Archive for Ноябрь, 2015

Война шу и ми

Среда, Ноябрь 25th, 2015

Jurij Korol'kov. Kiu ku mitsuБесконечность, а тем более, безграничность являются метафорами экспансии. Не видеть границы пространства, значит, уже покушаться на это пространство. Японцы отрицали границы захваченной ими Маньчжурии и, следовательно, границы соседних с ней государств. «Итагаки взял лист бумаги, набросал мягким чёрным карандашом схему: Великая китайская стена, берега Японского моря, Амур, Монголия… Потом взял фарфоровый графинчик с бобовым маслом и капнул на бумагу несколько капель. Пятно расплылось, бумага стала прозрачной. – Можете вы определить, где остановится это пятно? Оно зависит от количества масла, пролитого на бумагу: ещё несколько капель – и граница другая». [1] Японский контрразведчик демонстрировал корреспондентам антиномию сокращённой Zavadskaya. Mi Fuживописи «шу» и детальной живописи «ми». Термины китайские. «Первая утверждала требования внешнего подобия, свойственного видению так называемого «телесного глаза», вторая стремилась уловить присущее каждому объекту особое, неповторимое выражение», а точнее, обращалась к «глазу души». [2] Хотя в VII веке живопись «ми» ещё не имела той радикальности, которую она обрела тринадцать столетий спустя. «Глаз души» — термин Платона. Схема начертанная Итагаки – это то, что мы видим настоящим глазом, масляное пятно мы видим платоновским органом. Внутренне зрение не схватывает объектов существующих в реальности, но оно первостепенно, поскольку без труда отменяет их. Японский конфликт с русскими, как и с другими соседями, выступает конфликтом картографическим, поскольку «внутреннее око» японцев не видит русских карт. Японское видение безграничности вступает в противоречие с русским видением структуры: «русские ссылаются на какие-то древние карты, утверждают, будто этот район всегда принадлежал им. Ерунда! У нас имеются другие данные», но ни в какие дебаты японцы с русскими вступать всё равно не собираются. «Впрочем, сейчас не дипломаты – военные люди должны регулировать отношения с другими странами». [3] Внутренний глаз не видит не только карту, но и местность, или видит их таким образом, что карта перестаёт местность описывать. Пограничная высота, за которую идут бои, оказывается, если смотреть карту, в японском тылу. Но, в общем, она могла оказаться где угодно, даже в русском тылу. При этом на карте, то есть в парадигме «шу» ничего не происходит: японский генерал использует карту, по которой «он с видимым удовольствием знакомил корреспондента с обстановкой в районе боевых действий», на которой не было ни единой пометки. [4] Ясно, что подлинные события отражает карта, существующая в парадигме «ми». Может быть, в душе японского генерала. Осложняет ситуацию то немаловажное обстоятельство, что корреспондент был советским разведчиком, но японский генерал этого, видимо, не знал. В какой-то момент японские газеты перестали печатать информацию о боях. «Газеты замолчали, будто не было вообще никакого конфликта, не существовало никакой высоты». [5] И не могло существовать здесь, в газетной реальности. Но только в реальности «ми».

[1] Юрий Корольков. Кио ку мицу! Москва. Издательство досааф ссср. 1988. Страницы 157-я и 158-я.

[2] Евгения Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1983. Страница 65-я.

[3] Юрий Корольков, страница 420-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 422-я.

