Archive for Декабрь, 2015

Рыба-кит

Четверг, Декабрь 31st, 2015

Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. IОбщее райское правило: в рай легче попасть, чем из него вырваться. Тур Хейердал несмотря то, что он хотел бы остаться в раю навсегда, принимает меры предосторожности – берёт в рай жену. Попавший в рай, «как и многие приехавшие на Таити, скоро утонет в море туземцев. С каждым днём он будет замечать, что старая жизнь удаляется от него, пока совсем не поддастся влиянию туземцев и не решит остаться на Таити навсегда», а если он женится там, то это будет означать, что он «сжёг все мосты». [1] На счастье Тура Хейердала он не был первым европейцем ни на Таити, ни на Фату-Хива: предшественники обустроили острова таким образом, что снабдили их механизмами выталкивания – инфекционными заболеваниями, этническими конфликтами и религиозными трениями. Жители Фату-Хивы приняли католичество, а Тур Хейердал был протестантом. Священник назвал его еретиком, которым «нельзя помогать, зато их можно обманывать. Нет никакого греха в том, чтобы лгать людям, которые придерживаются неправильной веры. И если кто-то всё же будет вынужден им что-то продать, нужно не стесняться просить самую высокую цену». [2] Священник стремился лишь защитить своих прихожан, поскольку они не знали цены вещам и готовы были за бусы работать на белых и отдавать драгоценности. Тур Хейердал за сущие медяки, которые для туземца были состоянием, купил на островах резной ружейный приклад работы Поля Гогена. Не следовало открывать перед пришельцами душу. Для священника не было сомнения в том, что Тур Хейердал — исследователь, который для построения карьеры мог использовать жизнь живых, на самом деле существующих людей, публиковать их изображения и описывать их в самом худшем из возможных способов описания – научном, да ещё и в страшной терминологии тридцатых годов. Кроме того, европейцы создали механизм полной пищевой зависимости островитян от промышленного производства – легче было купить французскую булку в пекарне, чем сорвать плод хлебного дерева, свободно растущего в лесу, и запечь его. Но, когда шхуна с продовольствием опоздала на несколько недель, на острове, который до прихода европейцев кормил в пятьдесят раз большее население, начался голод. Тур Хйердал столкнулся с пищевой конкуренцией, которую он, находясь в европейском сознании, понимал как воровство, ведь он заплатил за участок рая, на котором жил. Механизм изгнания, конечно, не мог работать так прямолинейно против интеллектуала, и принял форму открытия нового пути или вообще пути, коли прежний был путём неверным. Тур Хейердал нашёл наскальное изображение рыбы, а скорее, кита с детёнышем, и понял, что хочет заниматься не зоологией, а антропологией. Для местных жителей рыба тоже была открытием, следовательно, её создали не их предки, а, конструирует Тур Хейердал, потомки «древних викингов, этих лучших в мире мореплавателей». [3] Рай открылся. Для бегства из него теперь нужны только технические средства.

[1] Рагнар Квам. Тур Хейердал. Биография. Часть I. Человек и Океан. Перевод С.Карпушина и С.Машкова. Москва. Весь мир. 2008. Страницы 108-я и 109-я.

[2] Здесь же, страница142-я.

[3] Здесь же, страница 129-я.

