Archive for Февраль, 2016

Мы, Север

Понедельник, Февраль 29th, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaСевернее нас никого нет. Более того, можно сказать, что север – это мы. Когда мы сдвигаемся к югу, с нами вместе сдвигаются все части света. Из-за своей подвижности север приобретает множественное число – севера, а поскольку он, прежде всего, отражается в юге, то и юг тоже – юга. Для севера восток и запад остаются каждый в единственном числе, хотя по сути это не совсем верно. Север – мигрант. Когда двенадцать тысяч лет назад наступило потепление, «олень и песец ушли в высокие широты вслед за льдами, также поступили холодоустойчивые люди, переселившиеся из бывших тундростепей во вновь образовавшиеся тундры. Они были и остались северянами, только сдвинулись «вместе с севером» в Арктику». [1] Очевидно, что это был не первый и не единственный случай перемещения севера. Возможно, север имел сезонные или более длительные циклы колебаний, то поднимался, то опускался, дышал, однако вопреки распространённому представлению о северном человеке как охотнике-преследователе, он всё-таки был загонщиком, что позволяло ему иметь постоянные поселения и вести устойчивое и достаточное хозяйство. Человек не был безвольным участником движения севера. В перемещении севера «человек сыграл ничуть не меньшую роль, чем природа; особенно впечатляет его вклад в истребление крупной фауны». Первой его «жертвой» стал «пещерный медведь, вытесненный и съеденный соседом по логосу ещё в ледниковое время. Затем настал черёд мамонта, бизонов и лошадей». [2] В результате север не только оказался севернее, но изменился по существу, поскольку стал севером оленьим. Тем более человек не был жертвой севера. Облик палеолитических венер свидетельствует о том, что существовало изобилие пищи, а убранство жилищ и одежды «побуждает исследователей говорить о «роскоши»: «любая из мыслимых трактовок склонности обитателей Сунгири», например, то есть того севера, который ещё находился на Русской равнине, «к избыточной бижутерии – трофеи, амулеты, обилие одежд, знаки социального статуса, вычурная мода – не имеет ничего общего с мотивами страданий от холода». [3] Или голода. «Сам по себе выбор северного направления миграций, предпочтение высокогорий (заведомо более холодных, чем низины), остроумные модели одежды и утеплённых жилищ» — «характеристики не убогого существования, а нацеленной специализации. Человек не просто выживал, страдая от озноба и обморожений, но и создавал по-своему совершенную культуру, перекрывавшую своими достоинствами климатические неурядицы». [4] Север полезен человеку. В конце концов, он открылся даже на побережье арктических морей. Но затем, видимо, закрылся, поскольку в письменное время мы опять пошли на север, вели его с собой, снова открывали давно открытые моря, пути, способы жизни, основывали поселения, добрались до полюса и с удивлением поняли, что север только что был на юге – в Костроме, Вологде и Тобольске, а теперь он уже на Новой Земле. А затем прямо в текущей современности мы север поспешно оставили, закрыли и переместили южнее. Вот-вот он снова вернётся на Сунгирь.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. 2009. Страница 79-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 78-я.

[4] Здесь же.