Воитель, охраняющий Будду

Вторник, Ноябрь 24th, 2015

Jurij Korol'kov. Kiu ku mitsuСверхзадача, а именно мир, даже не установление мира во всём мире, а мир одного государства с другим каким-нибудь государством и не вечный, а временный, хотя бы длящийся несколько лет, чудо – если десятилетий, кажется утопией. Семён Урицкий, тем не менее, говорит Рихарду Зорге: «Вы сделаете всё, что необходимо, чтобы предотвратить войну между Советским Союзом и Японией, пред-от-вра-тить». [1] Советской разведкой руководили утописты. Однако невыполнимая задача стала не только целью, но силой, способной решать задачи более низкого уровня: «задача номер один – знать о переговорах Берлина и Токио. И второе – следить за обстановкой в Маньчжурии. Остальное – по вашему усмотрению. Главное – Германия». [2] Главное, включёно в сверхглавное – в мир. Ходзуми Одзаки расставляет приоритеты как понимает их он: «Зачем мы здесь? Чтобы бороться против войны, против агрессивных планов нацистской Германии, против японской военной клики. Это главное. Мы не враги Японии. Мы должны сделать всё возможное и невозможное, чтобы устранить даже саму возможность войны между Японией и Советским союзом. И мы должны выполнить эту благородную, возвышенную миссию. Я не боюсь употреблять таких слов». [3] Мир – трагический герой, потому что его судьба известна, он падёт. Но он будет двигать всю эту историю: «В организации Рихарда Зорге люди не получали никаких денег за свою опасную работу. Всё подчинялось  лишь чувству долга, людей влекла убеждённость – надо сделать всё, чтобы сохранить мир». [4] В конце концов, становится ясно, кто есть Рихард Зорге — «слегка прихрамывающий человек с волевым лицом и широкими бровями, как у воителя, охраняющего Будду». [5] Утопистам мира противостоят утописты войны. Мир, поскольку его материя не всегда ощутима, кажется возможным установить, достаточно только людям доброй воли приложить некоторые усилия, но война, поскольку её целью является подчинение Азии, а Европа лишь полуостров Азии, кажется в своих целях точно неисполнимой. «…славяне и раса Ямато должны бороться друг с другом за главенство на Азиатском материке». [6] России нужно предъявить требования, пока она относительно слаба. Но она «быстро идёт вперёд в своём развитии. Ей потребуется десять лет, чтобы она стала мощной державой, с которой мы не можем бороться. Чтобы навсегда уничтожить опасность со стороны России, нужно сделать её бессильной страной и контролировать её естественные ресурсы». [7] Но проблема в том, что даже с ослабленной Россией справиться нельзя в одиночку, нужны союзники. Положение сторонников войны было даже более критическим, чем положение сторонников мира, поскольку войну надо было начать, да ещё в определённое время и определённом месте, а мир, худой ли, добрый ли, можно было спокойно длить дальше и где угодно. Судьбы войны и мира, однако, слишком переплелись между собой. Развязка произошла как будто сама по себе. Мир закончился – война началась.

[1] Юрий Корольков. Кио ку мицу! Москва. Издательство досааф ссср. 1988. Страница 264-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 244-я.

[4] Здесь же, страницы 281-я и 282-я.

[5] Здесь же, страница 282-я.

[6] Здесь же, страница 257-я.

[7] Здесь же, страница 258-я.

Платье императора

Понедельник, Ноябрь 23rd, 2015

Jurij Korol'kov. Kiu ku mitsuЯпонские военные, создававшие Маньчжоу-Гоу, как будто находились в полемике с теми, кто не может представить себе создание государства согласно рациональным положениям, но только по воле сил не подчиняющихся человеку и часто необъяснимых. С некими противниками норманнской теории, в каком бы частном виде она не выступала. Именно для них японцы приготовили правителя, бывшего китайского императора, происходившего из маньчжурской династии. Раз император из нашего племени, раз он понимает наш язык, значит, государство тоже наше, подлинное. Веру в связь народа и правителя по языку надо учитывать. Из неё могла развиться связь, влияющая на всё устройство нового государства. Японцы приняли меры к тому, чтобы перерезать самые тонкие нити этой возможной связи. В первую очередь с близкими людьми: «В окружении императора оставалось всё меньше людей, приехавших с ним из Тяньцзина, — они один за другим либо неожиданно умирали, либо навсегда исчезали из синьцзинского дворца». [1] Серьёзное влияние на императора оказывала его жена, но её тоже не стало. С близкими людьми ушла независимая информация: «Советник императора запретил передавать» во дворец «даже учебники английского языка», принадлежавшие старому доброму шотландскому преподавателю. [2] «И охрану дворца, сплошь состоявшую из маньчжурских и китайских солдат, заменили японским военнослужащими. Но император, уверовавший в свою божественную миссию как-то этого не замечал». [3] Правда, веру ему тоже заменили. «Закон объявил синто государственной религией в Маньчжоу-го и предостерегал подданных, что каждый, кто проявит непочтительность к её обрядам и существу веры, будет караться годом тюремного заключения». [4] По-божески. Императора избавили от назойливого любопытства со стороны иностранцев, оставив только японцев. Разумеется, император не принимал участия в реальных делах государства. Он был главнокомандующим маньчжурской армией, но его армия подчинялась японцам. Зато изоляция положительно сказалась на поэтическом даре императора, к тому же поэзия являлась «обязательной прерогативой высоких сановных особ. Каждый, отмеченный печатью власти, должен писать стихи…»: «Чудесно путешествие в десять тысяч ли навстречу летящим волнам! Небо и воды слились в бирюзе. Поездка раскрывает не только красоту морей и материков, но и союз наших стран», — Японии и Маньчжоу-Го, — «сияющий, как луна и солнце». [5] Император не был вполне искренен в своих стихах, — «если японцам это нравится …если они довольны», — а это значит, что он находился в психологической изоляции, то есть, в последней её крайности. Дальше неё было только положение подопытных животных, а с ними, возможно, и людей, в центре биологических исследований Квантунской армии. Один из китайских рабочих, выживших  во время строительства этого центра, замечал, что «люди здесь точно шелковичные черви – сами опутывают себя паутиной, только тут вместо шелковичных нитей колючая проволока». [6] Хотя узнал он далеко не всё. Ему не довелось побыть не только в шкуре подопытного животного, но даже в платье маньчжурского императора.