Живым

Понедельник, Декабрь 28th, 2015

Zavadskaya. Mi FuКогда «душа художника деперсонализируется и, растворяясь в феноменальном, способствует спонтанной самореализации вселенной», [1] мы предполагаем, что в этот момент душой художника для самореализации может воспользоваться Вселенная, а не, например, соседи, хотя художник оставляет свою душу без присмотра. «Аналогичную мысль выразил Ст. Малларме: «Надо знать, что я теперь имперсонален и более не Стефан, которого ты знал, но способность, которой обладает духовная вселенная, себя видеть и развиваться сквозь то, что было мной». [2] Убеждённость заимствованную у китайских художников, что человеком как безличной способностью могут пользоваться только духовные силы, художники девятнадцатого века распространили по всему свету. Между тем Ми Jurij Korol'kov. Kiu ku mitsuФу, хотя деперсонализировался без труда, но только в определённых условиях – в кабинетах уединения и размышления под присмотром учителей и близких людей, которым он мог доверять. «Ми Фу достаточно развернуть в обществе друга свиток живописи или каллиграфии, чтобы убежать от повседневной жизни, проникнуть через узкую дверь, которая ведёт к запредельному, всегда пребывающему подле нас». [3] В эту минуту с ним друг. «Кто его видел таким мирным и ясным», — а многие его видели таким? – «восклицал: «Он как осенняя вода, ясная и неподвижная, чистая, совсем без движения, ей ничего не мешает. Когда говорят о каком-нибудь человеке, таком, как этот, его принимают за дао-человека или ещё за человека, которому ничего не остаётся делать… Пустой, он есть чистая действенность, отрешённый, он чудесен». [4] Друг останавливался перед этой пустотой, ограниченный своей личностью, то есть моральными обязательствами, или незнанием техники, так же поступал бы учитель, а когда Ми Фу удавалось стать чистой действенностью прямо на улице, на помощь приходило государство, оберегая и остерегая его и зрителей. Поэтому «духовная жизнь Ми Фу шла «поверх барьеров» суетного бытия, в искусстве своём» воплощая лишь то, «о чём поёт ветер». [5] Существовали не только вещественные условия для деперсонализации, но общий уклад жизни способствовал ей. Искусство и жизнь Ми Фу стали «высшим знаком подлинности» для следующих поколений художников, а, следовательно, знаком подлинности стала его эпоха. Другими словами, чтобы обрести чистую действенность, необходимо «быть живым, и только живым, и только – до конца», по слову поэта. Живое сознавалось Ми Фу как путь (дао), как ощущение себя странником, пребывающим в вечном становлении и поиске, каждый день этого пути – прекрасный и неожиданный дар». [6] Сын одного из лётчиков самолёта, наводившего бомбардировщик с атомной бомбой  на Хиросиму, на вопрос отца, вернувшегося домой после войны, «кем ты хочешь быть?» ответил: «Живым…» [7] Вряд ли мальчик имел в виду быть живым как протоплазма. Видимо, он хотел быть таким же живым как Ми Фу. Живым, через которого протекает Вселенная. Иначе незачем было сбрасывать эту бомбу, папа.

[1] Евгения Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. 1983. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». Страница 158-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 159-я.

[6] Здесь же.

[7] Юрий Корольков. Кио ку мицу! Роман-хроника. Москва. Издательство досааф ссср. 1988. Страница 674-я.

Война-объявление

Воскресенье, Декабрь 27th, 2015

Jurij Korol'kov. Kiu ku mitsu«Историки подсчитали», — уверял своих соратников Франклин Делано Рузвельт, — «что за два минувших века на земле было около ста двадцати войн и только в десяти случаях им предшествовало официальное объявление войны». [1] Для того чтобы не портить статистику, американцы сделали так, чтобы японский меморандум, заявлявший о «невозможности прийти к соглашению путём переговоров», [2] был получен после начала военных действий, хотя содержание его уже было известно из радиоперехвата. Благодаря объявлению войны, нападающая сторона получает моральное оправдание, но японцы, не получив его, были выставлены своими противниками чистыми ничем не замутнёнными агрессорами. Холодная война, затеянная людьми, которые понимали моральное значение
Sonders. Tsru i mir iskusstvобъявления войны, не просто была объявлена, но объявлена много раз и во многом состояла из этих объявлений. В марте 1947 года холодную войну, ещё не получившую своего названия, объявил Гарри Трумэн: «В настоящий момент мировой истории каждая нация должна сделать выбор между двумя альтернативными путями». Правда, «выбор нечасто бывает свободным», а значит, выбора у наций нет. «Один путь основан на воле большинства… Второй… на воле меньшинства, силой навязавшего себя большинству. Оно полагается на террор и угнетение, контроль прессы и радио, фиктивные выборы и подавление личной свободы». Мы, разумеется, «должны помочь свободным людям осуществить их собственное предназначение на их собственном пути», [3] создав ещё большее большинство, чем у них есть. Эти слова были ясны: «Политики почувствовали, что «открылась новая глава всемирной истории, и они были удостоены чести стать участниками грандиозных событий, какие редко случаются даже на протяжении долгой жизни великой нации». [4] Три месяца спустя объявление повторилось в речи по случаю получения им почётной учёной степени Джорджа Маршалла: «Там повсеместная нестабильность. Там готовятся планы по изменению известного нам облика Европы, изменению, противоречащему интересам свободного человечества и свободной цивилизации». Если оставить Европу без «финансового кредитования и широкомасштабной материальной помощи», то «историческая основа западной цивилизации …примет новую форму, подобную той тирании, которую мы уничтожили в Германии». [5] Три человека, получавшие почётные степени вместе с Маршаллом, который символизировал финансовый фронт холодной войны, почётные степени получали Роберт Оппенгеймер – атомная бомба, Омар Брэдли – вооружённые силы, Т.С.Элиот – поэзия. Холодная война будет вестись всеми наличными средствами. Тому, кто это не понимал, стало понятно. На уровне менее общем, чем изысканная поэзия, люди готовились «осуществить одну из самых амбициозных секретных операций холодной войны: привлечение западной интеллигенции» — да что там, и восточной тоже, — «к воплощению американских намерений». [6] План Маршалла обещал такой уровень поддержки этому начинанию, при котором сердце интеллигенции можно было заранее заложить в Бэнк оф Америка. Но эта уверенность тоже была частью войны.

