выстояло прошлое.

[1] Эдвард Вади Саид. Культура и империализм. Перевод А.В. Говорунова. Санкт-Петербург. Владимир Даль. 2012. Страница 40-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 41-я.

[7] Рагнар Квам. Тур Хейердал: биография. Часть II. Человек и мир. Перевод с норвежского С.А.Машковой. Москва. Весь мир. 2011. Страница 61-я.

Поэзия выстояла

Среда, Февраль 10th, 2016

Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. IIНе критика техники — критика поэзии разрушительнее всего. Рафаэль Карстен, один из противников теории Тура Хейердала, «поинтересовался, на каком основании Хейердал назвал экспедицию «Кон-Тики». Для Тура Кон-Тики был богом Солнца, который, согласно легенде, взял своих светлокожих бородатых людей и отправился в путешествие по океану на запад». [1] Из Перу в Полинезию. «Для Карстена, историка религии, бога Солнца Кон-Тики никогда и нигде не существовало, разве только в фантазиях Хейердала. Поэтому он подверг сомнению и легенду, на которой основывался Хейердал. «Кон-Тики – полная выдумка Хейердала, — писал он. – Было бы интересно узнать, откуда Хейердал взял эти данные, никому, кроме него, неизвестные». Поэтому, продолжал Карстен, вся теория Хейердала, Tat'iana Skrynnikova. Harizma i vlast'похоже, опирается на «миф, о котором, по его словам, он слышал от старого вождя с Фату-Хивы». Миф, ставший для Хейердала, исторической действительностью – важнейшим аргументом против всех научных обоснований, да и не только, — миф, ставший истиной». [2] Не ставший — бывший ею. В пику своим критикам своим новым экспедициям он дал имя бога Ра. Правда, легенду о белокожем боге-вожде Тур Хейердал прочитал в пользу северного, норвежского субстрата движения, то есть буквально, но использовал символы характерные, например, для представлений монголов о харизматичном вожде, способность которого «быть средоточием максимальной сакральности не только для данного социума, но и для универсума обеспечивалась наличием у него сакральной субстанции, которая» «выражалась терминами сульдэ и су дзали», то есть «харизмой». [3] Сходные феномены встречаются в представлениях меланезийцев и полинезийцев – это мана. [4] Харизма воплощается в трёх символических группах: во-первых, «она может иметь орнитоморфный облик: белый сокол, зажавший в когтях солнце и луну»; [5] во-вторых, она может воплотиться в знамени; в-третьих, в антропоморфном божестве – это «божество белого цвета, излучающее свет, украшенное прочным шлемом, на тело надет прочный золотой панцирь…» [6] Харизма, однако, сосредоточена не во всём теле вождя, но в его голове. Отсюда происходит культ волос и черепа. «Добытая в бою голова была зримым знаком доблести и удачи», а «потеря головы харизматичного лидера была плохим знаком для социума» [7] именно в связи с тем, что терялась харизма. В принципе чем-то похожим на харизму — душой — обладают все люди, но харизмой — только вожди. Харизму можно было усилить или активировать, восходя, к примеру, на вершины гор. Тур Хейерда опирается на подобные представления, следует им в деталях. Голова бога в ореоле солнечных лучей изображена на парусе. Парус – знамя. Восхождение – экспедиция. Харизма может быть у вещей – плот сохраняют и отправляют в Норвегию. Волосы путешественников заставляют вспомнить о хиппи, но хиппи ещё не родились. Харизма активировалась. «Для данного социума». И для универсума.

[1] Рагнар Квам. Тур Хейердал: биография. Часть II. Человек и мир. Перевод с норвежского С.А.Машковой. Москва. Весь мир. 2011. Страница 61-я.

[2] Здесь же.

[3] Татьяна Скрынникова. Харизма и власть в эпоху Чингиз-хана. Санкт-Петербург. Институт восточных рукописей ран; Евразия. 2013. Страница 241-я.

[4] Здесь же, страница 245-я.

[5] Здесь же, страница 249-я.

[6] Здесь же, страница 253-я.

[7] Здесь же, страница 266-я.

