Archive for Декабрь, 2015

Мятеж

Понедельник, Декабрь 21st, 2015

Sonders. Tsru i mir iskusstvСписок мятежей, поднятых Центральным разведывательным управлением, впечатляет особенно, если учесть, что у этого предприятия беспрерывный цикл производства, и публика в большую его часть не посвящена. Известные мелочи: эта организация «руководила свержением премьер-министра Моссадыка в Иране в 1953-м, устранением правительства Арбенса в Гватемале в 1954-м, гибельной операцией в заливе Свиней в 1961-м, пресловутой программой «Феникс» во Вьетнаме. Она шпионила за десятками тысяч американцев, преследовала демократически избранных лидеров в других странах, планировала убийства, отрицала свою деятельность в Конгрессе и вдобавок ко всему подняло искусство лжи на новую высоту». [1] Но при этом «в холодной войне на культурном фронте существовала подлинная общность между управлением и нанятыми интеллектуалами», прежде всего левыми, «даже если последние не догадывались об этом». [2] А тот, кто догадывался, считал, что управление было не столько «реакционным и зловещим», как это могло представляться стороннему человеку, сколько «просвещённым и утончённым». [3] Парадокс связи между интеллектуалами и разведкой как будто разрешается раскрытием финансовой тайны, окутывавшей эту связь, однако главная причина её кроется в том, видимо, что Центральное разведывательное управление подняло всемирный культурный мятеж, сравнимый только с предшествовавшим ему коммунистическим движением, и не только одержало верх над своими противниками – прорусскими левыми и проевропейскими консерваторами, — но преобразовало повседневную культурную жизнь всех людей и интеллектуалов в частности, которые стали пониматься не как своевольные художники, а как дисциплинированные члены тайного консорциума. Центральное разведывательное управление утолило жажду интеллектуалов новой, на этот раз культурной революцией, и при этом поспело как раз к тому моменту, когда коммунистическая революция начинала выдыхаться. Революция делалась ради самой революции, для которой имел значение только сам факт существования культурного феномена, а его политической или философской направленностью без труда управляла критика: абстрактная живопись, например, приобретала, то характер коммунистический, то вдруг антикоммунистический. Среди участников мятежа выделялась «смешанная группа бывших радикалов и левых интеллектуалов, чья вера в марксизм и коммунизм оказалась подорвана свидетельствами о сталинском тоталитаризме», [4] который понимался «как искусственно прерванная революция духа, безрезультатный Ренессанс, ложная заря истории». [5] Однако подозрение, что их «разочарование сопровождалось готовностью примкнуть к новому консенсусу, утвердить новый порядок, восполнив израсходованные силы», не находит подтверждения. «Традиция радикального диссидентства, согласно которой интеллектуалы брали на себя исследование мифов, ставили под сомнение прерогативы учреждений и тревожили самодовольство властей, была прервана ради поддержки «американского проекта». Поощряемая и субсидируемая могущественными организациями, эта антикоммунистическая группа стала таким же «картельным сговором» в интеллектуальной жизни Запада, каким был коммунизм за несколько лет до этого (и включая зачастую тех же самых людей)». [6] Остались на месте революция, революционеры, формы, методы, социальная основа, а часто даже язык и конечно контрреволюция. Аутсайдеры ждут нового сговора.

[1] Фрэнсис Стонор Сондерс. Цру и мир искусств: культурный фронт холодной войны. Перевод Е.Логинова и А.Верченкова. Москва. Институт внешнеполитических исследований. Кучково поле. 2014. Страница 7-я.

[2] Здесь же.

[3] Артур Шлезингер, цитата. – Здесь же.

[4] Здесь же, страница 6-я.

[5] Артур Кёстлер, цитата. – Здесь же.