[1] Юрий Корольков. Кио ку мицу! Роман-хроника. Москва. Издательство досааф ссср. 1988. Страница 574-я.

[2] Здесь же, страница 580-я.

[3] Фрэнсис Стонор Сондерс. Цру и мир искусств: культурный фронт холодной войны. Перевод Е.Логинова и А.Верченкова. Москва. Институт внешнеполитических исследований. Кучково поле. 2014. Страница 25-я.

[4] Здесь же, страница 26-я.

[5] Здесь же, страница 25-я.

[6] Здесь же, страница 30-я.

Мальчики против заговоров

Суббота, Декабрь 26th, 2015

Kirill Dombrovskij. Ostrov neopytnyh fizikovКриптокризис – основной возрастной кризис русских молодых людей прошлого века, поскольку их воспитывали в представлениях о том, что мир открыт, объясним, прозрачен и в силу этого человечен, — отгадка, если существовала загадка, была делом времени, — но мир таковым не был. Мир был закрыт. Военная тайна, закрытые границы, секретные города, государственный интерес, политические решения, тайна творчества, сексуальные отношения – были частями одной большой закрытости. Что-то открывалось, завеса где-то могла упасть, но мир не переставал быть закрытым в целом. Криптокризис, однако, вызывался не существованием тайны как таковой, а неравенством по отношению к ней, хотя общество заявляло о равенстве, — существовали люди, которые знали тайну, — но в конце концов разрешался примирением вплоть до полного смирения —  «меньше знаешь – лучше спишь» — и дальше: не знать и этого. Хотя люди с тайной так и не стали положительными героями. Воспитание заключалось не только в том, чтобы дать представление об отсутствии и преодолимости тайны, но и в том, чтобы не создавать её, чтобы жить и мыслить открыто, без заговоров любого рода. Подростки, которые получали в первой половине шестидесятых годов для испытаний школьный кибернетический трансформатор – прибор, способный изменять свойства материи и времени, без труда преодолевала не только физические, но политические границы, а там и культурные препятствия, переносясь из Советского Союза в Норвегию, а оттуда в Океанию. Кибернетический трансформатор символизировал открытый мир, хотя его свойства позволяли пользоваться им в заговорщицких целях. Ограничителем выступала мораль. В музее «Кон-Тики» испытатели кибернетического трансформатора собирались похитить плот, на котором Тур Хейердал совершил своё знаменитое путешествие. Но вид с восторгом разглядывающих плот норвежских сверстников, для которых Тур Хейердал это то же самое, что для нас Юрий Гагарин, заставляет русских мальчишек отказаться от заговора: «Вы только подумайте, что случится, когда завтра сюда придут посетители и увидят, что плота нет! – Действительно, получается нехорошо… Конечно, всем очень хотелось поплавать хоть немножко на «Кон-Тики», но все понимали, что от этого надо отказаться». [1] Испытателей выручил Кнут Хаугланд, смотритель музея и радист в команде «Кон-Тики», который разрешил забрать плот с тем, чтобы завтра вечером он был на месте. Мальчики несколько раз спрашивают разрешения радиста, хотя так и не уверяются в том, что он говорит серьёзно: «Может быть, Хаугланд видел во всём этом происшествии только розыгрыш и его забавляла такая словесная игра с ребятами – кто кого пересерьезнит? А может быть, он и в самом деле поверил тому, что кибернетический трансформатор может переносить людей куда угодно. Это мог бы сказать только Хаугланд». [2] В мире, в котором всё ясно, должны быть ясны слова. Хаугланд перестал смеяться только тогда, когда плот исчез — вернулся в Океанию. Поплыл к острову Неопытных физиков, расположенному рядом с островом Неопытных физиков-ядерщиков. Но вдали от острова Неопытных ракетостроителей. И совсем далеко от острова Неопытных микробиологов.

