Archive for Январь, 2016

АААА

Пятница, Январь 22nd, 2016

Sonders. Tsru i mir iskusstvИзъятие абстрактного экспрессионизма из коммунистического контекста, в котором находилось почти всё мировое изобразительное искусство, и помещение его в контекст американский национальный было проведено столь решительно, что почти одновременно возникла необходимость в смягчении его последствий. Национализм, который понимался как «американскость», стал «определённым бременем для художника, который почувствовал себя «игроком в бейсбол или кем-то вроде этого – членом команды, пишущей американскую историю». [1] И создающим особое искусство. Но «идея изолированного американского искусства» однажды показалась художникам «абсурдной, так же как была бы абсурдной идея создания чисто американской математики или физики». [2] Видимо, художники ещё не верили в силу цру, которому удалось изолировать абстрактный экспрессионизм не только от мирового контекста, но даже от остального американского искусства, пусть в первую очередь экономически: «безразмерная абстрактная акварель» стала «единственным направлением в искусстве, представляемым в американских музеях, вынудив два поколения реалистов уйти в подполье и, подобно самиздату» — имеется в виду, скорее всего, русский культурный феномен – «распространять натюрморты». [3] Образовалась художественная монополия. Пока абстрактные экспрессионисты захватывали музеи и безмерно богатели, остальные художники должны были существовать за счёт поделок. Изоляция была и эстетической: всё, что когда-то было «провокационным и странным», было сведено «к академической формуле, общепризнанным манерам, официальному искусству. Будучи таким образом канонизирована, самая свободная форма искусства теперь потеряла свободу. Всё больше и больше художников писали всё больше и больше картин, которые становились всё огромнее» — размер в абстрактном экспрессионизме имеет значение – «и всё более пустыми по содержанию». «Стилистический конформизм» и «чересчур широкое признание», то есть конформизм общественный, «вывели абстрактный экспрессионизм на грань безвкусицы». [4] Вместе с тем и, видимо, главное : абстрактный экспрессионизм попал в изоляцию идеологическую. Почти все ведущие художники нью-йоркской школы стали антикоммунистами. Эд Рейнхард «был единственным абстрактным экспрессионистом, который продолжал придерживаться левых убеждений, и поэтому его полностью игнорировал официальный мир искусства до 1960-х годов. Это дало ему отличную возможность выявить несоответствие между образом жизни и искусством его бывших друзей». [5] А образ жизни был ещё одним способом изоляции. Центральному разведывательному управлению удалось посадить в клетку целое художественное направление. Впрочем, вопреки или, скорее, благодаря этому, «абстрактный экспрессионизм, как и джаз, остаётся творческим феноменом, существующим отдельно, а может быть, даже подчёркнуто независимо от той политической пользы, которую он принёс». [6] Но в жизни художников присутствие посторонней по отношению к искусству силы не всегда играло положительную роль. Они быстро покидали этот мир — по своей воле, не по своей воле, — с тем, судя по всему, чтобы никогда не перестать быть американистами, антикоммунистами и алкоголиками. Навеки абстрактные.

[1] Виллем де Кунинг, цитата. — Фрэнсис Стонор Сондерс. Цру и мир искусств: культурный фронт холодной войны. Перевод Е.Логинова и А.Верченкова. Москва. Институт внешнеполитических исследований и инициатив. Кучково поле. Страницы 232-я и 233-я.

[2] Джексон Поллок, цитата. — Здесь же, страница 233-я.

[3] Адам Гопник, цитата. — Здесь же, страница 231-я.

[4] Здесь же, страница 232-я.

[5] Здесь же, страница 233-я.

[6] Здесь же, страница 234-я.