Холодная закуска

Воскресенье, Декабрь 20th, 2015

Sonders. Tsru i mir iskusstvВ 1950 году Государственный департамент сша направил официальную жалобу своим коллегам в Министерство иностранных дел Великобритании, в которой говорилось: «Ваш человек испортил наш Конгресс». [1] Человеком был историк Хью Тревор-Роупер, конгрессом – берлинский съезд Конгресса за свободу культуры, который был основным «инструментом культурного фронта холодной войны». [2] На съезде Хью Тревор-Роупер «ожидал и надеялся услышать западную точку зрения, которая будет выдвигаться и защищаться на основании того, что это лучшая и более надёжная альтернатива. Но вместо этого мы занимались обличениями. Всё это оставило очень негативное впечатление, как будто нам нечего было сказать, кроме как «Врежьте им!» [3] Смущало его и то, что «что всё говорилось точно таким же языком», которым пользовалась советская пропаганда. Он описывал заседания Конгресса как нечто, «сильно напоминающее сборище нацистов». [4] Однако люди, с которыми Хью Тревору-Роуперу пришлось сотрудничать, не были нацистами. Бертран Рассел, входивший в руководство Конгресса, в это время «был жестоким антикоммунистом» и требовал «пригрозить Сталину бомбой», но нет, даже он не был нацистом. Бенедетто Кроче «был политическим консерватором и монархистом …его произведения входили в список запрещённых книг Ватикана». Его почитали «в Италии в качестве красноречивого отца антифашистов». Карл Ясперс, «немецкий экзистенциалист, был безжалостным критиком Третьего рейха». Жак Маритен, «либеральный католический гуманист, был героем французского Сопротивления». Главное, однако, состояло в том, что «публичная критика Конгресса», которой подверг его Хью Тревор-Роупер, «оставила в наследство подозрения», связанные с происхождением денег, которыми Конгресс распоряжался, «и многие британские интеллектуалы не желали отождествлять себя с организацией, чьё реальное происхождение виделось им сомнительным». [5] Финансовая критика делала неустойчивой всю конструкцию предприятия, раз предполагалось, что его создают интеллектуалы собственными усилиями и за счёт собственных средств: «Не было ли здесь риска создать вместо свободы разновидность недосвободы (ur-freedom), когда люди думают, что действуют свободно, в то время как на самом деле они ограничены силами, над которыми не имеют контроля?» [6] Позднее Хью Тревор-Роупер стал автором журнала «Инкаунтер», который «никогда не покрывал расходы и работал в убыток; чтобы выбраться из долгов приходилось увеличивать тираж. Изданию была присуща интеллектуальность. И тесная связь с разведкой». А точнее, он был её «лучшим активом». [7] Имена людей, которые работали и публиковались в журнале были не менее звучными, чем имена почётных президентов Конгресса: Исайя Берлин, Владимир Набоков, Хорхе Луис Борхес, У.Х.Оден, Арнольд Тойнби, Герберт Рид. Однако, если все эти писатели широко и беспрепятственно издаются на русском языке, то книги Хью Тревора-Роупера в России, стране, которой он волей или неволей помогал, издавать запрещено. Холодная война закончилась, но некоторые блюда следует по-прежнему подавать холодными.

[1] Фрэнсис Стонор Сондерс. Цру и мир искусств: культурный фронт холодной войны. Перевод Е.Логинова и А.Верченкова. Москва. Институт внешнеполитических исследований. Кучково поле. 2014. Страница 75-я.

[2] Вероника Крашенинникова. Предисловие от издателей. – Здесь же, страница 3-я.

[3] Здесь же, страница 70-я.

[4] Здесь же, страница 81-я.

[5] Здесь же, страница 97-я.

[6] Здесь же, страница 8-я.

[7] Здесь же, страница 142-я.