[1] Юрий Корольков. Кио ку мицу! Москва. Издательство досааф ссср. 1988. Страница 227-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 235-я.

[5] Здесь же, страница 233-я.

[6] Здесь же, страница 237-я.

Два состояния образованного человека

Воскресенье, Ноябрь 22nd, 2015

Leonid Bezhin. Du FuОтшельник – это образованный человек, но не чиновник. Он мог быть чиновником до своего отшельничества, он мог быть отшельником до своего чиновничества или он мог перемежать эти свои состояния быть то одним, то другим. Добровольно или вынужденно. С отшельником могли оставаться его семья, его слуги, хижина отшельника могла находиться вблизи других жилищ. Таким образом, отшельник – это не только не чиновник, но человек с домом, семьёй и каким-то доходом. Слово «отшельник» не передаёт точно состояние отшельника. Отшельничество требовало соблюдения определённых норм поведения, ведь отшельник живёт в виду чиновничьего прошлого или, тем более, будущего. Поэтому, возможно, «жители деревеньки», в которой поселился начинающий отшельник Ду Фу, «с удивлением наблюдали за тем, как к дому Ду Фу подкатывали коляски, нагруженные коробками со всякой снедью и дорогой посудой, (о чём свидетельствовали доносившиеся из коробок запахи и мелодичный звон фарфора), и сам поэт усаживался на мягкое сиденье, чтобы вместе с друзьями – состоятельными чиновниками… — отправиться на целый день в горы». [1] Отсвет этого крестьянского удивления падал и на тех, кого посещали Ду Фу, Ли Бо и их друзья, даже на отшельников, уже утвердившихся в своём звании. Ли Бо «казался похожим на вожака лесных разбойников», а Ду Фу «напоминал бедного учёного, ютящегося под дырявой крышей», но, «странное дело, отшельник Фань находил с ними общий язык гораздо легче, чем с добропорядочными городскими обывателями, важными чиновниками и генералами. Он принимал их со всем радушием, подолгу беседовал с ними, угощал чаем… и показывал свои книги». [2] Но, видимо, в том предпочтении, которое получали у него два поэта, таилось некое нарушение нормы. Отшельничество составляет пару с чиновничеством, а не с самим собой. Правда, положение Ду Фу не было, как понимали его деревенские соседи, вполне определённым. Он «поселился в деревенской глуши, в тишине «садов и полей», но вместо уединённых размышлений и отшельнического поста участвует в пирах и увеселительных поездках в горы. Нигде не служит, и не странствует с посохом и заплечной котомкой по лесистым склонам гор. Надо наконец сделать выбор: чиновник или отшельник?» [3] Выбор Ду Фу, воспитанного в верности Конфуцию и «традициям своего древнего рода», очевиден. В стихах, посвящённых друг другу, Ду Фу и Ли Бо перечисляют то, чего они лишатся в связи с предстоящей Ду Фу службой: не смогут наполнить вином «кубок золотой», подняться в горы «над озёрную водой», поддержать товарища в «безделье», по собственному желанью уехать к нему, и наконец остаются в одиночестве «среди множества книг». [4] В новом положении, к которому устремился Ду Фу оказывается больше ограничений, чем в том отшельничестве, которому предавались не только Ду Фу, но странствующий рыцарь Ли Бо и как будто безупречный отшельник Фань. Чиновник – образованный человек, но не отшельник.