Последние собаки империи

Четверг, Январь 21st, 2016

Jason Goodwin. Velichie i krahЕсли и есть народ достойный звания погубителя империй, то это славяне. Они участвовали в разрушении Рима, Австро-Венгрии, Германии, России, Советского Союза. Почти везде их участие было решающим. Они пили кровь Франции, Британии, Персии и Китая. Не удивительно, что Джейсон Гудвин предпосылает очерку, посвящённому истории Османской империи, слова славянского автора: «эти песни не всякому придутся по вкусу, ибо они похожи одна на другую и во всех слышны одни и те же слова: герой, витязь, всадник, галерный раб, змей, дракон, волк, лев, орёл, сокол и гнездо сокола; поётся в них о мечах, саблях и копьях, о Кралевиче, Кобиличе и Ждриновиче, о медальонах и ожерельях, о приказах, об отрубленных головах да об угнанных в рабство пленниках. Пусть же те, чьему слуху эти песни приятны, поют их, прочим же лучше отправиться спать». [1] Будущая история Pax Americana тоже откроется словами какого-нибудь русского, украинского  или сербского поэта. Эпиграф прозрачен. Тёмен эпилог: в эпилоге Джейсон Гудвин рассказывает об османских собаках. «Османы считали собак нечистыми животными, однако признавали за ними место в божественном устройстве вселенной и мирились с их повадками. Мясники столетиями продавали благочестивым людям потроха для раздачи собакам… Турки, бывало, включали в завещания распоряжение потратить небольшую сумму на кормёжку бездомных собак…» [2] В общественном устройстве османских городов собаки играли чрезвычайно важную роль. Богатство, традиция, экология, обширные пространства, сознание значимости – собак держали в большинстве своём янычары и султан, — а также уверенность в завтрашнем дне делали их неотъемлемой частью империи. Их положение, несмотря на городскую риторику, позволяет говорить о них как о священных животных. Ведь они были собаками кочевников, пусть бывших, которые когда-то нуждались в них не менее, чем в коне. В их жизни, однако, случались потрясения. «Мировоззрение у османских собак было, надо полагать, довольно консервативное, и силы прогресса, разумеется, не могли примириться с их существованием». [3] Английские поэты клеветали на них, греки и торговцы нет-нет, да подбрасывали им отравленную пищу, французы собирались утилизировать: «одна французская компания предложила полмиллиона франков в обмен на разрешение наделать перчаток из 150 тысяч стамбульских собак. Султан, крайне нуждавшийся в деньгах, ответил возмущённым отказом». [4] Но собаки буквально легли на пути прогресса: они спали на трамвайных путях! Работники санитарной службы «погрузили в старый грузовой пароход» их и «отвезли на безводный остров у южного побережья Мраморного моря», откуда они вернуться не смогли. Да и некуда было – империи не стало. Исчезло общее сакральное пространство. С турками произошла европейская история: у европейцев есть священные животные, но это частные священные животные. Славяне разрушают империю, за ними приходят французы с перчатками и человек запирается в доме, чтобы там холить своё домашнее божество.

[1] Андрия Качич-Миошич. Приятная беседа народа славянского, цитата. – Джейсон Гудвин. Величие и крах Османской империи: властители бескрайних горизонтов. Перевод М. Шарова. Москва. КоЛибри. Азбука-Аттикус. 2013. Страница 7-я.

[2] Здесь же, страница 394-я.

[3] Здесь же, страница 397-я.

[4] Здесь же.