Будем искать

Воскресенье, Февраль 28th, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaЧеловек – химера. Свою химеричность люди переживают обычно как противоборство животного и духовного начал в себе. Вообще, человек возник тогда, когда приматы усвоили схему поведения другого животного, например медведя, оставшись при этом приматами, и возникла первая химера. Хотя, конечно, обезьяно-медведь – это уже человек высочайшего уровня развития. С сегодняшней точки зрения, животное начало – это обезьяна, а человеческое – медведь, не потому что медведь выше, а потому что схему медведя усваивает обезьяна, она учится, прилагает к этому умственные усилия, в её теле это усвоение происходит, а не наоборот. Но возникшая химера человека не остановилась на самой себе, а перешла к опыту других животных, о чём свидетельствуют древние живописцы: «с реалистическими изображениями на стенах пещер соседствуют химеры – бизоно-кабан, олене-бизон и медведь с хвостом бизона, лошадь с рогом», [1] а также «птице-человек, человеко-бизон и человеко-мамонт, человеко-лев, зооантропоморф с головой мамонта, копытами и конским хвостом». [2] Химеры и есть человек, о чём свидетельствует то обстоятельство, что «мир человека, сам человек» — имеется в виду, очевидно, антропоморфные изображения, — «не пользовался таким вниманием» художников, «как внешний мир. Поэтому нет изображений людей в пещерной живописи Франции и столь безлики в полном смысле слова палеолитические фигуры». [3] Накопление животных схем могло привести к возникновению не человека, а монстра, но схемы были синтезированы и возник Рогатый бог [4] – человеко-всезверь или, точнее, человеко-бог, осознавший сумму усвоенных животных схем как новое качество, хотя в нём ещё можно найти «большие и круглые совиные или львиные глаза, оленьи рога и уши, конский хвост», а также бороду и стан мужчины. [5] Тем не менее, теперь «он выступает олицетворением «пастыря зверей» или «сверх-зверя», [6] а это значит, что пребывая химерой, человек исполняет одни лишь химерические функции и порождает исключительно химеры, в том числе такие удивительные как семья и любовь. «В палеолитическом искусстве господствуют две темы – звери и женщины. Первые преобладают в монументальной пещерной живописи, вторые наиболее ярко воплощены в скульптуре малых форм. Пространство первых – храм, вторых – дом». [7] Звери были частью химер, а образ женщины частью химерических древнекаменных венер, которые символизировали собой не только женщину и линии с нею связанные – хранительница очага, богиня-плодородия, мать, — а человеко-женщину — союз безликой динамики и плодоносной статики. Химеру при этом нельзя свести к частям, её составляющим, от неё нельзя избавиться. Нельзя перестать быть человеко-зверем, бежать от химерического общества и, в конце концов, нельзя избавиться от химеры любви, хотя нельзя перестать искать то, из чего мы состоим: «изготовлявшиеся в большом количестве» женские статуэтки «предназначались для недолговременного использования во время каких-то обрядов, могли быть выброшены и забыты», [8] но расколотые оставались возле очагов. Химере – химерово.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. 2009. Страница 64-я.

[2] Здесь же, страница 65-я.

[3] Формозов А.А., цитата. – Здесь же, страница 64-я.

[4] Здесь же, страница 65-я.

[5] Леруа-Гуран А., цитата. — Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 66-я.

[8] Здесь же, страница 69-я.

Охотничья мистерия

Суббота, Февраль 27th, 2016

Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. IIТур Хейердал «боялся так называемого прогресса и поддерживал связь с лесом и горами», хотя понимал, что «билет в рай купить невозможно», [1] а самое главное, лучше вовсе не покупать. В годы, когда было создано «оружие, более опасное, чем когда-либо», [2] могло показаться, что главная опасность исходит от цивилизации, но мир напомнил ему о том, что по-прежнему правит не техника, а инстинкты. Тур Хейердал заболел «азиатским гриппом», сопоставимым по своей силе с «испанкой». Болезнь для него «стала не только телесным страданием, но и психическим ударом», ведь он «практически никогда не болел». «У него не укладывалось в голове, что он в своём беспомощном состоянии, вызванном высокой температурой, стал так же уязвим, как и другие, и это стало для него шоком». [3] Именно в этот момент на него было совершено нападение: «два молодых норвежских этнографа», [4] что читается как «два молодых норвежских волка», выступили против идеи Тура Хейердала о заселении Полинезии американскими индейцами. Болезнь и статья совпали случайно, но в строгом соответствии с законами природы: «Тур поднялся с постели и попросил подать ему карандаш и бумагу. Несмотря на возражения врачей, он бросился отвечать», но болезнь «путала мысли, и ему пришлось сдаться». [5] К этому времени, правда, Тур уже не был одинок, и его сторонники вступились за него. Но едва жар спал, он последовал за своими инстинктами, которые были инстинктами животного, которого преследуют хищники, и «заказал билеты в Италию». [6] Он был готов бежать ещё дальше, на Таити, где уже поселился один из участников экспедиции на «Кон-Тики», но в бегстве тоже есть законы: от врагов бежать, но своих держаться. Тур останавливается на Италии, пока рассерженные быки топчут зарвавшийся волчий молодняк – писатели, журналисты, свободные исследователи вступаются за него, Академия принимает в свои ряды. Бегство Тура Хейердала разоблачает норвежское общество как бычье, потому что на сторонний взгляд людей, живущих по волчьим или медвежьим законам, бегство навсегда подрывает авторитет беглеца, а здесь оно не только спасло его, но значительно укрепило его позиции, поскольку он кроме прочего вышел из зоны влияния норвежской налоговой службы. Бычье общество давило на него, поскольку, согласно его правилам, «он не должен был считать, что представляет собой выдающегося человека», [7] но оно же вступилось за него, когда потребность в защите возникла и приняло его положение беглеца как должное. В связи со схожим, идущим из глубины веков, конфликтом между женой и своей матерью, которая исповедовала учение Дарвина, Тур Хейердал упрекнул мать: «Учение Дарвина достойно уважения, но в повседневной жизни, я считаю, больше подходит учение о любви к ближнему». [8] Тур отдышался.