[1] Леонид Бежин. Ду Фу. Москва. Молодая гвардия. 1988. Страница 96-я.

[2] Здесь же, страница 99-я.

[3] Здесь же, страница 101-я.

[4] Здесь же, страницы 101-я, 102-я и 103-я.

Ягодное, грибное, стихотворное

Воскресенье, Ноябрь 22nd, 2015

Wassilij Belov. LadЧеловека нельзя было бы изолировать от других, если бы в нём самом не сидела способность и стремление к уединению, уравновешенное, правда, противоположным стремлением к обществу и общению. «Эти центростремительные и центробежные силы (если говорить языком физиков) уравновешивались в крестьянском быту одинаковыми возможностями. Потребность как в общении, так и в уединении проявлялась очень рано. …ребёнок …играет в маленький, но всё-таки свой дом. В молодости необходимость уединения, особенно девического, сказывается ещё ярче. Очень заметна она в старости, не говоря уже о периоде супружеской жизни». [1] Ни стремление к уединению, ни стремление к общению не были, однако, идеалами, никто не видел ценности «ассамблей» или «укромных Leonid Bezhin. Du Fuхижин» отдельно от ритма труда, чередования тяжёлой работ и относительно лёгкого отдыха. «Лес давал человеку добрую возможность побыть одному, пофилософствовать, успокоиться и поразмыслить о своих отношениях с людьми. Такие раздумья, однако ж, никогда не были самоцелью, они неизменно сопровождали какое-нибудь занятие». [2] Надо помнить, что лес, во всяком случае, культурные участки его, например, сенокосы, являются частью дома или, точнее, родного гнезда. Вообще, дом это не только четыре стены жилого помещения, но много помещений, много участков земли, в образце, например, на хуторе, расходящиеся кругами от избы. Гелиоцентрическая система, в центре которой печь. Уединение возможно и осуществляется дома, вне дома – это одиночество. Общение тоже происходит дома, для общения вне дома требуется какое-то другое слово. Северное русское уединение при этом отличается от всех других видов уединения, и является образцовой его формой. Поэты эпохи Тан осознавали уединение как ценность. Ли Бо увлёк Ду Фу идеей «светского отшельничества», которое понималось как «светское отшельничество «аристократов в отставке», оно «отличалось от сурового религиозного отшельничества, проникнутого духом жертвенности, аскетизма и борьбы с плотью. Покинуть службу, поселиться в деревенской усадьбе, выращивая садовые хризантемы, сочиняя «стихи о садах и полях», заваривая крепкий зелёный чай и с равнодушием взирая на тех, кто охвачен бессмысленной жаждой чинов и славы, — этот идеал светского отшельничества не требовал полного забвения радостей жизни, а, наоборот, уравновешивал в человеке «внешнее и внутреннее», приносил покой и гармонию». [3] Для крестьянина уединение здесь даже ещё не начиналось бы. Ли Бо, однако, «был отшельником в самом широком смысле слова: именно даосизм воспитал его бесстрашие в поступках и мыслях, импульсивным, непредсказуемым, не считающимся ни с какими условностями, свободным и вдохновенным в творчестве». [4] Ли Бо был странствующим рыцарем. Он «бродил по горным тропинкам, слушал шум ветра в ветвях деревьев и плеск ручья, и его душа становилась такой же чистой и прозрачной, как небесная лазурь». [5] И творил. Уединение без дома, но в его виду, где понимают и ждут твои стихи. Твоё лукошко с ягодами и грибами.