Напоминание о магистрали

Понедельник, Февраль 8th, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaМагистральность и локальность относятся к основным понятиям антропологии движения. «Культура, основанная преимущественно на экоадаптации и сосредоточенная на конкретном биотопе, может быть названа локальной, будь её хозяйственной базой охота на северного оленя, сбор морских моллюсков или богарное земледелие». [1] Однако, несмотря на однородность хозяйственной основы, «любая локальная культура неоднородна и в ней существует социальная иерархия», [2] а значит, элита. Взаимодействия и столкновения культур это «прежде всего диалог их элит, агентов управления. Часто вытеснение или поглощение одной локальной культуры другой оказывается следствием не хозяйственно-культурной конкуренции, а дуэли элит и, соответственно, управленческих технологий. Распространение Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. IIновшеств и заимствований также определяется по большей части не выбором отдельных людей или семей, а волей агентов управления». [3] Управленцы стремятся выйти за пределы одной культуры, пусть мотивы этого стремления не очень ясны. Впрочем, «сохраняя власть над базовой локальной нишей, элита могла подчинить соседние группы, усложнив и пространственно расширив свою управленческую функцию». [4] Локальная культура, «связавшая собой» несколько других локальных культур, становится магистральной. «Магистральная культура – это механизм освоения больших пространств». [5] «Особой категорией деятельности и ментальности» в ней был «путь», который «представлялся не расстоянием и не эпизодом, а пространством деятельности, столь же устойчивым для кочевников, как город для оседлых людей». [6] Путь и близкие ему слова в языке тюрок и монголов соотносятся с такими понятиями как «счастье, удача», «жизнь»: «особое отношение тюрок к движению выражено присутствием в их пантеоне божеств пути – йол тенгри».  «В северогерманской традиции» слово vegr «путь» приобрело значение «государство», например в варианте Norvegr (Норвегия) – «Северный путь». [7] Магистральность, впрочем, не гарантирует культуре вечности. Выйдя за пределы одной экологической ниши, культура через некоторое время может снова в неё вернуться. На одном пространстве магистральные культуры сменяют друг друга иногда в пределах жизни одного поколения. Кроме того, существует по-видимому иерархии самих культур. Культура, которая была магистральной в одно время, перестаёт быть магистральной в другое, хотя её пространство не изменилось, но при этом нет причин и к тому, чтобы она не попыталась стать магистральной в новое время. Значение экспедиции «Кон-Тики» состояло как раз в том, чтобы предъявить миру этот символ пути, принадлежавший когда-то норвежцам, но почти забытый. Критики теорий Тура Хейердала обращали внимание на это обстоятельство, говоря, что Тур Хейердал «только сделал рекламу Скандинавии и показал, что отвага викингов всё ещё жива у их потомков». [8] Казалось, что этот древний символ не имеет отношения к жизни. Но он оказался больше чем действенным, коли норвежцам удалось в течение нескольких десятилетий, последовавших за рейдом «Кон-Тики», освоить новые ниши и опутать пространство современными транспортными системами.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран. Волот. 2009. Страница 20-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 21-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 22-я.

[6] Здесь же, страница 23-я.

[7] Здесь же.

[8] Рагнар Квам. Тур Хейердал: биография. Часть II. Человек и мир. Перевод с норвежского С.А.Машковой. Москва. Весь мир. 2011. Страница 61-я.