И пришёл Спаситель

Воскресенье, Декабрь 20th, 2015

Sonders. Tsru i mir iskusstvНравственные высоты, которых достигли американцы, были не единственными в мире. «В сфере культуры», а значит и нравственности, «Советский Союз представлял настолько убедительные аргументы, что американский истеблишмент мучился неспособностью сформулировать контраргументы и предложить свою моральную и духовную силу». [1] Американцам вредила удалённость их вершин от остального мира и предрассудки, которые связывались с американской культурой, вроде идеологемы «Я получил своё, и пошёл ты, Джек!» Несмотря на это они начали «широкую кампанию пропагандистской войны, в которой пропаганда определялась как «любое организованное усилие или движение, направленное на распространение информации или конкретной доктрины посредством новостей, специальных аргументов или призывов, предназначенных для влияния на мысли и действия любой данной группы». [2] Немалая часть усилий шла на то, чтобы доказать отсутствие пропаганды и особенно участие в ней разведки, и это удалось: «Никем не оспариваемая, так и не обнаруженная в течение более чем 20 лет, американская разведка управляла изощрённым, надёжно обеспеченным культурным фронтом на Западе, ради Запада, под предлогом свободы выражения». [3] Несмотря на указание возможных доктрин и целевых групп, самое главное определение этой кампании – широкая. «В послевоенной Европе оставалось совсем немного писателей, поэтов, художников, историков, учёных и критиков, чьи имена не были бы связаны с этим тайным предприятием». [4] С понятием «широкая» легко соотносится представление об альтруизме американской пропагандистской кампании, которая стремилась поднять против коммунизма культуру во всех её видах, поскольку сам вид цветущей многообразной богатой культуры был лучшей пропагандой. «Миф об альтруизме» цру ничем не поколеблен. Художник получал своё место в кампании по праву своего таланта, однако без кампании он влачил бы жалкое существование в притонах какого-нибудь Танжера без славы, без денег, без посмертного читательского воздаяния. Вести такую работу было не просто, ведь борцов против культуры, хватает: тех, кто выбирался из подвалов, не обязательно ждали литавры. В альтруистскую кампанию, правда, был вложен кинжал «психологической войны», которая определялась как  «планомерное использование нацией пропаганды и действий, отличных от военных, которые сообщают идеи и информацию, предназначенные для влияния на мнения, позиции, эмоции и поведение населения других стран, с целью поддержки осуществления национальных задач». [5] Психологическое оружие – идеальное, в отличие от того оружия, которое уже удалось применить. После него остаются в сохранности не только материальные ценности, но люди, которые не только готовы работать на победителя, но с радостью потребляют товары, в том числе культурные, произведённые им. «Бесполезно отрицать эти определения. Они разбросаны по всей правительственной документации». [6] Огромные деньги, всеобщее участие, соответствие национальным интересам и тем не менее кажется, что всё держалось на волоске. Им просто повезло. Они могли проиграть, если бы не рок-н-ролл.

[1] Вероника Крашенинникова. Предисловие от издателей. – Фрэнсис Стонор Сондерс. Цру и мир искусств: культурный фронт холодной войны. Перевод Е.Логинова и А.Верченкова. Москва. Институт внешнеполитических исследований. Кучково поле. 2014. Страница 3-я.

[2] Фрэнсис Стонор Сондерс, страницы 7-я и 8-я.

[3] Здесь же, страница 6-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 8-я.

[6] Здесь же.

Оранжевое настроение

Суббота, Декабрь 19th, 2015

Jurij Korol'kov. Kiu ku mitsuНравственное превосходство важнейший ресурс. Ради него можно пожертвовать многим. Президент Рузвельт, когда уже было ясно, что нападение японцев состоится, а именно 7 декабря 1941 года, «распорядился не звать его к телефону. Он не хочет нарушать свой воскресный отдых. Пусть события развиваются сами по себе. Президент занялся своим любим делом – начал разбирать коллекцию почтовых марок. Президент был заядлым филателистом». [1] Всё ради введения в заблуждение возможного недоброжелательного наблюдателя, не только современника, но и историка. Начальник генерального штаба совершал «утреннюю конную прогулку». Начальнику военной разведки пришлось приложить усилия, чтобы заставить его приехать в штаб. Как человек, который имеет в виду высшую цель, Vladimir Maliavin. Tainyi kanon Kitaiaон твердил, что «действующий флот предупреждать незачем». [2] Президент играл роль дольше всех. Когда ему сообщили о нападении японцев, он воскликнул: «Не может быть!» [3] Историки слышат это восклицание до сих пор. Оно вредит его политической репутации, но ни в коем случае не вредит его стране. Возможно, он следовал примеру советского руководства, которое за полгода до этого тоже ждало ничем не спровоцированного нападения и также не могло поверить в него в течение часов и даже дней, теряя в репутации. Нравственное превосходство – древнее снадобье, известное, например, под именем одухотворённости во всех её видах: «одухотворённость, дающая власть над временем. …одухотворённость, дающая власть над пространством. …одухотворённость, дающая власть над путями передвижения. …одухотворённость, дающая власть над импульсом боевых действий. Войско должно действовать только если обеспечена одухотворённость. План можно осуществить, только если обеспечена одухотворённость». [4]  И в русском и в американском случае полученный нравственный кредит был так велик, что его можно было тратить в течение полувека, править миром, совершать неспровоцированные агрессии, а то и вообще пускать на мелочи, и до конца не потратить. И тратиться русские и американцы начали почти одновременно. Ожидание японского нападения было «оранжевой тайной», такой же глубокой, «как тайна атомной бомбы. Секретную переписку о новом оружии вели только на бумаге оранжевого цвета, чтобы эти документы можно было отличить в кипах бумаг, представляемых на рассмотрение президенту». [5] 6 августа 1945 года «американский самолёт сбросил атомную бомбу над городом Хиросима – важнейшей базой сухопутных войск в Японии. Сброшенная бомба обладает мощью, равной двадцати тысячам тонн тринитротолуола. Нанесённый удар даёт нам невиданную в истории мощь». [6] Американцы сбросили бомбы на свои собственные нравственные высоты. И те выдержали этот удар. Немного просели. Русские в это же время напали на Японию, которая, если даже не судить по меркам Второй мировой войны, ничего им не сделала. Их высоты тоже выдержали. Чуть-чуть поблёкли.