[1] Рагнар Квам. Тур Хейердал: биография. Часть II. Человек и мир. Перевод С.А. Машковой. Москва. Весь мир. 2011. Страница 221-я.

[2] Здесь же, страница 222-я.

[3] Здесь же, страница 230-я.

[4] Здесь же, страница 229-я.

[5] Здесь же, страница 231-я.

[6] Здесь же, страница 233-я.

[7] Здесь же, страница 239-я.

[8] Здесь же, страница 238-я.

Путь из монголов в британцы

Пятница, Февраль 26th, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaОпыт жизни в медвежьей пещере – это опыт общечеловеческий. Жители острова Пасхи, проведя тысячи лет вдали от материков, а значит от медведей, сохранили почтение к пещере, которое могло передаться им только от предков, знавших медведей. Островитяне не расписывали стены пещер, но населили их скульптурой, довольно просто сработанной, но подобной той, «грубо слепленной из глины «болванки» медведя», которая была создана древнейшими скульпторами Европы. [1] Островитяне тысячу лет полагались на тайну, но измученные борьбой с пришельцами, выдали её, не сделав следующий шаг. Народ, который отказался от пещер, исключив из основания жизни глубокую тайну, должен положиться на какое-то другое основание, скорее всего, если помнить историю Tat'iana Skrynnikova. Harizma i vlast'монголов, на скорость. Из шести ветвей потомков Огуз-хана «у первого онгоном», то есть в данном случае тотемом, был «белый сокол, у второго – орёл, у третьего – таушан-джил (охотничий орёл за зайцами), у четвёртого – кречет (сункур), у пятого – козёл», — хотя, возможно, в этой части это сообщение неточно — «у шестого – кобчик (чакир)». [2] Все эти существа не населяют пещер, используют открытые пространства и скорость. Все пространства, которым поклонялись монголы, открыты, видимы, возвышаются над прочими — священные горы, например. Изображения их божеств или предков изготавливались из шёлка и войлока и передвигались вместе с ними. На их страже стояли не природные препятствия, а запреты: «Ни один чужестранец не смел поклоняться этим онгонам. Войлочные идолы Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. Iперевозились на специальных повозках под охраной дивинаторов. В этом случае дивинаторы – буддийские предсказатели». [3] Впрочем, хотя раньше считалось, что монголы не «изготавливали каменные фигуры или статуи» вовсе, они не были столь радикальны. Известно некоторое количество каменных изваяний, ими созданных. [4] Но каждая культура носит в себе свою оппозицию, и каменные статуи указывают на то, что монголы думали о пещерных основаниях для своего народа, а не только о скоростных. Остров Пасхи связан как раз с переходом Тура Хейердала от скоростных оснований культуры, понимавшихся им как норвежские, к пещерным основаниям, понимавшимся как «британский стереотип поведения»: «первое, что» британцы «должны сделать, прежде чем начать двигаться по льду, это обеспечить базу – лагерь на суше или корабль на якоре, а потом всё время следить за тем, чтобы база оставалась в пределах досягаемости». [5] Преодоление британское стереотипа давало неограниченный радиус действия норвежским полярникам. Так совершал свои рейды Фритьоф Нансен, так одержал свою победу Раул Амундсен. Им подражал Тур Хейердал, отправляясь в путешествие на «Кон-Тики». Но когда он прибыл на остров Пасхи, у него уже была база – корабль. В этом смысле он перестал быть монголом и сделался британцем.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. 2009. Страница 58-я.