[1] Кирилл Домбровский. Остров неопытных физиков. Москва. Детская литература. 1966. Страница 68-я.

[2] Здесь же, страница 70-я.

Островные истории

Суббота, Декабрь 26th, 2015

Jurij Korol'kov. Kiu ku mitsuКультурный герой обязательно заговорщик. Прометей не получает законно, но похищает огонь. Персей похищает голову у Медузы Горгоны. Атомный проект был заговором. Генералу Гровсу, руководившему им, пришлось лично выбирать цели для первых бомбардировок, «потому что даже объединённая группа начальников штабов ещё не знала о смертоносном оружии». [1] Он выбрал Кокуру, Хиросиму, Киото и Ниигату. Было, однако, только две бомбы, а Киото находился под защитой памятников архитектуры. Пришлось включить Нагасаки. Но все эти изменения не были результатом открытого обсуждения. На культурное значение Киото генералу Гровсу указал военный министр Стимсон. Дух заговора витает над путешествием Тура Хейердала на Фату-Хиву. Из тысячи островов Океании он Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. Iвыбрал для рая тот, на котором произошла крупнейшая антропологическая катастрофа. В результате заражения жителей острова занесёнными европейцами неизлечимыми заболеваниями его население сократилось со ста тысяч до двух. Грипп, элефантизм, проказа. Во время пребывания Тура Хейердала на острове началась чума. У островитян «не было ни врача, ни лекарств, ни возможности покинуть остров». [2] Островом управляли французы. По возвращении с Фату-Хиву Тур Хейердал продаёт собранную в Полинезии зоологическую коллекцию в Германии. А также, возможно, и данные о положении жителей острова. Фату-Хиву окутывает тайна. Тур Хейердал – культурный герой. В тайне вызревала мысль побеждать словом, мыслью и волей, не прибегая к техническим средствам поражения, важная Sonders. Tsru i mir iskusstvособенно теперь, когда было создано атомное оружие. Внутри каждого заговора вызревает свой заговор. Франклин Делано Рузвельт, человек чуткий к новому, давший зелёный свет атомному проекту, в наброске речи, которую он должен был произнести вскоре после испытания атомной бомбы, писал: «Сегодня мы стоим перед исключительно важным фактом того, что для спасения цивилизации мы должны развивать науку о человеческих взаимоотношениях – развивать способность всех людей жить вместе и трудиться на одной и той же планете в условиях мира». [3] Мысль, которая породила в итоге современную систему культурной и психологической войны, важнейшую часть которой составило Центральное разведывательное управление и весь его концерн, в свою очередь сделавшийся частью заговора, а там и мятежа не только против противников Америки, но против самой Америки тоже. «Создание цру знаменует пересмотр традиционных парадигм американской политики. Те условия, которые были заданы при учреждении Управления, способствовали утверждению концепций «необходимой лжи» и «правдоподобного отрицания фактов» … в качестве легитимных стратегий мирного времени и на долгое время создали невидимый правящий слой, чей потенциал злоупотреблений как внутри страны, так и за её пределами не сдерживался ни ответственностью, ни подотчётностью». [4] Положение «цру – культурный герой» подкрепляется, таким образом, и тем обстоятельством, что оно – заговорщик.

[1] Юрий Корольков. Кио ку мицу! Роман-хроника. Москва. Издательство досааф ссср. 1988. Страница 639-я.

[2] Рагнар Квам. Тур Хейердал: биография. Часть I. Человек и Океан. Москва. Весь мир. 2008. Страница 138-я.

[3] Франклин Делано Рузвельт, цитата. — Юрий Корольков, страница 636-я.

[4] Фрэнсис Стонор Сондерс. Цру и мир искусств: культурный фронт холодной войны. Перевод Е.Логинова и А.Верченкова. Москва. Институт внешнеполитических исследований. Кучково поле. 2014. Страница 31-я.