[1] Юрий Корольков. Кио ку мицу! Роман-хроника. Москва. Издательство досааф ссср. 1988. Страницы 580-я и 581-я.

[2] Здесь же, страница 580-я.

[3] Здесь же, страница 581-я.

[4] Цзе Сюань. Военный канон Китая в ста главах. — Тайный канон Китая: Гуй Гу-цзы. 36 стратегем. 100 глав военного канона. Перевод, составление и исследование Владимира Малявина. Москва. Рипол классик. 2015. Страница 141-я.

[5] Юрий Корольков, страница 574-я.

[6] Гарри Трумэн, цитата. — Здесь же, страница 646-я.

Начинайте нисхождение с горы Ниитака

Пятница, Декабрь 18th, 2015

Jurij Korol'kov. Kiu ku mitsuВ борьбе с нацизмом русские потеряли не только людей, но исконные знаки и символы. Американская разведчица Агнесс Смедли хотела быть валькирией для русских лётчиков-добровольцев, воевавших на стороне Китая. Она так описывает их прощание с погибшим товарищем: «Если бы ты видел их лица… Суровые, застывшие, словно высеченные из гранита …А в глазах такая суровая решимость. …Вы помните …чудесную легенду о валькириях, о женщинах духах, витающих над полем боя, чтобы сохранить память о погибших героях и унести их в Валгаллу славы?» [1] Сближение северной европейской мифологии и русских совсем не случайно. Борис Шергин говорит о Гусиной белой Земле, где «вкушают покой души добрых и храбрых». [2] Однако сближение это было возможно Boris Shergin. Zapechatlennaya slavaтолько в годы, когда Вторая мировая война ещё не началась. Далее пути русских и валькирий разошлись. Но для Рихарда Зорге оно значило куда больше, чем изысканное выражение симпатии. Оно означало, что среди американцев существовало ещё одно мнение, кроме того, которое он считал для них общим — «Соединённые Штаты предпочитают северное направление японской агрессии – в сторону Советской России». [3] У этого направления, однако, осуществись оно на деле, был один серьёзный недостаток – оно не могло принести славы. Не было ничего достойного в том, чтобы подталкивать агрессора к нападению на страну, которая уже вступила в смертельную схватку с другим врагом. Начинать войну надо с моральных высот. Поэтому «мы не можем начинать первыми. Моральный перевес должен быть на нашей стороне. …мы стоим, господа, перед деликатной проблемой – вести дипломатические дела так, чтобы Япония оказалась неправой, чтобы она первая совершила дурное – сделала бы первый открытый шаг». [4] Моральное превосходство позволит решить множество относительно лёгких задач, например, позволит без особых споров принять военный бюджет, но, главное, придаст народу силу, которой у него не будет, если он начнёт первым. «Проблема сводится к тому, как нам сманеврировать, чтобы заставить Японию сделать первый выстрел и в то же время не допустить большой опасности для нас самих…» [5] Проблему в полной мере решить не удалось — первым ударом японцы нанесли своему противнику тяжёлое поражение. Его, однако, не сравнить с теми потерями, на которые пошли русские, добиваясь нравственного превосходства над немцами. Зато американское стремление «дразнить тигра» до тех пор, пока он не выйдет из пещеры, совпало со стремлением русских не дразнить его. Варяжская аналогия Агнесс Смедли указывала на эту политику задолго до того, как японские лётчики получили кодовый сигнал об атаке Пёрл-Харбора: «Начинайте восхождение на гору Ниитака». [6] Мало кто знал, что речь идёт о высотах морали, с которых навстречу японцам, во всём сиянии славы, начинают спускаться их нравственные противники.

[1] Юрий Корольков. Кио ку мицу! Роман-хроника. Москва. Издательство досааф ссср. 1988. Страница 367-я.