Боги ревнуют

Четверг, Январь 21st, 2016

Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. IК тому моменту, когда плот «Кон-Тики» вошёл в полосу прибоя возле рифа Рароиа, у Тура Хейердала сложилось убеждение в том, что «есть неведомое нечто, способное придать человеку силы, стоит только об этом попросить». [1] Радист призвал всех спасать свои души, и Тур Хейердал молился «так, как в детстве на вечерней молитве. Отец складывал его ладони, тайком от матери, которая не верила в Бога и не боялась Его». [2] Мать верила в Чарльза Дарвина, который, возможно, и стал причиной того, что Бог никогда не оставлял Тура Хейердала, а точнее, его никогда не оставляли боги. Точно так же, как Тур Хейердал вызывал однотипную реакцию разных, как будто непохожих друг на друга сообществ, которые, будь то полинезийцы, чернорабочие или антропологи, пытались вытеснить его со своей территории, лишить пищи настоящей или идеальной, он вызывал однотипную реакцию богов – боги всегда ему помогали. Возле Рароиа, хотя у плота «нет подводного корпуса, который может зацепиться за риф», всё таки требовалась особенно большая волна, которая перебросит его «через этот ад в надёжное место». [3] Божественная волна не заставила себя ждать. За десять лет до этого Тур Хейердал выбросило в ночное штормовое море в старом каноэ. Боги наказали его за нарушение табу – он проник в одну, закрытую для людей долину. Они заставили Тура подумать о том, что «рано или поздно приходишь к мысли о существовании где-то «доброй силы», способной помочь, если ей хорошо помолиться. И хотя он не был склонен верить в эту силу, но вдруг обнаружил, что молится вслух в надежде на спасение». [4] Силы не просто доброй, но более сильной, чем сила злая: море успокоилось, кто-то зажёг на берегу костёр. Позже, когда, оставшись без средств существования, он пришёл в парк Стэнли в Ванкувере, он, кажется, уже не сомневался в том, что надо делать: они – Тур и его жена – «поели в обществе установленных в парке высоких фигур тотемов. Руководство парка привезло их из мест обитания индейских племён, чтобы посетители всегда помнили о культуре, что существовала здесь тысячи лет до прихода европейцев». [5] Индейцы, видно, разуверились в них, как и полинезийцы в своих идолах. Но «Тур сам не заметил, как склонил голову и сложил руки. Он молился тем богам, которых знал, — «создателям неба и земли»; он не знал только, где эти боги находятся – среди звёзд или внутри него самого». [6] Боги и на этот раз действовали решительно. Они подняли на ноги полицию, норвежских судовладельцев и даже дипломатов. Через несколько часов у Тура Хейердала были деньги, обещание работы. В это же время у него появился второй сын. Помни материнскую науку: держи Чарльза Дарвина про запас.

[1] Рагнар Квам. Тур Хейердал. Биография. Часть I. Человек и Океан. Перевод С.Карпушина и С.Машкова. Москва. Весь мир. 2008. Страница 3-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 2-я.

[4] Здесь же, страница 153-я.

[5] Здесь же, страница 241-я.

[6] Здесь же.

Американская национальная абстракция

Вторник, Январь 19th, 2016

Sonders. Tsru i mir iskusstvУ абстракции есть национальность. Наклонные линии и прямоугольники супрематизма – русские, кляксы и закорючки Хуана Миро — пиренейская этническая коллаборация, тёрнеровская туманная бесформенность – английская, прямоугольники Пита Мондриана – голландские, а видения Фрэнсиса Пикабиа – французские. Абстракции Василия Кандинского, несмотря на то, что русские числят их своими, на самом деле русско-немецкие, отражающие нечто общее — и ту сторону и эту. Видеть этничность в абстракции нелегко: приходится, с одной стороны, признавать, что этническое так же глубоко, как и геометрическое, что его можно обнаружить в пересечениях линий или во взаимном расположении пятен и параллелепипедов, а значит, она такое же древнее образование как геометрия, понимаемая не как наука, а как пространство; с другой стороны, нелегко согласиться с тем, что этническое может быть сведено к обыкновенному чёрному квадрату, — раз это глубоко так же как геометрия, то должно быть и сложно как геометрия вообще, но нет — квадрат. Американская национальная абстракция – это абстрактный экспрессионизм, созданный Джексоном Поллоком. Американская дилемма середины прошлого века состояла как раз в том, что одна часть американцев обнаружила национальное в картинах, которые создавались буквально расплёскиванием красок по полотну, а другая не могла примириться с этим в общем очевидным фактом и прилагала усилия к тому, чтобы дистанцироваться от этого искусства, или даже символически его уничтожить, отказываясь даже считать его искусством. Национальное чувство у американцев было развито необыкновенно тонко, поскольку они, несмотря на усилия критиков, видели, что «всё искусство – коммунистическое». Другими словами, они не только не считали его своим, но чувствовали в нём угрозу для своего самосознания: «кубизм направлен на уничтожение с помощью сознательного беспорядка. Целью футуризма является уничтожение посредством мифа о машине. Дадаизм уничтожает насмешками. Цель экспрессионизма — разрушение через подражание примитивному и безумному. Абстракционизм уничтожает путём прямого штурма на головной мозг. Сюрреализм уничтожает отрицанием причины». [1] Национальное чувство американцев было ещё и свежим. Отсюда запал. Но в запале они отрицали и своё — абстрактный экспрессионизм. Правительство, между тем, уже использовало модернизм «в качестве оружия пропаганды». [2] Считается, что пропаганда есть манипуляция, но на самом деле лучшая пропаганда это правда, и американский абстрактный экспрессионизм был такой правдой. Везде, где он являлся миру, он благовествовал не только о том, что «основные силы западного искусства мигрировали в Соединённые Штаты вместе с промышленным производством и политической властью», [3] что Америка «стала центром политического и финансового мира, и конечно, культурного тоже», [4] но о том, что ещё одному народу удалось выразить себя в линиях и пятнах. Или, — в обратном, то есть империалистическом контексте, — что эти линии и пятна отныне будут американскими. Американский народ был с этим не согласен. Тогда американский правящий класс обратился к цру…