Полинезийский полигон

Пятница, Декабрь 25th, 2015

Sonders. Tsru i mir iskusstvМеханизм культурной переделки вшит в отношения между народами, но наиболее ярко проявляется в момент победы одного народа над другим. Независимо от того, начинают победители проводить намеренную культурную политику или ограничиваются экономическими и политическими мерами, культурный механизм не прекращает своей работы, хотя в этом втором случае последствия его бывают более плачевными: побеждённые падают так глубоко, что за «четыре блока сигарет» их оркестры соглашаются играть перед победителями целыми вечерами, [1] и требуются усилия, чтобы вернуть им человеческое достоинство. Европейская послевоенная ситуация не была новостью в истории. В марте 1937 года Тур Хейердал высадился на острове Фату-Хива, чтобы обрести рай. Он искал место не Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. Iнаселённое людьми и, в общем, нашёл, поскольку из ста тысяч человек живших в этом раю раньше осталось только две тысячи, большая часть которых и сейчас была поражена тяжёлыми неизлечимыми болезнями. «Полинезийская раса находится в ужасающем состоянии и ей грозит полная гибель», но Тур Хейердал надеялся найти «участок, свободный от туземных болезней». [2] Болезни, впрочем, были не туземными, но завезёнными. Хотя военных столкновений между европейцами и туземцами в точном смысле не было, во всяком случае почти полная потеря населения была вызвана не ими, но обстановка на острове была значительно хуже европейской после Второй мировой войны и в том числе культурная, поскольку культура жителей Фату-Хива тоже истреблялась. «Британцы и французы отправляли миссионеров на Таити и соседние острова, которые тут же приступали к делу, уничтожая культуру тихоокеанских народов и заменяя её своей собственной. Миссионеры распространяли учение о первородном грехе, борьбе Бога и дьявола и вечном проклятии для тех, кто не желала спасения души». [3] И делали они это среди людей, которые «задолго до появления христианства жили по законам любви к ближнему (исключение тут, конечно, составляло военное время)». [4] Вслед за религией пришёл черёд архитектуры: «старые капища были разрушены, их заменили новыми, которые стали называть церквями». [5] Миссионеры покушались даже «на эротические танцы и промискуитет», [6] но это им не удалось. Они были извращены: эротические танцы в культуре, которая их целиком признает и одобряет, имеют совсем не то значение, которое они получают в культуре, которая их признаёт с оговорками или вовсе отрицает. «Истории о райском Таити не теряли популярности, и остров притягивал как магнит жителей Европы и Северной Америки», [7] вконец замордовавших своих женщин у себя дома. Китайские торговцы, вытеснившие туземцев из торговли, готовились, кажется, прикончить полинезийскую культуру, хотя во времена Тура Хейердал она ещё сохраняла способность придавать очарование родным островам. Европейцам повезло с врагами, полинезийцам — нет.

[1] Фрэнсис Стонор Сондерс. Цру и мир искусств: культурный фронт холодной войны. Перевод Е.Логинова и А.Верченкова. Москва. Институт внешнеполитических исследований. Кучково поле. 2014. Страница 11-я.

[2] Рагнар Квам. Тур Хейердал: биография. Книга I. Человек и Океан. Перевод С.В.Карпушина и С.А.Машкова. Москва. Весь мир. 2008. Страница 89-я.

[3] Здесь же, страница 102-я.

[4] Здесь же, страница 99-я.

[5] Здесь же, страница 103-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же.