[2] Борис Шергин. Запечатленная слава: поморские были и сказания. Москва. Советский писатель. 1983. Страница 261-я.

[3] Юрий Корольков, страница 368-я.

[4] Франклин Делано Рузвельт, цитата. – Здесь же, страница 573-я.

[5] Здесь же, страница 574-я.

[6] Здесь же, страница 587-я.

Задание выполнено

Среда, Декабрь 16th, 2015

Jurij Korol'kov. Kiu ku mitsuУ народов есть инстинкт. Инстинкт японцев называется «божественным предназначением», инстинкт немцев – расовым инстинктом. Народ с одним только инстинктом – ящер, но таких народов не бывает. Инстинктом управлять не сложно при наличии ресурсов – ящер идёт туда, где видит добычу. Но с инстинктом ничего нельзя поделать, пока жив народ. У народов есть ум. И это не обязательно правительство. Ум ящеру нужен для того, чтобы обеспечить инстинкт планами, и сам он план. С умом народа можно многое поделать, поскольку ум взаимодействует с умами других народов, в какой-то степени содержит их в себе. Ум народа можно инфицировать, но не обязательно повредить его — оздоровить, помочь ему найти верный план для инстинктов. Рихард Зорге говорил о своей работе: «Конечно, я вовсе не думаю, что мирные отношения между Японией и ссср были сохранены на долгие годы именно благодаря деятельности нашей группы, но остаётся фактом, что она способствовала этому. Именно эта идеологическая основа отличает нас от тех, кого обычно называют «шпионами». [1] Группа Зорге была умственной инфекцией. А это означает, поскольку разведчики не занимались только сбором информации, но влияли на решения японского ума, их деятельность была известна этому уму, и он её до поры принимал как необходимую. Более того, об этой деятельности знали умы немецкие, английские и британские. Рихарду Зорге не раз задавали вопрос «не русский ли он», но так, что не оставалось сомнений в том, знает ли задающий вопрос ответ на него. Рихард Зорге прямо признавался, что он русский: например, он фактически сказал об этом 22 июня 1941 года, немецким знакомым. Непосвящённые принимали его признания за выходку. Поскольку абсолютный мир недостижим, задачей Рихарда Зорге и его товарищей было не исправить, но направить божественный инстинкт на юг, убеждая его в том, что лакомые куски лежат там, а на севере — только несъедобный Дальний Восток и Сибирь, при том, что немцы убеждали его в обратном: «Продвижение Японии к Южным морям имеет, конечно, громадное значение, но, учитывая неполную готовность к такой операции, вы», японцы, «могли бы пока решить русский вопрос… После быстрого краха России Япония обеспечит свой тыл и тогда совершенно свободно двинется на юг». [2] Японцы, однако, обставили своё участие трудновыполнимыми условиями – «Япония вступит в войну, если будет взята Москва» [3] — а затем «при сохранении враждебного нейтралитета» и вовсе отказалась от движения на север. С точки зрения Рихарда Зорге «миссия в Японии выполнена»: «Войны между Японией и ссср удалось избежать. Верните нас в Москву или направьте в Германию. Я хотел бы стать рядовым солдатом, чтобы сражаться за своё отечество – Советский Союз, или продолжать свою разведывательную деятельность в фашистской Германии». [4] К этому выводу пришёл и японский ум. И возможно, не только он ещё. Задание выполнено.

[1] Юрий Корольков. Кио ку мицу! Роман-хроника. Москва. Издательство досааф ссср. 1988. Страница 536-я.

[2] Иоахим фон Риббентроп, цитата. – Здесь же.

[3] Здесь же, страница 537-я.

[4] Здесь же, страница 555-я.