[1] Василий Белов. Лад: очерки о народной эстетике. Москва. Молодая гвардия. 1982. Страница 135-я.

[2] Здесь же.

[3] Леонид Бежин. Ду Фу. Молодая гвардия. 1988. Страница 91-я.

[4] Здесь же, страницы 91-я и 92-я.

[5] Здесь же, страница 77-я.

Задание не выполнено

Суббота, Ноябрь 21st, 2015

Jurij Korol'kov. Kiu ku mitsuНачало тридцатых годов. Ян Берзин обсуждает с Рихардом Зорге операцию в Японии: «…нам надо знать планы наших вероятных противников, проникать в их организации. …знать мысли противника означает сорвать его агрессивные планы или, во всяком случае, предупредить их…» Сверхзадача, однако, состоит в том, чтобы «отвести угрозу войны – вот что главное. Не так ли?» [1] Войну с Германией. И в любом случае войну с Японией. Рихард Зорге подходит для этой работы как человек «ненавидевший войну». [2] Позже Ходзуми Одзаки объясняет своё согласие сотрудничать с Зорге: мы «говорили об искусстве, о храмах, о нашей поэзии… Я предпочитал бы всегда говорить только на эти темы. Но мы заговорили о войне, которая если возникнет, то уничтожит искусство, древние храмы, и не будут нужны стихи, потому что в ожесточенные души не проникает поэзия. А я люблю все это, не могу без этого жить – и, значит, прежде всего должен бороться против войны. Я считаю себя патриотом моей Японии и поэтому говорю вам: согласен. Да, я готов помогать вам». [3] Это был ответ на призыв Зорге о помощи: «Я посвятил свою жизнь борьбе с войной, я сам испытал её и не хочу, чтобы она вспыхнула снова. …Помогите мне в этом. Одзаки-сан!» [4] Между тем, взгляды Зорге и Одзаки не были исключительными в то время, но были чрезвычайно распространёнными и настолько, что само слово война могло появиться только как иносказание. Например, в связи с отсутствием «рескрипта императора о состоянии войны», война не может так называться — это «частный инцидент, находящийся лишь в компетенции Квантунской армии. Просто полицейская акция. Квантунская армия временно взяла власть в Маньчжурии, чтобы восстановить порядок. Только временно». [5] Несмотря на то, что иносказание никого не вводит в заблуждение, само слово война не произносится. И дело не только в лукавстве. Видимо между миром и войной, поскольку они есть состояния идеальные, на самом деле  существует ряд состояний, не подпадающих вполне под название мира или войны. Однако для Зорге, который видит не состояния, а динамику, направленность японской агрессии на север очевидна. [6] Отчасти и потому, что «Маньчжоу-го было государством, лишённым границ». [7] Отчасти потому, что тогда ещё существовали строгие зависимости, например, между движением капитала и движением вооружённых сил: «вслед за капиталом маршируют солдаты», [8] японский капитал доминировал в «безграничной» Маньчжурии. А это значит, что человек, который хотел бы остановить войну должен добиться сначала отвода войск, затем вывода капитала. Или найти новые связи для экономической экспансии, исключающие военное вторжение. Вряд ли это было кому-то по плечу. Сверхзадача, о которой говорили Ян Берзин и Рихард Зорге, не была решена. Война началась. Мир до сих пор не установлен.

[1] Юрий Корольков. Кио ку мицу! Москва. Издательство досааф ссср. 1988. Страница 199-я.

[2] Здесь же, страница 100-я.

[3] Здесь же, страница 221-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 131-я.

[6] Здесь же, страница 134-я.

[7] Здесь же, страница 182-я.

[8] Здесь же, страница 102-я.