[1] Джордж Дондеро, цитата. — Фрэнсис Стонор Сондерс. Цру и мир искусств: культурный фронт холодной войны. Перевод Е.Логинова и А.Верченкова. Москва. Институт внешнеполитических исследований и инициатив. Кучково поле. Страницы 213-я и 214-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 216-я.

[4] Здесь же.

Лакмус

Воскресенье, Январь 17th, 2016

Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. IТур Хейердал мог, пусть невольно, вызывать у людей острую и широкую реакцию на самого себя, проявляя тем самым человеческие единства, до момента реакции невидимые. Отсюда не следует, что о них никто не знал, но они являлись через него вновь. Были тому причиной его облик, его поведение или его идеи – не ясно до конца. На него одинаково реагировали полинезийцы острова Фату-Хива, канадские промышленные чернорабочие и американские университетские антропологи. Может быть, они видели в нём чужака, который пришёл отобрать у них кусок хлеба, идеи или, в полинезийском контексте, кокос. В итоге его самого оставляли без кокоса, без жилища и обращали в бегство. С возникающими и исчезающими сообществами, проявителем которых он был, ему приходилось встречаться раньше, но обратил на них внимание он только тогда, когда канадские чернорабочие самым очевидным образом повели себя по отношению к нему как полинезийские островитяне. Сходству реакций чернорабочих и полинезийцев способствовало не только то обстоятельство, что Тур Хейердал выглядел для них приметным одиночкой, лишённым поддержки своего общества, в первую очередь государства, но и то, что он оказывался среди них в момент кризисов, которые эти общества переживали. Тур Хейердал приехал в Канаду, чтобы исследовать петроглифы на тихоокеанском побережье, которые указывали на то, что индейцы сообщались с полинезийцами или даже заселили полинезийские острова. Всё шло хорошо, но немцы напали на Норвегию и та, по общему представлению канадцев, безропотно сдалась. Тур Хейердал оказался без связи с родными, без средств к существованию и даже без привычной радости быть норвежцем. Он отправился на биржу труда, но нашёл там не работу, а как раз общество, «которое надёжно охраняло свои ряды и чужаков, подобных Туру, не принимало. Он был ненастоящим», которого выдавали «одежда, лицо и руки». Кроме того, «его положение усугублялось тем, что он был иностранцем. Это были их рабочие места». [1] И каким иностранцем – норвежцем! Отношение к нему не изменилось и тогда, когда он неправдами проник в их ряды. «Унижений было много. Как и на бирже труда …Тура здесь считали отбросом общества. Как только появлялась какая-то» особенно «грязная работа, мастер назначал на неё Тура». [2] Но, в общем, солидарному чутью чернорабочих нельзя отказать в верности: Тур не собирался быть рабочим до конца жизни. «Но парни в Трейле знали точно – они будут брести по ядовитой долине, пока их путь не подойдёт к концу». [3] Рабочих Тур Хейердал относил к цивилизации, полинезийцев – к не-цивилизации, а американских антропологов, не принявших его в свои ряды и не давших возможности зарабатывать тем, что он лучше всего умел делать, не решился даже классифицировать. Между тем, антропологи, чернорабочие и полинезийцы проявились обществами, которые выискивают, преследуют и изгоняют отбившихся от своих чужаков. Однотипные.

[1] Рагнар Квам. Тур Хейердал. Биография. Часть I. Человек и Океан. Перевод С.Карпушина и С.Машкова. Москва. Весь мир. 2008. Страницы 239-я и 240-я.

[2] Здесь же, страница 251-я.

[3] Здесь же.