Одна в поле литератур

Воскресенье, Февраль 7th, 2016

Edward Vadi Said. Kultura i imperializm«Есть несколько империй», — пишет Эвард Вади Саид о своей книге, — «о которых я вообще не упоминаю – это Австро-Венгерская, Российская, Оттоманская, а также Испанская и Португальская империи. Подобные упущения, конечно же, ни в коем случае не означают, что российское доминирование в Центральной Азии или Восточной Европе, правление Стамбула в арабском мире, власть португальцев там, где сегодня находятся Ангола и Мозамбик, власть испанцев в Тихоокеанском бассейне и в Латинской Америке есть нечто благоприятное (и тем самым заслуживающее оправдание) или менее империалистическое». [1] Но далее он, однако, признаёт, что есть империи менее империалистические и есть более. «Я говорю», — продолжает он, — «о британском, французском и американском имперском опыте только то, что он обладает уникальной цельностью и особой культурной центрированностью», [2] которыми, следовательно, первые пять империй не обладают. «Англия, конечно же, сама по себе представляет имперский класс более могущественный и более внушительный, чем все прочие». [3] Дело идёт к тому, чтобы видеть в Англии имперский образец, а значит, в других – только разные формы его осуществлённости. «Франция прямо и непосредственно конкурирует с ней», [4] заслуживая только этим право войти в тройку империй высшего разбора: «gjcrjkmre нарратив играет столь важную роль в имперской головоломке, неудивительно, что Франция, и в особенности Англия, обладают непревзойдённой традицией романа, не имеющей параллелей где-либо ещё». [5] Французский роман ставит Францию и Англию на один уровень. Всю имперскую иерархию можно выстраивать не от общей имперской, то есть экспансионистской посылки, а от романной, но список призёров от этого не меняется. Американская империя «непосредственно наследовала этим своим двум великим предшественницам», [6] и в первую очередь этим обязана своему лидерству, а не только тому, что она остаётся империей во всё время прошлого и нынешнего веков. Но причины, имеющие относительный характер, не единственные, которые определяют состав имперской троицы. Их отделяет от других, но прежде всего от России, «идея заморского правления, прыжка за пределы соседних территорий», которая «имеет в этих трёх культурах особый, привилегированный статус. Эта идея в большой степени связана с проекцией, с броском вперёд, будь то в литературе, географии или изобразительном искусстве. Она постоянно присутствует в реальной экспансии, инвестициях и убеждениях. Есть в имперской культуре нечто системное, что в других империях не так заметно, как в Британской и Французской империях и несколько иным образом – в Соединённых Штатах». [7] Но при ближайшем рассмотрении единственной империей оказывается Британская, поскольку образцовый имперский нарратив – это английский роман, имперский не только в силу своей структуры, но и в силу тех высказываний – «по поводу колониальной экспансии, низших рас, или «ниггеров», [8] — которые никто в мире себе больше не позволял. А если и позволял, то благоразумно ссылался на образец.

[1] Эдвард Вади Саид. Культура и империализм. Перевод А.В. Говорунова. Санкт-Петербург. Владимир Даль. 2012. Страницы 26-я.

[2] Здесь же, страницы 26-я и 27-я.

[3] Здесь же, страница 27-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страница 10-я.

Изгнанник — богач, не-изгнанник — бедняк

Пятница, Февраль 5th, 2016

Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. IIКраткая история единения Тура Хейердала и команды «Кон-Тики» перед лицом Океана закончилась, и он снова оказался напротив обществ, которые не хотят принимать его. Норвежские газеты как будто «не проявили особого интереса к «Кон-Тики» после завершения путешествия». «Норвежец совершил морское путешествие, равное по степени риска экспедиции на Северный полюс Фритьофа Нансена и Рауля Амундсена», а ему «приходится довольствоваться» небольшими газетными заметками. Возможно, по той причине, что он «не боролся со льдами и холодом», как «ожидается от первооткрывателя-норвежца, желающего показать своё мужество». «Он лишь лениво дрейфовал с пассатом». «А что касается научного обоснования этого путешествия, кто хоть что-нибудь слышал о Edward Vadi Said. Kultura i imperializmполинезийцах? И кому вообще есть дело до того, откуда они появились?» [1] «Несмотря на всю шумиху», поднятую вокруг его путешествия в Америке, Тура Хейердала беспокоило то, что « в компанию известных людей он попал благодаря путешествию, а не теории». «Он по-прежнему жаждал признания своих научных заслуг», [2] однако их не было. Более того, над его теорией уже сгущались критические тучи. Однако чувство досады, которое иногда овладевало им, не достигает такой силы, чтобы он почувствовал себя изгнанником в общепринятом значении этого слова. Мир полон объединений, в которых человек никак не участвует, но не чувствует себя ущемлённым, поскольку ему довольно принадлежать к одной, часто небольшой общности – к сельской общине, например. Тур Хейердал был частью человеческих сообществ, как, например, белый образованный человек, которые не позволяли ему беспокоиться об вообще. Эдвард Вади Саид начинает с того, что определяет себя изгнанником, хотя «изгнанник», как он его понимает, оказывается почти риторической фигурой. «Последний момент, на котором я хочу остановиться», — пишет он во введении к книге «Культура и империализм», — «состоит в том, что эта книга – книга изгнанника. По объективным причинам, над которыми я не властен, я вырос как араб, получивший западное образование. С тех пор, как себя помню, я чувствовал, что принадлежу к обоим мирам, не принадлежа при этом ни к одному из них целиком. …Тем не менее, когда я говорю «изгнанник», то не имею при этом в виду ничего горестного или ущербного. Напротив, принадлежность к обеим сторонам имперского водораздела позволила мне тем легче их понять. Я принадлежу более чем к одной истории и более чем к одной группе». [3] Изгнанник в этом понимании принадлежит нескольким обществам сразу в отличие от не-изгнанника, который считает своим только одно общество, если такое возможно себе представить. «Является ли подобное состояние действительно спасительной альтернативной нормальному чувству принадлежности к одной культуре и верности только одной нации, читателю предстоит решить самому». [4] Капитализм добрался до идентичностей. Видимо, придётся накапливать их тоже.