Холерой и опалой

Пятница, Ноябрь 20th, 2015

Leonid Bezhin. Du FuУже во втором веке до нашей эры Лаоцзы с его предложением «сделать государство – маленьким» и настолько, чтобы было слышно, как в соседнем государстве поют петухи и лают собаки, а народ проредить с тем, чтобы питание его было вкусно, одеяние прекрасно, жилище спокойно, а жизнь вообще весела, [1] получил решительную отповедь: «Жизнь всем людям обеспечивает одежда и пища, но заточи человека в тёмную комнату, и он утратит саму способность радоваться, пусть даже его кормили  бы отборным мясом, одевали в лучшие шелка. И это потому, что он там ничего не видит и не слышит. А проделает щель, увидит, что идёт дождь, и с радостью вздохнёт. Что же говорить, если откроет двери, распахнёт окна и из своей кромешной тьмы увидит яркий свет? Тогда ещё с большей лёгкостью испытает Konfutsyj. Izrecheniaрадость. И тем более когда выйдет из комнаты и усядется в зале, увидит сияние солнца и луны? Видя их сияние, он возрадуется неудержимо. А что, если ещё поднимется на гору Великую, ступит на камни, на жертвенную насыпь, чтобы окинуть взором все окраины, и небо покажется ему покрывалом, реки поясом и между ними будет всё сущее? Неужели его радость не окажется великой!?» [2] Неужели он не захочет сохранить её, повторить и приумножить? Неужели он не обменяет свою тёмную комнату и маленькую страну на радость? Кажется, что ответ очевиден, но в маленькой стране есть свои прелести и это, прежде всего, уединённое творчество. Открытое пространство, однако, перевешивает, и на стороне тёмной комнаты приходится выступать обстоятельствам непреодолимой силы. Василий Igor Shakinko. TatistschevНикитич Татищев провёл последние годы жизни под домашним арестом в сельце Болдино. «Это слово связано с именем великого поэта, с его уникальным творческим периодом. Нет, это совсем другое Болдино. Не нижегородское, а подмосковное. Но это тоже творческая мастерская, где созданы труды, положившие начало русской исторической науке. И не только исторической… Случайное совпадение названий двух разных сел в какой-то степени символично». [3] Совпадение не символично, оно возникает не на уровне имён, но сущностно. Пушкина запирает в Болдине эпидемия, Татищева – арест. И происходит творческая вспышка. Что сделал Пушкин известно. Татищев в одиночку «открывает в Болдино настоящий филиал Академии наук». [4] Его проекты, исследования, предложения касаются самых разных областей знания. «Имя его в болдинский период находилось как бы под запретом, по крайней мере вызывало неудовольствие у правящих кругов», [5] но именем он готов поступиться: «Ибо не исчу себе честь, но паче отечеству и честь Академии». [6]. Но, главное, в Болдино он начинает набело переписывать «Историю Российскую». Милости не дождался, ибо значение его труда было слишком велико.

[1] Леонид Бежин. Ду Фу. Москва. Молодая гвардия. 1987. Страница 67-я.

[2] «Хуайнаньцзы», цитата. – Иван Семененко. Читая Лаоцзы. – Конфуций. Изречения. Москва. Эксмо. 2014. Страница 501-я.

[3] Игорь Шакинко. Василий Татищев. Свердловск. Средне-Уральское книжное издательство. 1986. Страница 229-я.

[4] Здесь же, страница 230-я.

[5] Здесь же, страница 231-я.

[6] Василий Никитич Татищев, цитата. — Здесь же, страница 232-я.