Их родословная

Суббота, Январь 16th, 2016

Sonders. Tsru i mir iskusstvСекретная служба не вполне леди, если её родители не были подпольщиками. У Центрального разведывательного управления, хотя в мире найдутся случаи более образцовые, с родословной порядок. Оно наследует Управлению стратегических служб, разведывательной организации времён войны, которая в своей деятельности вышла далеко за рамки того, что можно считать законным. Гарри Трумэн называл его гестапо. Бывшие сотрудники усс составили среду, в которой варилась мысль о новой разведывательной организации. Если иметь в виду не только административное ядро, а всю корпорацию, то она призвала коммунистов, разочаровавшихся в коммунизме, но от этого не утративших ни опыта, ни желания антиправительственной деятельности. Корпорация финансировала мафиозные группы по всему миру, если возникала нужда. Нужда никогда не утихала. Мафия играла важную роль не только во время военных операций, вроде высадки в Сицилии, но в разгроме левых организаций, например, профсоюзов портовых рабочих во Франции. Члены запрещённых после войны партий и организаций, конечно, не были в полном смысле подпольщиками, но сохраняя связи и убеждения ими по сути дела становились. Пусть против своей воли. А никто не уходит в подполье по своей воле. Их спасение и включение в состав корпорации в условиях господства антифашистских настроений, были также нелегальными операциями, проведёнными вопреки большинству. Тайные студенческие общества поставляли Центральному разведывательному управлению не только людей, но идеи. В целом цру происходило из той смутной общественной области, которую впоследствии использовало и поощряло, в которой связи между людьми осуществляются не на основе закона и правил государственного управления, не на силе дружбы или родства, а на том, что называется осведомлённостью: «…бизнесмены и юристы, дипломаты и исполнители «Плана Маршалла», представители рекламного бизнеса и медиамагнаты, кинорежиссёры и журналисты, члены профсоюзов и, конечно же» сами «агенты цру – их было множество. Эти люди были «осведомлёнными». Осведомлённым считался «человек своего круга, владеющий языком, знающий кодовые слова, обычаи, опознавательные знаки. Быть «осведомлённым» означало принадлежать к клубу, то есть владеть языком, понимать тайные сигналы, знать особое рукопожатие. «Неосведомлённый» оказывался за кругом. Он оставался безучастным и не понимал, что происходит вокруг. Ему не были известны замыслы высших слоёв общества, которыми руководил узкий круг сотрудников спецслужб». [1] Вот ты какое, информационное общество! Здесь, у себя дома, цру не знало отказа ни в чём. Ему не приходилось отпирать двери, а тем более подбирать отмычки, двери всегда были открыты для него. «Американские компании и отдельные лица», соглашавшиеся на сотрудничество с цру, — а примеров тому, что кто-то не согласился, нет, — «назывались «тихими каналами». [2] На деле же соглашалось и не соглашалось цру, поскольку постоянно получало предложения о сотрудничестве от людей, искавших «любую практическую возможность», чтобы бороться против «преступных коммунистических режимов», [3] сделаться подпольщиками и перестать быть неосведомлёнными.

[1] Фрэнсис Стонор Сондерс. Цру и мир искусств: культурный фронт холодной войны. Перевод Е.Логинова и А.Верченкова. Москва. Институт внешнеполитических исследований и инициатив. Кучково поле. Страница 114-я.

[2] Здесь же, страница 116-я.

[3] Здесь же.