[2] Рашид-ад-Дин, цитата. – Татьяна Скрынникова. Харизма и власть в эпоху Чингис-хана. Санкт-Петербург. Евразия. 2013. Страница 276-я.

[3] Вильгельм де Рубрук, цитата. – Здесь же, страница 283-я.

[4] Татьяна Скрынникова, страница 284-я.

[5] Рагнар Квам. Тур Хейердал: биография. Книга I. Человек и Океан. Перевод С.В.Карпушиной и С.А. Машковой. Москва. Весь мир. 2008. Страница 398-я.

Пещерные люди

Четверг, Февраль 25th, 2016

Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. IIОграничение является одним из условий творчества, в идеале — самоограничение, поскольку последнее делает ничтожными претензии общественного контроля. Творчество вообще выступает показателем какого-либо ресурсного недостатка, который, если это природный недостаток или частное решение, понимается как необходимость. Требования общества тоже могут быть выражением ресурсного голодания, но, видимо, из-за разноголосицы с ними связанной, их понимать значительно сложнее, чем требования природы или свои собственные. Ограничение, которое подвигло к творчеству древних художников, было пространственным ограничением, а ограничителем выступила пещера. Багет – метафора пещеры. И это ограничение действует до сих пор во всех своих проявлениях от собственно пещеры Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaчерез стены, взывающие к художникам, до листов бумаги. В связи с открытием пещер острова Пасхи, совершённым Туром Хейердалом, рождается тема соотношения науки и художества. «Тур Хейердал считал себя учёным. Однако он был творческим человеком больше, чем учёным». [1] Слова «творческий человек» должно понимать как «художник». На острове Пасхи он «встретил нечто, затронувшее творческие струны его души. Он встретился с народом, который на протяжении своей истории, наполненной легендами, дал волю своей фантазии. Слой за слоем он углублялся в культуру, которая была настолько уникальной и одновременно такой захватывающей, что она дала выход его собственным творческим способностям». [2] Народ, который несколько столетий прожил в ограниченном пространстве – на острове, а в этом ограниченном пространстве он нашёл ещё более замкнутые пространства – пещеры. Каждое из этих пространств породило свой вид искусства – гигантские статуи моаи и пещерные камни. Культура острова дала Туру Хейердалу «большую свободу постановки новых вопросов или рассмотрения старых вопросов под другим углом». Именно вопросы «принесли Туру Хейердалу известность. Именно вопросы имели значение, они пробуждали всеохватывающее любопытство». [3] «Большую свободу», следовательно, порождает ограничение, пусть это не всегда заметная связь, хотя для этого ограничение должно пониматься как необходимость. Островитяне пережили крушение необходимости, когда, в связи с появлением европейцев, которые открыли остров, то есть разомкнули его замкнутое пространство, они принялись свергать с постаментов статуи, созданные трудами прежних поколений. Статуи были результатом замкнутого пространства, а оно открылось. Статуи сделались ненужными. Впоследствии открытое пространство начало уничтожать их самих и почти уничтожило, поскольку островитяне тоже были порождением ограниченного пространства. Несмотря на то, что превосходство европейцев было очевидным, островитяне сами сделали многое для того, чтобы потерять культуру, открываясь пришельцам без нужды. У них не было опыта открытости. Они не могли знать, что народов, которые играют только с открытостью, нет, в самом лучшем случае народы сочетают открытость и закрытость в равных пропорциях. Народы пребывают в пещерах подобно древним охотникам, которые осваивали высокогорные пещеры не столько с утилитарными целями, сколько для «контроля пространства». [4] В том числе пространства творчества, свободы, художества, новых вопросов. Безграничные пространства бесплодны.

[1] Рагнар Квам. Тур Хейердал: биография. Книга II. Человек и мир. Перевод С.А. Машковой. Москва. Весь мир. 2011. Страница 202-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. 2009. Страница 54-я.