Под покровом небес монгольских и русских

Четверг, Ноябрь 19th, 2015

Jurij Korol'kov. Kiu ku mitsuВремя не всегда было в России. Но однажды оно появилось, а вслед за ним — первые временные беженцы. В начале тридцатых годов прошлого века студентка одного московского института отказался возвращаться домой с учебной практики в Монголии. Она «погрузилась в обстановку, которая мало чем отличается от времени Чингисхана». «Я не тороплю время, и оно не торопит меня. Я просто живу». [1] «Моргаш угло», — то есть буквально «завтра утром», — означает «не делай завтра того, что можно сделать послезавтра. Не торопись!» и «Хома угей», что значит «ладно, всё равно, обойдётся» [2] — главные монгольские выражения, во всяком случае, студентка запомнила их первыми. У неё ещё была мечта, но состояла она в том, чтобы попасть в ещё большее безвременье – в Гималаи. Однако время пришло за ней и Wassilij Belov. Ladсделало это самым коварным способом из всех возможных – оно пришло через любимого, выхватило её из эпохи Чингисхана и унесло туда, где времени было с избытком. Хотя история её не рассказана до конца, но вряд ли время её пощадило. В эти же годы на русском севере не время, ритм верховодил — он был «необходим человеку… во всей его остальной деятельности. И не одному человеку, а всей его семье, всей волости и всему крестьянству». [3] Ритм определял нравственность и вселенскую гармонию. «Гармония как духовная и физическая по отдельности, так и вообще – это жизнь, полнокровность жизни, ритмичность. Сбивка с ритма – это болезнь, неустройство, разлад, беспорядок». [4] Жизнь без времени, «ритмичная жизнь, как и музыкальное звучание, не подразумевает однообразия. Наоборот, ритм высвобождает время», то есть самого человека, «и духовные силы каждого человека в отдельности или этнического сообщества, он помогает прозвучать индивидуальности и организует её, словно мелодию в музыке. Ритм закрепляет в человеке творческое начало, он обязательное, хотя и не единственное условие творчества». [5] У человека, покоящегося в ритме, то есть пребывающего в ладу с собой и с миром, для всего был свой черёд и срок, а значит, ничто не наступало для него нежданно, ко всему он был готов, резких границ не существовало для него, каждая пора его жизни постепенно прибывала и постепенно убывала. «Такая постепенность подразумевала обязательную новизну и многообразие жизненных впечатлений», [6] поскольку ничто в жизни не только не повторялось, но человек не стремился и не считал возможным или привлекательным что-то повторить. По какой-то причине не считались повторением дети. Видимо, цикл рождений близок к годовому, и хотя бы частично его поглощает. Лишь дальние поездки «под извоз» отчасти нарушали этот ритм. Возникло отходничество. И наконец, время всей своей мощью вторглось на север, нарушило его ритм. Бежать бесполезно. Нет ничего заразнее времени.

[1] Юрий Корольков. Кио ку мицу! Москва. Издательство досааф ссср. 1988. Страница 188-я.

[2] Здесь же, страница 189-я.

[3] Василий Белов. Лад: очерки о народной эстетике. Фотограф Анатолий Заболоцкий. Художник Николай Крылов. Москва. Молодая гвардия. 1982. Страница 113-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 114-я.

Случай на стройке

Среда, Ноябрь 18th, 2015

Jurij Korol'kov. Kiu ku mitsuГосударство может быть построено точно так же как строится дом. Его может построить для самого себя народ или для него построят внешние силы. Не имеет значения, каким опытом обладает этот народ. У него никогда не было государства, у него было государство, пусть оно потерялось в истории, у него есть государство с тысячелетней историей — несмотря на это, народ можно не только одарить одним, но и вторым, и третьим, и пятнадцатым государством, а также разрушить его. Государство – инженерное сооружение. При этом оно может быть комплектным, то есть всецело самостоятельным механизмом, а может быть и таким, в котором какой-то функции недостаёт. Отсутствующая функция постоянно о себе народу напоминает и требует восполнения, пусть восполнить её можно разными способами, в зависимости от которых можно говорить о зависимых государствах разного рода вроде колоний, протекторатов, доминионов и тому подобных. Представление о том, что государство это сооружение и его можно сознательно, по чертежу воздвигнуть, есть не  теоретическое положение, а прямо инженерная догма. Сила, способная строить новые государства, постоянно присутствует – это армия во всём спектре её существования от варяжских дружин до, возьмём один из самых ярких примеров, Квантунской группировки, создавшей государство Маньчжоу-Го. Последнее имело не только все символические признаки государства, вроде флага, герба и гимна, но оно было признано другими государствами, имело свою династию, высшие органы власти, экономику, армию, территорию и население. Государство это возникло на китайской культурной и политической территории, то есть там, где новое государство создавать не было никакой возможности, но оно возникло. Более того, в каком-то смысле это государство возникло на территории японцев, точнее, в их культурном и политическом пространстве, поскольку оно создавалось японской армией, становившейся армией другого государства. Существовали, очевидно, японские мыслители, которые видели опасность нового государства не только в его связи с международными комбинациями на то время существовавшими, но и в связи с государством как таковым, пусть «фальшивым», пусть «квази», но большим, богатым и во многом японским. Новое государство притягивало к себе не только военных, не только предпринимателей, но гражданское население в целом, для которого в творящейся на его глазах истории не было ничего несправедливого: «если смотреть с точки зрения социализма, то нашу страну, имеющую стомиллионное население на небольшом клочке земли, вынужденную сжиматься до крайности, нельзя не назвать в международном масштабе пролетарским государством. В противоположность этому Китай, который обладает огромной территорией и сравнительно редким населением, является в международном масштабе буржуазным государством. …Поэтому, когда наша страна, являющаяся пролетарским государством, добивается от Китая – буржуазного государства – права разработки хозяйственных ресурсов, то это ни в коем случае не является империалистическим захватом». [1] А является движением, какое бы имя ему не присвоить, которое приводит к созданию государств. Однако пришли народы — русские и монголы, — которые понимали в государствах побольше японцев, и Маньчжоу-Го не стало.