Интеллигенция — сервис

Пятница, Январь 15th, 2016

Sonders. Tsru i mir iskusstv«Имея самую малочисленную коммунистическую партию в мире сша вели себя так, как будто страна находилась на грани кровавой революции». [1] Хуже: «в действительности Коммунистическая партия сша была в тот момент чуть ли не филиалом Министерства юстиции». [2] Со своей стороны Центральное разведывательное управление создавало организации прямо противоположного толка. Американцы шутили, что если в названии организации есть слово «независимая» или «свободная», то она находится под контролем цру. Центральное разведывательное управление проводило «через Конгресс десятки миллионов долларов на культурную свободу и связанные с ней проекты. Имея такого рода обязательства, цру, по сути, действовало как Министерство культуры Америки». [3] Можно, следовательно, думать, что существовал опосредованный конфликт мыслимого Министерства культуры и Министерства юстиции, вольнодумства и правовых норм, либерализма и коммунизма. Последний представляется в этом контексте сугубой формой консерватизма. Более того, поскольку Центральному разведывательному управлению было запрещено финансирование организаций внутри страны, то всё-таки субсидируя их через различные фонды и подставные фирмы, оно по сути дела занималось подпольной деятельностью. И в значительной степени подрывной, поскольку её целью была не победа над коммунизмом, а изменение общества и сознания американцев. Центральное разведывательное управление – революционная организация. «Одним из вопросов, вызывавших самые острые споры в этом отношении, была программа цру мк-ultra («Манчжурский кандидат»), связанная с исследованиями контроля умственной деятельности, которая проводилась в течение 1950-х годов». [4] Скорее, изменения, а не контроля. Но это был не вполне «наш способ», [5] хотя он никогда не исключал физического или даже инструментального воздействия. Образы, логика, мыслительные конструкты – вот наш способ. «Нашей целью в холодной войне является не захват территорий или подчинение с помощью силы. …наша цель более тонкая, более глубокая, более совершенная. Мы пытаемся мирным путём заставить поверить в правду. Такая правда состоит в том, что американцы хотят создать мир, в котором люди имели бы все возможности для максимального индивидуального развития. Средства, которые мы будем использовать для утверждения такой правды, часто называются психологическими. …психологическая война – это борьба за умы и чаяния людей». [6] Войну ведёт цру, поэтому оно должно выглядеть как организация полная свободомыслящих, либерально настроенных людей, опирающихся на частную свободную волю и применяющих для достижения целей исключительно интеллект. Даже для сотрудников цру стало местом, «где всё ещё наблюдалось брожение умов, ставились амбициозные задачи и что-то делалось. Другие органы власти значительно исчерпали потенциал своих амбиций и прогрессивных действий». [7] Для его критиков оно было раем для подозрительных вольнодумцев. А для любителей литературы, лелеющих романтические мифы, цру стало продолжением американской либеральной литературной традиции». [8] Инструмент есть способ.

[1] Артур Миллер, цитата. — Фрэнсис Стонор Сондерс. Цру и мир искусств: культурный фронт холодной войны. Перевод Е.Логинова и А.Верченкова. Москва. Институт внешнеполитических исследований и инициатив. Кучково поле. Страница 163-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 112-я.

[4] Здесь же, страница 125-я.

[5] Здесь же, страница 126-я.

[6] Дуайт Эйзенхауэр, цитата. – Здесь же, страница 129-я.

[7] Ричард Биселл, цитата. – Здесь же, страница 180-я.

[8] Здесь же, страница 203-я.

Спутник литературы

Четверг, Январь 14th, 2016

Sonders. Tsru i mir iskusstv«Не присоединяйтесь к тем, кто сжигает книги, — сказал Эйзенхауэр. — Это плохой способ борьбы с коммунизмом. Хорошим способом является цру». [1] Соблазн сжигать книги был, однако, необыкновенно силён, несмотря на ассоциации, которые вызывал. Обеспокоенные граждане с удивлением обнаруживали, что коммунисты настоящие или только воображаемые ими создали значительную часть произведений, заполнивших полки библиотек, книжных магазинов и ставших даже частью внешнеполитических усилий. Их стремление изъять, запретить и сжечь досаждали дипломатам, разведчикам и бойцам культурного фронта. Тем временем литературные критики из Центрального разведывательного управления без спешки, но решительно снизили продажи книг четырёх великих южан — «Колдуэлла, Стейнбека, Фолкнера и Ричарда Райта». [2] Голливуд, устами своих идеологов, клялся, что «у нас больше не будет очагов гнева, у нас больше не будет бедных сельскохозяйственных районов. У нас больше не будет фильмов, показывающих изнанку американской жизни». [3] Не будет, имеется в виду, на экране. Писателям отказывали в контрактах. Усложняли распространение книг. Ричард Райт погиб при загадочных обстоятельствах. [4] Но в основном их последовательно и непрестанно критиковали. Журнал «Монат», выступавший подрядчиком цру, нападал на Бертольда Брехта. «Битва Брехта», как называлась эта кампания психологической войны, имела целью пошатнуть веру «идолопоклонников «коммунистического миллионера». [5] Понятно, что между понятием коммунист и миллионер есть противоречие, которое тем сильнее, если этот миллионер производит идеалы, часть которых составляет скромность и даже бедность, а не материальные ценности. Противоречие, обнаруженное в идеалах, даже логическое, а не только между ними и действительностью, заставляет сомневаться в них, выводит их из горних, чистых областей и помещает в земной обыкновенной не идеальной жизни. Бертольд Брехт мог бы подаваться литературными критиками, работавшими на Центральное разведывательное управление как ярчайшая звезда европейской культуры, но он находился на неправильной стороне небосвода. Писатели и их произведения не только критиковались, но символически изымались из коммунистической культуры. Центральное разведывательное управление покушалось даже на русских классиков: «Работы Чехова были переведены на многие языки и изданы фирмой «Чехов Паблишинг Компани», которая тайно финансировалась цру». [6] И видимо, не без успеха, раз Чехов вошёл не только в интеллигентский канон по всему миру, но стал знаком несогласия и противления. Однако литературные усилия Центрального разведывательного управления были сведены почти на нет 4 октября 1957 года, когда русские запустили Спутник, получивший «огромное значение в международных отношениях». «Когда месяц спустя попытки сша запустить гораздо меньший спутник закончилась тем, что он рухнул на землю перед телекамерами всего мира, горечь поражения была очень сильной». [7] Центральному разведывательному управлению не оставалось ничего другого как запустить в ответ «Доктора Живаго» Бориса Пастернака. А за ним ещё более тяжёлые аппараты. Опустела без них эта сторона Земли.