Познай самого себя сам

Суббота, Февраль 20th, 2016

Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. IIЖители острова Пасхи были необыкновенно доверчивы. Они не сохранили свою письменность, а с нею вместе и значительную часть своей культуры, доверившись французскому священнику, который объявил их письменность работой дьявола. В течение ста лет после этого они, тем не менее, скрывали тайну священных пещер, заполненных «пещерными камнями» — маленькими скульптурами, которые там хранились. Значение этих скульптур не объясняется. «Большинство пещер находились в труднодоступных местах, и их было сложно отыскать непосвящённым. Согласно местным верованиям, пещеры охраняли один или несколько аку-аку, своего рода привидения, следившие за тем, чтобы владельцы исполняли строгие ритуалы, положенные при посещении пещер. Эти ритуалы содержали предписания и Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaзапреты, и особенно строго исполнялся запрет показывать пещеры посторонним». [1] Сохранению тайны способствовало то, что о месте нахождения пещер знали не все. И ни одной европейской экспедиции не удалось их посетить. Но Тур Хейердал «не видел никакой причины придавать такое большое значение желанию туземцев сохранить пещеры в тайне». [2] Но для того чтобы проникнуть в них, ему пришлось пойти на хитрость. После некоторых колебаний он объявил себя божеством. Жители, впрочем, уже благоволили ему. Они считали, что «сеньор Кон-Тики» послан им для счастья, поскольку он дал им много вещей: все курили его сигареты, «и все благодарны». [3] Слабым звеном оказались островитяне, которые получили вещей больше всех. Но как только хранители выдали одну пещеру, открылись остальные. Тур Хейердал нашёл в них «высеченные из камня черепа», животных «с человеческими головами, лица с бородами, «человека-птицу с вороньим клювом с руками за спиной», «модели папирусных судов с тремя мачтами», [4] то есть нашёл доказательства своих теорий. Однако археологи, составлявшие важнейшую часть экспедиции, объявили скульптуры неподлинными в том смысле, что они были современными «поделками», во всяком случае сделанными позже времени гипотетических миграций, и вынесли островной культуре приговор ещё более худший, чем «работа дьявола», по той причине хотя бы, что последняя была подлинной. В глазах Тура Хейердала «старые или новые» скульптуры «были одинаково уникальны», [5] но одержала верх точка зрения, манипулировавшая древностью. Ныне «пещерные камни» пылятся в музейных кладовых. Между тем, европейские пещеры, заполненные живописью древних художников, простояли в неизвестности тысячи лет. В десятки раз дольше, чем пещеры острова Пасхи. «Толкование пещеры как протохрама» [6] возможно не только в связи со сложением «пещерно-каменной «схемы храма» с непременными сводами, фризами и росписью стен», [7] но и в связи с отношением к ней последующих поколений европейцев, которые забыли, открыли, испытали свои пещеры неподлинностью и подлинностью, заново освятили их, теперь средствами науки, но сделали это сами, своими силами и для себя.  Хотя самозваные божества постоянно испытывают их тоже.

[1] Рагнар Квам. Тур Хейердал: биография. Книга II. Человек и Мир. Москва. Весь мир. 2011. Страница 197-я.

[2] Здесь же, страница 198-я.

[3] Здесь же, страница 197-я.

[4] Здесь же, страница 199-я.

[5] Здесь же, страница 201-я.

[6] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург. Волот; уро ран. 2009. Страница 61-я.

[7] Здесь же.