Пусть побеждённый играет на банджо

Пятница, Декабрь 25th, 2015

Sonders. Tsru i mir iskusstvПервое условие культурной войны: победитель знает, какая культура нужна побеждённым, и в любом случае он знает, что им нужна не та культура, которая у них была до поражения. Ключевой процесс — «переориентация» — состоящий из двух частей: отвращение побеждённого от его прежней культуры, которое тем легче произвести, что это культура именно побеждённых, и привлечение его к культуре победителя, которая, однако, видится побеждённому беднее его собственной культуры! Первая задача решалась при помощи денацификации, когда художникам побеждённой стороны в массовом порядке запрещалось заниматься творчеством: «оккупационная администрация взяла под контроль 18 немецких симфонических оркестров и почти столько же оперных коллективов. Притом что многие местные композиторы находились под запретом, рынок американских представителей экспоненциально рос». [1] Но если бы немцам и не запрещали работать, они всё равно оказались бы в менее выгодной ситуации, поскольку «американские композиторы представляли свои работы в Европе при правительственном содействии». [2] В драматическом театре переориентация прикрывалась шиллеровским тезисом о театре как «моральном учреждении», благодаря которому немцы теперь не могли увидеть спектакли «Юлий Цезарь» и «Кориолан», поскольку они являли собой «прославление диктатуры, «Принц фон Хомбург» Клейста – шовинизм, «Живой труп» Толстого – справедливая критика общества, приводящая к антиобщественным выводам, все пьесы Гамсуна – явная нацистская идеология». [3] В книжном деле писатели «получали содействие, участвуя в откровенно антикоммунистической программе. Пригодными были тексты «с любой критикой советской внешней политики и коммунизма как формы правления, которую» победители посчитали «объективной, убедительно написанной и уместной». Тезис проводился в жизнь последовательно и первым от него пострадал Джон Фостер Даллес со своей книгой «Россия и Америка: мирные соседи». [4] Не успел переориентироваться. Недовольство побеждённых переориентацией преодолевалось методичным навязыванием: «Смелая инициатива американской военной администрации – Дармштадские летние курсы новой музыки – едва не закончились беспорядками, после того как споры о новой музыке переросли в открыто враждебное противостояние». Но «Дармштадт, конечно, за несколько лет стал цитаделью прогрессивной экспериментальной музыки». [5] Совпадение элементов культуры победителей с теми элементами культуры побеждённых, которые считались наиболее предосудительными, преодолевались, видимо, тем, что первые заявлялись заведомо правильными, поскольку принадлежали к культуре победителей, а вторые неверными в силу иной их принадлежности: так разрешалось противоречие между американской мечтой об «огромных симфонических концертах на открытом воздухе в ночное время, где будет собираться столько людей, сколько обычно приходит на стадионы во время важных спортивных событий» и «многолюдными съездами нацистской партии». [6] Наиболее выдающимся художникам удавалось выторговать себе особые условия, прибегая к угрозе отправиться в Москву, если их «немедленно не оправдают». [7] Но в целом это было время грубой работы, вызванной относительным недостатком средств. Вскоре средства появились и была заброшена сеть с мелкой ячеёй.

[1] Фрэнсис Стонор Сондерс. Цру и мир искусств: культурный фронт холодной войны. Перевод Е.Логинова и А.Верченкова. Москва. Институт внешнеполитических исследований. Кучково поле. 2014. Страница 21-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 22-я.

[4] Здесь же, страница 23-я.

[5] Здесь же, страница 24-я.

[6] Здесь же, страницы 23-я и 24-я.

[7] Здесь же, страница 16-я.

Психологическое причастие

Четверг, Декабрь 24th, 2015

Sonders. Tsru i mir iskusstvЦентральное разведывательное управление – культурный герой. Подобно Прометею оно принесло людям огонь – на сей раз огонь психологической войны. Оно похитило огонь у Коминтерна. Подобно настоящему огню при небрежном или злонамеренном с ним обращении он мог вызвать неисчислимые бедствия, но его обретение людьми стало настоящим благодеянием, поскольку дало им альтернативу ядерной войне. И люди до сих пор помнят об этом, — хотя не могут ничего поделать с теми стаями орлов, которые поныне клюют печень цру, — в конце концов, жевать жвачку, носить джинсы и танцевать под рок-н-ролл – это совсем не то, что быть радиоактивным пеплом. Подобно древним культурным героям, которых вела судьба, а точнее, некая основная идея, уже существовавшая, но не находившая Lev Kopelev. Raisa Orlova. My zhili v Moskveдостойного для себя тела, цру было рождено мыслью, что побеждать можно средствами психологического свойства. Гари Трумэн, сопроводив ликвидацию предшественника цру словами (примерно) «мне не нужно гестапо в мирное время», давал весть о том новом гестапо, которое будет применять только музыку, поэзию, абстрактные художественные формы, модную одежду, стиль поведения, а если иногда будет пытать, то хард-роком. Медные трубы, но не огонь и вода. Главная заслуга цру – мир, психологически исковерканный, культурно недостоверный, во многих отношениях отталкивающий, но всё-таки мир, а не Аид. Положение о цру – культурном герое позволяет понять загадочные явления прошлого века, например, пиетет, который питала советская интеллигенция перед английскими и американскими интеллектуалами, связанными с разведкой. Эрнест Хемингуэй – сотрудник Управления стратегических служб, того самого гестапо, «американской секретной службы времён войны». [1] Э.Дж. «Фредди» Эйер, «философ и офицер разведки», автор книги «Язык, истина и логика». [2] Николай Набоков, композитор и брат знаменитого писателя, сотрудник Управления психологической войны. [3] Вместе с У.Х.Оденом он сортировал немцев на благонадёжных и не очень в Отделе по моральным вопросам Подразделения по исследованию стратегических бомбардировок. Имя почти любого английского и американского интеллектуала, известное в 50-х или 60-х годах прошлого века, можно сопроводить сведениями о его службе в разведке. Может быть, это причина пиетета — у советского интеллигента не было выбора, и он восхищался тем, что есть. Но нет, дело в психологии. В день, в мае 1956-го года, когда Льва Копелева восстановили в партии, Раиса Орлова передала ему вёрстку «рецензии на роман Г.Грина «Тихий американец» для «Нового мира». Заголовком рецензии послужила реплика одного из персонажей: «Вы уже причастны!» Это словно бы относилось к нам. Мы были причастны к происходившим у нас событиям и радовались этой причастности». [4] Роман, однако, указывает на то, что они причастны к событиям не самим по себе, но как к части культурного и психологического противостояния, обещающего спасти людей от исчезновения. Мы с вами одной психологии!