Человек среди камней

Вторник, Декабрь 15th, 2015

Jurij Korol'kov. Kiu ku mitsuФигура китайского резчика, размягчающего бамбук, чтобы по мягкой древесине нанести рисунок, указывает на вход. Рисунок нужно нанести быстро, потому что бамбук, затвердев, становится твёрдым как кость. Кость – скорее, камень, чем дерево. Русские глиняные игрушки – хохлома, вятка, палех, а также японские нэцкэ, — знаки. Пространство игры — тело Будды, гигантского каменного изваяния. Русские проникают в него и сквозь него приближаются к святыням богини Аматэрасу. Сад камней в Киото — переход к заключительной части сюжета. Хотя «в каждый свой приезд» в Киото Рихард Зорге «готов был часами созерцать это чудо, сотворённое древними японскими художниками», упоминается только однажды. «Это неповторимое зрелище. За высокой стеной – большая, как теннисный корт, площадка, ровно Zavadskaya. Mi Fuзасыпанная мелкой галькой. Через весь сад тянутся ровные, едва заметные бороздки, оставленные граблями. А посредине, в классическом совершенстве, — пять камней, пять островков в сером океане гальки. Удивительное чувство гармонии подсказало художникам это единственное решение, этот внутренний ритм каменного сада. Здесь, как на море, можно без конца смотреть, забывая обо всём». [1] Сад камней – указывает на нисходящую ветвь сюжета, хотя не объясняется почему. В целом сюжет ограничен двумя камнями: памятником неизвестному эпидемиологу, имя которого не пришло время назвать и памятником разведчику, имя которого теперь известно – Рихард Зорге. Государственный прокурор Японии был немало удивлён, когда в сопровождении агентов кемпейтай, вошёл в комнату Зорге: «это была комната учёного. Прокурор ни у кого не видел в доме так много книг», [2] среди которых находилась коллекция восточной пластики, которую хозяин библиотеки тщательно собирал. Чэнь Цзижу описывает «наиболее благоприятные условия для восприятия живописи», которые, видимо, можно приложить к должному восприятию скульптуры: «Группа знатоков, превосходный дом, чистый стол, чистая красота луны, ваза с цветами, время сбора чая, побеги бамбуков и апельсиновых деревьев, жить окружённым свитками пейзажей, хозяин дома пусть не будет строг, смахивать пыль и просушивать картины, быть безучастным к миру, быть окружённым редкими камнями, треножниками и вазами, пробуждаться от сна, выздоравливать от болезни, развертывать медленно свитки и свертывать их без поспешности». [3] Каждое из условий, предложенных Чэнь Цзижу, соответствует истории Рихарда Зорге как буквально, если, конечно, помнить, что «быть безучастным к миру» — это значит иметь высшую цель, так и по сути: «Чтобы воспринять произведение искусства, проникнуть в его сущность и питаться этой чудесной сущностью, надо иметь радостный, лёгкий дух. Мудрый ненавидит тяжесть, так же как он страшится вульгарности. Его дух крылат. И острова бессмертных доступны лишь тем, кто умеет летать». [4] Рихард Зорге, подобно Ми Фу, нашёл «искусство высшей игры» среди людей «административной элиты», случаем объединённых в Павильоне орхидей. [5] Камни указывают на то, что игра идёт.

[1] Юрий Корольков. Кио ку мицу! Роман-хроника. Москва. Издательство досааф ссср. 1988. Страница 534-я.

[2] Здесь же, страница 563-я.

[3] Чэнь Цзижу. «Добродетельные развлечения», цитата. — Евгения Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1983. Страница 157-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страницы 157-я и 158-я.

В отказе

Понедельник, Декабрь 14th, 2015

Sonders. Tsru i mir iskusstvВ середине прошлого века в Америке «интеллект» стал «ассоциироваться» «с силой, как никогда раньше в истории, и воспринимался отныне «как разновидность власти». [1] Такому состоянию умов предшествовала короткая, но жестокая эволюция, едва ли не революция. «Интеллектуальная жизнь в Нью-Йорке в 1930-х годов была связана главным образом с событиями, происходившими в Москве, и для отражения её проблем служил журнал «Партизан Ревью»… который создал сложный язык для выражения марксистских идей. Однако события 1939-1940 годов» — и прежде всего «подписание советско-германского пакта» — «разрушили его принципы». «После этого журнал …начал создавать контрязык для выражения антисталинистских идей и пересмотра радикализма в некоммунистическом контексте». [2] Kornei Chukovskij Zhivoi kak zhizn'Интеллектуалы, «искавшие что-либо взамен историческим абсолютам, которые никоим образом не оправдали их ожидания, нашли ответ в Америке, а точнее, в американизме». В ответ, «подобно тому, как интеллигенция связывала себя с Америкой, так и Америка посмотрела на неё в новом свете». [3] «Самая весёлая часть Советского Союза», как называли Нью-Йорк в 30-х годах, превратилась в самую весёлую часть Соединённых штатов. Те, кто не согласился пройти по этому пути, «потеряли вкус к классовой борьбе», и начали превращаться «из отказников в «самодовольных обывателей». [4] Между тем, но примерно в эти годы русская интеллигенция, которая на взгляд стороннего наблюдателя несомненно была властью, а для интеллектуально ориентированных людей, например, для учащейся молодёжи она часто была властью единственной, так и не признала себя таковой. И значит, не признала страну. Однако, и это отличает её от американских интеллектуалов, народ признавал её властью без каких-либо условий, не в ответ на то, что она признает страну, а только по причине её силы. Корней Иванович Чуковский, который обладал интеллектуальной силой, знал, что надо делать, как надо делать и кто должен делать – всё, конечно, в отношении языка, — и видел, что его понимают как власть и принимают как представителя её, многократно от неё отрекается. Способы его отречения многообразны, ведь народ при каждом удобном случае уличал его, от сложно устроенной публицистики, которая позволяет обращаться к нему только через посредство двойника, до ясно выраженного твёрдого «нет». Формы языковой власти при этом вторят проявлениям власти политической: публичный разнос – неправильно говорите, не те слова употребляете; недовольство поздравительным адресом – использовали не те, приличествующие мне, словесные формулы; унижение – в таком-то городе, на такой-то улице есть такая-то школа, в которой учатся дети, употребляющие неправильные слова – «несчастные дети», [5] – а кроме этого, умение поставить на место людей, которые пытаются говорить «культурно»,  и перевод стрелок на канцелярию — всё используется. Властвует, но ответственности на себя не принимает. Видимо, поэтому, когда русская интеллигенция исчезла, никто не заплакал.