Учителя человека

Пятница, Февраль 19th, 2016

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaОслы, козлы, олени, зубры, волки, мамонты, а для жителей северной части Евразии в первую очередь медведи – учителя. Впрочем, чтобы согласиться со сказанным, надо знать, что человек – сверх-зверь. Теперь звери учатся у человека. Те из них, которые выживут, превзойдут учителя, бывшего их ученика. Точнее: выживут только те, которые превзойдут. Не нужно жалеть их: когда-то перед человеком стояла точно такая же дилемма — научиться у животных или исчезнуть. Или даже — не возникнуть. Речь, правда, не идёт о том, что какие-то приматы сознательно решили стать sapiens. Призыв, однажды прозвучавший,  становиться человеком, означал, что человек уже стал. Более того, более поздний призыв становиться сверхчеловеком, тоже означал, что сверхчеловек уже стал. А предшественник человека разумного «руководствовался вполне приматными интересами и побуждениями». Однако «расширение деятельностной схемы раннего человека», происходившее «за счёт имитации других поведенческих образцов, прежде всего господствующих хищников», [1] привело к нежданному явлению Über-зверя. Главным учителем оказался медведь. «Выход в Евразию свёл человека с пещерным медведем… — высокоадаптивным хищником, близким человеку по этологии (предпочтению пещер), диете (всеядности), телодвижениям (способности сидеть и вставать на задние лапы)». [2] Но не это сделало его главным учителем, а то, что он был главным вообще. Он был начальником Евразии. Время, когда человек встретился с евразийским медведем европейские палеоидеологи называют «эпохой пещерного медведя», «кровавым временем пещерных медведей», периодом «отчаянной борьбы человека с этим ужасом пещер», «древнейшей всемирной исторической битвой, исход которой обеспечил неоспоримое господство человека над землёй», который, правда, дал нам возможность с пренебрежением отзываться о медведях, как о «мясном скоте, не требующим забот на выпас и прокорм». [3] Идеологические схемы нового времени включаются в представления о древнейшем времени, хотя человек не был ещё вполне человеком, а медведь уже достиг своего расцвета: пещерный медведь был в два раза больше современного. Не было битвы в смысле открытого лобового столкновения. Человек жил вместе с медведем. «Диалог с медведем, как показывает опыт северных медвежатников, часто строится не на открытой вражде, а на заигрывании, в котором человек предлагает себя как живую приманку. При этом и в момент схватки, и в последующем «медвежьем ритуале» охотник ощущает и выражает свою близость к зверю, традиционно обозначаемую родством». [4] Вплоть до «погребения медведей» и даже совместных с человеком. [5] Медведь научил человека рисовать, разнообразно питаться, жить в пещерах, решительно менять жизнь в зависимости от времени года, показал ему образец семейной жизни, особенно парность – не стадность и не стайность — и чадолюбие, открыл для него неоднородное пространство, в том числе закрытое – сакральное, и в целом одарил типом поведения, который превосходит схемы, — в отношении «открытия и освоения новых пространств», [6] — основанные на подражании другим животным. Схемы, которые сегодня называются народами.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург. Волот; уро ран. 2009. Страница 47-я.

[2] Здесь же, страница 52-я.

[3] Цитаты. – Здесь же.

[4] Здесь же, страница 53-я.

[5] Здесь же, страницы 53-я и 54-я.

[6] Здесь же, страница 55-я.

Опасные связи

Четверг, Февраль 18th, 2016

Edward Vadi Said. Kultura i imperializmСвязь между культурой и империализмом сокрыта: сегодня в нашем критическом сознании присутствует серьёзный разрыв, который позволяет нам проводить большую часть времени, исследуя эстетические теории», не упоминая при этом о влиянии их «на покорение низших народов и захват колониальных территорий». [1] Терминология здесь, прежде и далее целиком и полностью лежит на совести авторов, с которыми Эдвард Вади Саид полемизирует. Однако открытие этой связи не выглядит таким уж многообещающим. Пусть выяснится, что «великий европейский реалистический роман» осуществлял «практически неприметную поддержку одобрения обществом заморской экспансии». [2] И даже более того – что «основа империи» — «это искусство и наука. Уберите их или дайте им прийти в Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaупадок, и империи больше нет». Однако «империя следует за искусством, а не наоборот, как то полагают англичане». [3] Не империя создаёт основу, а некая основа, которую лучше называть тягой к сложности, создаёт империю. Империя есть сложность и в том смысле, что она притягивает к себе жаждущих сложности, но не утоляет их жажду вполне. Очевидно, что есть задачи, стоящие выше империи. И выше связи империи и культуры. В этом смысле, обнаружение связи культуры и империи должно пониматься только как критика недостаточной сложности открывшейся связи. Сложности недостойной элиты. Вопреки «мощным, пусть и неопределённым», то есть, надо понимать, массовым, расхожим, не-элитарным представлениям «об автономии литературных произведений», критик как будто стремится «показать, что литература сама постоянно отсылает нас к своей связи с заморской экспансией Европы», [4] но понимает, что эта цель тоже слишком лёгкая. И значит, неверная. Поэтому он воздерживается «от развёртывания полностью отработанной теории о связи между литературой и культурой, с одной стороны, и империализмом – с другой». Зато утверждает, что «ни культура, ни империализм не являются инертными, и точно так же сложны и динамичны представленные в историческом опыте связи между ними», [5] и находит, по крайней мере, один, предположительно более высокий вид сложности – гибридность: «культурные формы имеют смешанный, гибридный характер». [6] Между тем, ни указанная связь, ни гибридность форм ничего не дают для опыта. Из них не складываются великие произведения культуры, но только разлагаются на них и в любом случае их уровень сложности не соответствует уровню сложности произведений. Связь между экспансией и культурой проявляется ещё в среде древних охотников. Но и здесь, хотя по общему мнению «нет крупной охоты, нет и искусства древнего натурализма», [7] магико-экономический взгляд на древнего охотника как на расчётливого потребителя» — или социально-экономический взгляд на современного художника как на расчётливого империалиста – «мешает понять, зачем он так красиво рисовал». [7] Мешает увидеть новый уровень сложности.