[1] Фрэнсис Стонор Сондерс. Цру и мир искусств: культурный фронт холодной войны. Перевод Е.Логинова и А.Верченкова. Москва. Институт внешнеполитических исследований и инициатив. Кучково поле. Страница 180-я.

[2] Здесь же, страница 247-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 62-я.

[5] Здесь же, страница 263-я.

[6] Здесь же, страница 211-я.

[7] Здесь же, страница 263-я.

Изгоева планида

Среда, Январь 13th, 2016

Sonders. Tsru i mir iskusstvРазнообразие не всегда приятно, но если оно жизненно важно, его придётся терпеть. Придётся не только знать о существовании непереносимых музыки, текстов, картин, еды, но иногда даже с ними встречаться, слушать, смотреть и вкушать. У того, кто терпит, есть предел терпения, но требования разнообразия важнее, и тем важнее, чем однообразнее противник – скуднее, скучнее, серее, а значит, по общему представлению, примитивнее, прямолинейнее, агрессивнее. На это работает не только стремление противника к единству, гипертрофированное противостоящим ему разнообразием, но намеренное его оскучнение через принижение тех, кто производит его разнообразие или даже через их присвоение физическое или символическое. Однако это проблемы противника. Николай Набоков, то ли сотрудник, то ли подрядчик Центрального разведывательного управления, один из культурных деятелей холодной войны, организует музыкальный фестиваль в Риме. 1954-й год. Опыт прошлых мероприятий успешных, но недостаточно с точки зрения противостояния, научил его думать не в ретроспективе, а в перспективе, что означало представлять не прошлые достижения, а новые — самые новые, создающие, по крайней мере, ещё одну грань разнообразия. Быть слушателем на этом фестивале было делом не лёгким: «к пронзительному звуку и глухим ударам, — пишет Сьюзен Зонтаг, — мы относились почтительно: мы знали, мы должны будем оценивать уродливую музыку, мы с благоговением слушали …всех их (у нас был огромный аппетит и сильные желудки)». Но даже самые почтительные из тех, кто участвовал в работе фестиваля …не выдержали и устроили свист и крики, когда один спектакль превратился в «частный монолог». А на премьере» одной оперы «зрителям пришлось испытать чувства, близкие к тому, как если бы они проделали крестный путь от начала до конца». [1] Восприятие разнообразия, пусть в его частном проявлении, — занятие не из лёгких. Ни реакция публики, ни мнение мэтров, не заставили Набокова отказаться от продвижения музыки, «уходящей от принципов природной иерархии и освобождённой от старых законов внутренней логики». [2] Сетования критиков на то, что в результате усилий Центрального разведывательного управления «музыка оказалась трудной для восприятия и, скованная деспотическими формулами, стала понятной лишь узкой аудитории», [3] не выглядят безупречными политически – музыка разная и её много. Трудно не столько слушать её, коли её можно не слушать, трудно смириться с её существованием. Но противник заставит полюбить её, если победит. Лучше не доводить дело до этого. Культурная элита, а именно, сотрудники цру, занимавшиеся психологической борьбой, поклонявшиеся «Элиоту, Йетсу, Джойсу и Прусту», «считали своей работой «не давать публике то, чего она хочет, или думает, что хочет, а посредством своих самых умных членов давать то, что она должна иметь». [4] Иметь защиту против коммунизма и против «расплывающейся грязи массовой культуры». [5] После мобилизации массовой культуры, враг должен остаться в одиночестве — скучный изгой.