[1] Юрий Корольков. Кио ку мицу! Москва. Издательство досааф ссср. 1988. Страница 175-я.

Создатели пустоты

Вторник, Ноябрь 17th, 2015

Boris Shergin. Zapechatlennaya slavaПредставим себе культуру, которая решительно отрицает пластические искусства и прежде всего изображение живых существ, хотя при этом развилась на территории, которую занимали культуры, более древние, не только признававшие пластические искусства, но почитали их важнейшими и создали высочайшие их образцы, и теперь вопреки своим основным положениям выглядит для стороннего наблюдателя, а может быть, и для себя самой, как приемлющая пластику. И на самом деле она наследница, только не хочет вступать в права наследства. Но, тем не менее, она терпит его. Хотя её терпимость вызвана тем, что некоторые образцы скульптуры создавались усилиями сотен людей в течение иногда столетий и для разрушения их потребовались бы сравнимые усилия. Надо потрудиться, чтобы избавиться от наследства. Оправдание, если кто-то нуждается в нём, заключается в том, что новая культура всегда рождается как отрицание старой, а счастье старой – в её носителе: если старая культура основывалась не на скале, а, например, на дереве, то плачь — останутся от неё считанные берестяные грамоты. Русская культура расправилась со своими предшественницами, со славянской языческой культурой и с ордынской, города которой как будто испарились, в первую очередь потому, что одна основывалась на дереве, а вторая на кирпиче-сырце, поэтому она кажется культурой возникшей на ровном месте, культурой, построенной на заимствованиях извне, и одновременно, культурой нетерпимой. Русская скульптура – не та традиция, которая идёт от резчиков Перуна. Новая культура, однако, отрицает не дерево и не глину сами по себе, не камень, и даже не пластику, а содержание. Существуют скульптуры, которые утеряли своё содержание, но их не так уж много, у остальных оно не только есть, но часто далеко выходит за их физические пределы. Мореходы, высадившиеся на нежилом острове, [1] на котором когда-то два брата резчика оставили по себе памятник, вырезанный в дереве, находят, что памятник и история с ним связанная не только преобразили остров, но изменили душевное состояние путешественников – вызвали слёзы и дали им «веселье сердечное», [2] а также, если помнить о том, что они погружены в историю вплоть до Великого Новгорода, обратили их взоры к прошлому. Трудно согласиться с тем, что до нас ничего не было. Тем более трудно согласиться с тем, что прошлое, в котором ничего нет, создали мы сами. Невозможно с этим согласиться. Путешественники приникают, видимо, к спасительному представлению о мерцающей культуре, которая то возникает, то исчезает, как исчезают, где-то хранятся и снова объявляются на свет книги, а значит, это может происходить и со скульптурой, тем более что памятник, созданный братьями-резчиками представлял собой стихотворную эпитафию, вырезанную в деревянном щите. В нашем прошлом пусто, но мы надеемся на то, что там что-то есть. В отличие от тех народов, прошлое которых изобильно, но они надеются, что оно пусто.

[1] Борис Шергин. Изящные мастера: Для увеселенья. — Борис Шергин. Запечатленная слава: поморские были и сказания. Москва. Советский писатель. Страницы 105-я – 109-я.

[1] Здесь же, страница 109-я.