[1] Эдвард Вади Саид. Культура и империализм. Перевод А.В. Говорунова. Санкт-Петербург. Владимир Даль. 2012. Страницы 56-я и 57-я.

[2] Здесь же, страница 57-я.

[3] Уильям Блейк, цитата. – Здесь же, страница 57-я и 58-я.

[4] Здесь же, страница 60-я.

[5] Здесь же, страница 61-я.

[6] Здесь же.

[7] А. Брейль, цитата. — Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург. Волот; уро ран. 2009. Страница 60-я.

[8] Здесь же.

Пером и копьём

Вторник, Февраль 16th, 2016

Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. IIПеред тем, как потерять письменность, а с нею вместе значительную часть своей истории и культуры, с жителями острова Пасхи произошло знаменательное событие: они отреклись от веры предков. Набеги работорговцев, европейская экономическая экспансия и вирус оспы привели к тому, что первый христианский миссионер встретился на острове «с диким, голым народом, на который было «страшно смотреть». У них были острые пики, и вели они себя угрожающе». [1] Миссионеру, впрочем, «удалось завоевать доверие аборигенов. После этого обращение в евангельскую веру бедного, несчастного народа не заняло много времени. Однако по поводу крещения им выдвинули условие: они должны отречься от веры в Макемаке и других местных богов и обратиться ко Христу». [2] То есть Edward Vadi Said. Kultura i imperializmдолжны были отдать последние сокровища, которые у них оставались. «Новые обряды заменили старинные и последние черты самобытности этого народа стёрлись с лица Земли». Но, к сожалению, «в своём энтузиазме почитания нового благодетеля туземцы сделали то, чего никогда не делали раньше, а именно показали деревянные таблички» [3] со знаками своей письменности священнику. Тот приказал их сжечь. Смысл письменности ко времени экспедиции Тура Хейердала был утерян. А право на толкование истории островитян полностью оказалось в руках европейцев, в том числе, конечно, христианских священников и исследователей. Несмотря на то, что интерес к их прошлому, не говоря уже о научном подтверждении старых легенд, вызывает благосклонность островитян, трактуется их прошлое беспощадно. В развитых историографиях неприятные факты обходятся, смягчаются или топятся в богатом материале, но Тур Хейердал ничем не связанный находит в истории острова целый исторический период каннибализма, составивший третью, заключительную часть островной истории, после времени жертвенников и периода статуй, и длившийся столетия. Обоснованием этому периоду послужили многочисленные находки «копий из базальта, твёрдой стеклоподобной вулканической породы, в большом количестве имевшейся на острове. Это был тот же минерал, который применялся для топоров», [4] с помощью которых раньше изготавливались статуи. Начался, правда, период копий с открытием острова европейцами. Остров был открыт в 1722-м году, Тур Хейердал, ссылаясь на радиоуглеродный анализ, говорит примерно о 1680-м годе. Одни европейцы атаковали острова, не думая часто о лаврах первооткрывателей, но только о добыче, а другие с удивлением описывали «дикие, голые народы», в ужасе потрясающие копьями. Но исследователь, да если даже мифолог, не щадит островитян. Между тем, европейские историки крестовых походов, пусть только в девятнадцатом веке, но «перестали упоминать практику каннибализма среди франкских рыцарей», хотя она «упоминается современниками в хрониках без всякого стеснения». [5] И тем более, никто не осмелился обосновать эту практику как закономерность и вывести из неё эпоху современной европейской истории. Всё в порядке с перьями. Всё в порядке с копьями.