[1] Фрэнсис Стонор Сондерс. Цру и мир искусств: культурный фронт холодной войны. Перевод Е. Логинова и А.Верченкова. Москва. Институт внешнеполитических исследований и инициатив. Кучково поле. 2014. Страница 139-я.

[2] Здесь же, страница 138-я.

[3] Здесь же, страница 139-я.

[4] Здесь же.

[5] Корней Чуковский. Живой как жизнь: о русском языке. Москва. Время. 2014. Страница 158-я.

Дар

Воскресенье, Декабрь 13th, 2015

Kornei Chukovskij Zhivoi kak zhizn'Корней Иванович Чуковский дразнится. Но делает это от имени воображаемого некто, склонного оглуплять собеседника, огрублять предмет разговора и упрощать самого себя. Понятно, что он рискует, давая неизвестному своё имя, но, впрочем, не слишком, поскольку имя таково, что вынесет любую роль. Тем не менее, некто, будь он собирательным лицом или знаменитым писателем, высказывается, высказывание известно и важно для нас. Высказывание таково: государство – источник языка и культуры. Проявляется это в движении лексики, которую К.И. Чуковский называет канцеляритом, который представляет собой язык делопроизводства, язык устной и письменной публицистики, а также научной терминологии. Лексика зарождается в неких канцеляриях, то есть в государственных учреждениях, и оттуда через канцеляристов и газеты проникает в устную и письменную речь. Люди при этом прекрасно понимают, откуда взялась эта лексика, считают её проявлением высокой культуры, вообще ценят её. Здесь, «в штампованном жаргоне казённых бумаг», «по убеждению подобных людей, главный, неотъемлемый признак учёности». [1] «Нужно ли говорить, что все такие обороты порождены роковым заблуждением, основанным на уверенности невежд, будто научный язык есть непременно язык канцелярий». [2] Более того, «учёный, пишущий ясным, простым языком, кажется им» — невеждам, очевидно, — плоховатым учёным. И писатель, гнушающийся официальными трафаретами речи, представляется им плоховатым писателем». [3] Между тем, примеры, которые приводит писатель, свидетельствуют не о трафаретности русского языка, то есть о его неспособности описывать движение жизни, но, напротив, о том, что он чутко чувствует это движение. «Мыломоющие средства», которые позднее превратились в «бытовую химию», указывают на появление других моющих средств, кроме мыла, а «хлебобулочные изделия» кроме хлеба — на торты и макароны, кроме хлеба. Какими бы «суконными» не казались эти словосочетания писателю, они точные. Получая письма от своих юных читателей, писатель видит, что они «добросердечные», но, «увы», в них встречаются такие недетские фразы как «желаем вам новых достижений в труде», «желаем вам творческих удач и успехов». [4] Однако, если бы язык этих писем был на самом деле трафаретным и не передавал детских чувств, то писатель не смог бы знать, что они «добросердечные». Язык этих писем тоже точен. И пока он будет точен, он не станет трафаретным. Умение говорить в двух по крайней мере стилях, также свидетельствует о здоровье языка, коли говорящие различают, где можно на них говорить, а где нет: «Талантливый и остроумный человек, разговор которого в обыденной жизни был полон едкого и веселого юмора», едва взойдя на трибуну начинал «канитель»: — Что мы имеем на сегодняшний день в смысле дальнейшего развития товарной линии производства молочной продукции и ликвидирования её отставания по плану надоев молоко?» [5] Безупречный язык. Точный не только по существу, но и по распределению ролей – профессионал говорит с профессионалами. Человек принял язык от государства.