[1] Фрэнсис Стонор Сондерс. Цру и мир искусств: культурный фронт холодной войны. Перевод Е.Логинова и А.Верченкова. Москва. Институт внешнеполитических исследований. Кучково поле. 2014. Страница 12-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 14-я.

[4] Раиса Орлова. Лев Копелев. Мы жили в Москве. 1956-1980. Москва. Книга. 1990. Страница 29-я.

Обмен на блокпосту

Среда, Декабрь 23rd, 2015

Sonders. Tsru i mir iskusstvВ 1945 году недалеко от Берлина американские разведчики Николай Набоков и Майкл Джоссельсон, родившиеся в России, как следует из их прекрасных имён, возвращаясь на автомобиле из соляных шахт, из которых они извлекли укрытый там нацистами от союзнических бомбардировок театральный реквизит, врезались в советский блокпост. «Джоссельсона, без сознания и всего покрытого порезами и ушибами, отправили в русский военный госпиталь, где советские женщины-врачи зашили его раны. …Не позаботься о нём советские доктора, Джоссельсон мог не выжить и не стать Дягилевым американской антисоветской культурной пропаганды. Николай Набоков не пострадал. Между тем, Советский Союз спас человека, который на протяжении последующих двух десятилетий сделал очень многое для того, чтобы сорвать попытки ссср по установлению культурной гегемонии». [1] Несомненно, это было ещё одно преступление Советского Союза, направленное против него самого, но имеющее большое внешнее символическое значение, поскольку указывает на то, что вся система американской культурной и психологической войны возникла из столкновения с советской системой пропаганды и психологической войны. Можно утверждать даже, что русские сами создали американскую пропагандистскую систему, не только подавая пример своим соперникам, но обеспечивая её людьми, идеями, организационными формами, языком, поводами и жизненным смыслом. Например, нехитрая, но обидная конструкция, благодаря которой «Америка представлялась в мире культурной пустыней, нацией жующих жвачку, разъезжающих на «шевроле», одетых от «Дюпон» обывателей», [2] была создана советской пропагандой, но потребовала от американцев не только фактических опровержений — за их слабостью таких общественных изменений, которые должны были породить сильные контраргументы. В противном случае американским пропагандистам пришлось бы всё время выяснять, кто из задающих вопросы о «положении негров в Америке», вообще «из говоривших» об этом, «мог быть коммунистом». [3] Переток интеллектуальной энергии был вызван не только тем, что у русских был «большой опыт в использовании культуры как орудия политической пропаганды», опираясь на который, они «сделали культурный вопрос центральным в холодной войне», [4] и не только тем, что у них была культура, которую они сделали средством борьбы, но и тем, что их ставка была вынужденной, поскольку, не имея «экономической мощи Соединённых Штатов» и «не обладая ядерным оружием», они сосредоточили усилия «на достижении победы «в битве за человеческие умы». Америка была «неопытна в ведении международной культурной борьбы», [5] и культурная война, которую вели русские, серьёзно ослабляла американские экономические и военные преимущества. Но эта ситуация существовала несколько лет и завершилась сделкой, согласно которой русские передавали американцам опыт ведения культурной и психологической войны, получая взамен самое разрушительное оружие современности. Речь, разумеется, об обмене, который понимается как природное явление: в нём могли быть элементы человеческого вмешательства — расчёта и предвидения, — но главную роль играли стихии, пусть имеющие облик общественных слоёв и групп.