[1] Рагнар Квам. Тур Хейердал: биография. Часть II. Человек и мир. Перевод С.А. Машковой. Москва. Весь мир. 2011. Страница 170-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 194-я.

[5] Эдвард Вади Саид. Культура и империализм. Перевод А.В. Говорунова. Санкт-Петербург. Владимир Даль. 2012. Страница 63-я.

Разгадка острова Пасхи

Понедельник, Февраль 15th, 2016

Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. IIРазгадка есть сообщение. Тур Хейердал разгадал одну из величайших загадок двадцатого века, а именно загадку острова Пасхи. Выяснилось, что разгадка не потребовала особых умственных усилий — только признания очевидного. Но чтобы признать очевидное – понадобилась харизма самого Тура Хейердала. Хотя и её оказалось недостаточно, ведь при словах «остров Пасхи», первое, что приходит на ум и сегодня, это слово «загадка», но почти никогда — «разгадка». Туземцы называли свой остров Те Пито-те-хенуа, «что означало «пуп земли». [1] Более, чем самонадеянно. Хотя крайняя уединённость острова защитила его сначала от Великобритании и Франции, но не смогла защитить от «маленькой Перу», в которой в середине девятнадцатого века случились ресурсная катастрофа: во-первых, было отменено рабство, и «возникла острая необходимость в дешёвой рабочей силе, в первую очередь на рудниках и сахарных плантациях»; [2] во-вторых, «британцы в результате известных опиумных войн» «захватили контроль над важнейшими китайскими портовыми городами, и установили такие строгие ограничения на экспорт» китайских рабочих, что «в конце концов он прекратился». [3] Перу осталась без рабочей силы. Взгляд перуанцев «упал на остров Пасхи». [4] Они снарядили одна за другой несколько экспедиций и сумели захватить полторы тысячи человек. Многих расстреляли при попытке сопротивления. Однако «из-за жаркого климата, заразных болезней и тяжёлого труда на шахтах и полях» пленники «умирали как мухи». Высокая смертность островитян указывает на их родство с индейцами, а не с азиатами, правда Тур Хейердал этим аргументом не воспользовался. «При попытке репатриации последней сотни тех, в ком ещё теплилась жизнь, девяносто умерли от болезней и недостатка питания во время обратного пути на остров Пасхи. Только 10-12 человек вернулись обратно из полутора тысяч». [5] В это же время на остров пришли новые захватчики во главе с самозваным французским «губернатором», которые захватили луга под пастбища, а островитян буквально «посадили за ограду». Вместе с возвратившимися пленниками пришла оспа. Часть жителей сумела бежать под опекой миссионеров на Таити. Однако в итоге за десять лет остров потеря 95 процентов своих жителей, в том числе тех людей, «которые хранили легенды и генеалогию острова Пасхи, ритуалы и традиции», которые «собирали знания о том, как всё начиналось и как продолжалось, чтобы передать их дальше, своим потомкам. Сотни лет эта элита, состоявшая из вождей и жрецов, поддерживала жизнь в устной традиции, пока она внезапно не прекратилась». [6] Возможно, именно в эти годы островитяне создали письменность, состоявшую из знаков, записанных на отдельных табличках. Но когда они решились показать и заодно объяснить их французскому пастору, которому доверяли, тот увидел в них одну «работу дьявола» и «приказал их сжечь». Так возникла загадка. Так навсегда замолчали моаи – статуи острова Пасхи. Почему они молчат? Просто загадка какая-то.

[1] Рагнар Квам. Тур Хейердал: биография. Часть II. Человек и мир. Перевод С.А. Машковой. Москва. Весь мир. 2011. Страница 171-я.

[2] Здесь же, страница 164-я.

[3] Здесь же, страницы 165-я и 166-я.

[4] Здесь же, страница 166-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 167-я.