[1] Корней Чуковский. Живой как жизнь: о русском языке. Москва. Время. 2014. Страница 154-я.

[2] Здесь же, страница 155-я.

[3] Здесь же, страница 154-я.

[4] Здесь же, страница 158-я.

[5] Константин Паустовский, цитата. — Здесь же, страница 157-я.

Зелёный массив слов

Воскресенье, Декабрь 13th, 2015

Lev Kopelev. Raisa Orlova. My zhili v MoskveКорней Иванович Чуковский «на людях» «казался весёлым, насмешливым, озорным». «Однако тот, кто оставался с ним наедине, видел другого Чуковского – серьёзного, печального. Но только наедине. Стоило войти третьему, он мгновенно менялся». [1] И так, видимо, то и дело меняясь, «прожил несколько жизней», [2] или, точнее, сыграл: «его не переиграешь! С кем я связался!?» — говорил Ираклий Луарсабович Андроников. В одной игре, однако, он казался человеком «высокомерным и речь его нарочитой, искусственной, будто он разыгрывал, поддразнивал слушателей». [3] Дразнить не так уж просто. Для нарочитой игры необходимо отвлечься от собеседника, от предмета разговора и от самого себя в пользу простых, пусть неверных, но раздражающих ум и чувства положений. «Та женщина», пишет он, Kornei Chukovskij Zhivoi kak zhizn'«которая в разговоре со мною называла зелёным массивом милые её сердцу лес, несомненно считала, что этак «гораздо культурнее». Ей, я уверен, чудилось, что, употребив это ведомственное слово, она выкажет себя перед своим собеседником в наиболее благоприятном и выгодном свете. Дома, в семейном кругу, она, несомненно, говорит по-человечески: роща, перелесок, осинник, дубняк, березняк, но чудесные эти слова кажутся ей слишком деревенскими, и вот в разговоре с «культурным» городским человеком она изгоняет их из своего лексикона, предпочитая им «зелёный массив». [4] Корней Иванович позволяет себе «лексикон» вместо «словаря», но мы отчего-то не смеем обвинить его в том, что он стремится показаться нам человеком культурным, хотя наверняка в кругу друзей он пользовался одним русским «словарём». Открываясь в своём двоеречии, он ставит себя на уровне простой деревенской женщины, тоже использующей двоеречие, сам себя упрощает, но дальше отказывает ей даже в этой простоте, требуя, чтобы она говорила с ним не как с «культурным» только человеком, а словно с близким родственником. Корней Иванович не позволял себе говорить с другими так, словно он говорит с близкими, даже с двумя собеседниками он говорит иначе, чем с одним. А следовательно, он пользовался большим количеством русских языков, чем даже два. Тем временем собеседнице выходить за пределы предписанного ей воображением писателя языка не должно, а с тем за пределы поведения и общественного положения тоже. Используя выражение «зелёный массив», она стремится выглядеть более культурной не только используя словарь, но и свою выдающуюся способность суждения, ведь «зелёный массив», о котором она говорит, наверняка не соответствует ни одному из перечисленных здесь синонимов леса. Ведь зелёный массив – это не обязательно лес. Культурный человек должен обратить внимание на её способность точно называть предметы. Не замечает. Главное упрощение состоит в том, что ситуация рассматривается писателем как исключительно словарная, а не человеческая, хотя культурный человек был в шляпе, а женщина произнося злополучные слова, усмехнулась. Усмешка простой деревенской женщины рушит игру культурного человека. Не видеть. Дразнить.

[1] Лев Копелев. Раиса Орлова. Мы жили в Москве. 1956-1980. Москва. Книга. 1990. Страница 312-я.

[2] Здесь же, страница 306-я.

[3] Здесь же, страница 304-я.

[4] Корней Чуковский. Живой как жизнь: о русском языке. Москва. Время. 2014. Страница 153-я.