[1] Фрэнсис Стонор Сондерс. Цру и мир искусств: культурный фронт холодной войны. Перевод Е.Логинова и А.Верченкова. Москва. Институт внешнеполитических исследований. Кучково поле. 2014. Страница 19-я.

[2] Здесь же, страница 20-я.

[3] Здесь же, страница 21-я.

[4] Здесь же, страница 18-я.

[5] Здесь же.

Дарвин и отец

Вторник, Декабрь 22nd, 2015

Boris Shergin. Zapechatlennaya slavaПоморы и варяги, Русь и Датска похожи отношением к богам. Они признают стихии – Океан, Солнце, Ветер, — но так же — Бога. Поморы обращаются к стихиям напрямую, а к Богу через посредников. Посредники есть быстрые и медленные: «Имеется любопытное объяснение, почему Никола (покровитель мореходства) имеет титул или прозвище «скорый помощник». Оказывается, когда молишься богоматери и разным святым, они твою молитву принесут к богу и уже от бога ты получаешь милость. Но Николе «вперёд милость дана», то есть Николе отпущен от бога как бы лимит. Этим лимитом Никола распоряжается непосредственно, без докладов и волокиты». [1] Из этого типа сознания следует, что Океан, Солнце и Ветер тоже посредники между мореходцами и силой, которую трудно вообразить и с Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. Iкоторой сложно общаться – Мир. Тур Хейердал, один из самых знаменитых варягов, «не принадлежал к какой-либо конфессии, он никогда не посещал церковь. Но он на собственном опыте убедился, что есть неведомое нечто, способное придать человеку силы, стоит только об этом попросить. Одни называли это «нечто» Богом, другие – Тики. Всё происходило по его воле. Тур Хейердал называл его Богом». [2] Он обратился к этому «нечто», когда «Кон-Тики» налетел на рифы. Обращение к Богу, минуя Николу, — «прошибка» [3] морехода, но простительная, если иметь в виду воспитание, которое тот получил. Оно находилось в руках матери, которая не верила в Бога, но верила в Чарльза Дарвина. Отец словно «ночной вор» крался к сыну, «когда наступало время вечерней молитвы. …Наступал, как они говорили, тайный час. …Они торопились прочесть молитву, потому что Туру нравилось то, что происходило после, когда отец садился к нему на кровать и рассказывал разные истории». В любой момент его мог прервать возглас жены: «Чему ты учишь мальчика?» [4] Однако сын усвоил, что в самую трудную минуту он может обратиться к Богу напрямую. Хотя с точки зрения поморов только потому, что прямыми обращениями без всякой волокиты занимается Никола. Чарльз Дарвин, между тем, для матери и для всего норвежского общества последней трети позапрошлого века, становился истинным посредником между людьми и Миром. «Дискуссии о теории эволюции в целом и о дарвинизме в частности касались не только естественных наук, это не только предмет восхищения и противления в биологии. В первую очередь шла о положении человека в мире: к кому мы ближе – к ангелам или к животным, и о том, есть ли в нём место для метафизики». [5] Мореходы хотели знать, кто более полезен: Дарвин или Никола? Мать Тура вверила его Дарвину. Когда же тот не мог помочь, Тур вспоминал наставление отца своего.

[1] Борис Шергин. Гандвик – студеное море: «Устьянский правильник». – Борис Шергин. Запечатленная слава. Поморские были и сказания. Москва. Советский писатель. 1983. Страница 225-я.

[2] Рагнар Квам. Тур Хейердал. Биография. Книга I. Человек и океан. Перевод С.Карпушина и С.Машкова. Москва. Весь мир. 2008. Страница 3-я.

[3] Борис Шергин, страница 225-я.

[4] Рагнар Квам, страница 34-я.

[5] Здесь же, страница 45-я.