[1] Рагнар Квам. Тур Хейердал: биография. Часть II. Человек и мир. Перевод с норвежского С.А.Машковой. Москва. Весь мир. 2011. Страница 20-я.

[2] Здесь же, страница 19-я.

[3] Эдвард Вади Саид. Культура и империализм. Перевод А.В. Говорунова. Санкт-Петербург. Владимир Даль. 2012. Страницы 34-я и 35-я.

[4] Здесь же, страница 35-я.

Второстепенная битва

Среда, Февраль 3rd, 2016

Edward Vadi Said. Kultura i imperializmЕсли «главные битвы империализма разворачиваются за землю», [1] то империализм есть только частный случай извечного человеческого стремления к захвату и освоению территорий. Культура, в свою очередь, не только сопутствует империализму, но всей истории человека с момента его появления, поскольку вступает в дело всякий раз, когда «речь заходит о том, кто владел этой землёй, кто имел право селиться и трудиться на ней, кто ухаживал за ней, кто отвоевал её обратно и кто теперь определяет её будущее». [2] Никогда из дела не выходит. Для эпохи именно империализма самой важной культурной практикой являлся роман, в более широком смысле – повествование, нарратив, то есть «власть излагать свою позицию (narrate) или препятствовать формированию других нарративов». [3] Культура, однако, это не только Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaочевидный элемент империализма, но и область отдохновения, существование которой вполне необходимо, поскольку движение вообще требует отдыха: «культура – это понятие», «почти неосязаемое», «которое предполагает элемент утончённости и возвышенности. …культура, если и не нейтрализует, то, несомненно, смягчает разрушительное действие современного агрессивного, меркантильного и брутализирующего городского существования». [4] Хотя эта область «далека от безмятежного царства аполлонийской аристократии», [5] но именно здесь культура «превращается в своего рода барьер» против, прежде всего, политических треволнений. Люди, которые пользуются благами этой укрывающей и оберегающей культуры не могут, тем не менее, чувствовать себя в безопасности, поскольку существует потребность в том, чтобы «связать доставляемое нам» культурное «удовольствие и пользу с тем имперским процессом, частью которого они явно и открыто  выступают, нежели осуждать или игнорировать их причастность  к тому, что является неоспоримой реальностью в этих обществах». [6] Несомненно, разрушение зон душевной и духовной рекреации может нарушить имперский процесс, вообще снизить интенсивность движения и повредить экспансионистской человеческой природе, хотя, понятно, что эта задача не ставится прямо, но только через «расширение нашего понимания этих произведений», [7] составляющих эту культуру. Интерпретация произведений высокой культуры как произведений именно имперских даёт антиимперский эффект, поскольку разрушает область отдохновения. Между тем, — если согласиться, что движение, экспансия и империализм являются звеньями одной цепи, а также с тем, что интенсивность физического антропоморфного движения и, следовательно, экспансионизма снижаются, — культура становится более агрессивной, чтобы выразить физическое замедление, защитить потребителя и окоротить недоброжелательного интерпретатора: «современный оседлый человек сохранил пристрастие к движению, что слышно сегодня в ритмах музыки и видно в стиле кинематографа с его стремительным клиповым монтажом. Динамика экрана компенсирует статику реальности: глядя на захватывающие гонки, человек удовлетворяет предковый инстинкт движения». [8] Отсюда следует, поскольку сидящий современный человек получает больше благ, чем бегущий древний, что видимость движения полезнее подлинного движения, а империализм проявляется не через наивные идеологические формулы, а через музыкальный ритм, цветовой строй и видеоряд.

[1] Эдвард Вади Саид. Культура и империализм. Перевод А.В. Говорунова. Санкт-Петербург. Владимир Даль. 2012. Страница 8-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 9-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 10-я.

[7] Здесь же.

[8] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности северной Евразии). Екатеринбург: уро ран. Волот. 2009. Страница 5-я.