[1] Фрэнсис Стонор Сондерс. Цру и мир искусств: культурный фронт холодной войны. Перевод Е.Логинова и А.Верченкова. Москва. Институт внешнеполитических исследований и инициатив. Кучково поле. Страница 189-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 211-я.

[5] Здесь же.

На всякий случай: «Не говори плохо о Дао»

Вторник, Январь 12th, 2016

Marko Marchevskij. TambuktuМедицина, основанная на инструментах, производящих время, образует власть. На острове Тамбукту существуют соперничающие формы власти, проистекающие из других инструментов — оружия и художественной интуиции, которые олицетворяют собой вождь и жрец, — но медицина в первую очередь видит соперника в лице власти, основанной на художестве. Связано это не только с тем, что медицина спасает вождя «от верной смерти», [1] возможно, даёт по себе знать конкуренция, происходящая из тех времён, когда медицина опиралась на средства, близкие жреческим. Жрец распоряжался праздником, посвящённым идолу племени, который называется Дао. Дао сделан из дерева и хранится в хижине, где горит «вечный огонь». Хижина находится в джунглях. Связь между Дао и жрецом осуществляется через «белые листы», в которых указана судьба каждого туземца. Медицина видит в жреце «самое большое зло», поскольку тот «использовал религиозные заблуждения племени в личных целях. Его власть держалась на страхе людей и их слепой вере в Дао. Его оружием были угрозы и обман». [2] Медицина верит, что страх, обман и вера – сильные инструменты, но есть посильнее: «у меня было не менее сильное оружие – знания», [3] которыми жрец не обладал, несколько примеров исцеления, а также возникшая с ними вера в то, что медицина может вызывать землетрясения, поджигать океан и воскрешать мёртвых. Вера может быть использована против медицины и та осторожно помещает её в область неопределённого: ни да, ни нет. Превосходством, однако, надо пользоваться, хотя у жреца был и сильный аргумент – «белые листы», которые, возможно, были дневниками экспедиции Магеллана. Комплекс «жрец-идол» содержал третью сторону, которая тревожила медицину не только своим европейским книжным обликом, но и тем, что могла содержать истину, не проникшую ещё в европейскую культуру. Но «корнем зла был этот деревянный идол, это творение первобытного человеческого ума, порождённое страхом перед силами природы». Одному, оказавшемуся на острове врачу, конечно, «не под силу вывести племя из тьмы невежества», [4] но нужно пробовать. Власть, основанная на оружии, медицину как будто не тревожит. Оружие и медицина не конкурируют, но дополняют друг друга. Вождь руководит охотой, разрешает споры между деревнями и руководит племенем во время войны. Раненые в океане или в джунглях, а также на войне укрепляют власть медицины. Однако власть, основанная на оружии, содержит в себе риск эскалации, более очевидной, чем эскалация средств медицины или художественной интуиции. Она может положиться не только на копья, но на ружья, которые хранятся на потерпевшей возле острова крушение яхте, а в перспективе — на более грозное оружие, раз уж события происходят во время Второй мировой войны, и есть вариант, что остров, если судить по современным географическим картам, исчезнет. Антиутопии ещё не встали на ступень, с которой можно описывать остров, стёртый с лица океана средствами медицины или искусства. Но только силой оружия.

[1] Марко Марчевский. Остров Тамбукту. Перевод с болгарского Фёдора Неманова. София. Свят. Страница 151-я.

[2] Здесь же, страница 159-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 162-я.