Archive for Ноябрь, 2015

Самобытны, пока заимствуем

Понедельник, Ноябрь 30th, 2015

Kornei Chukovskij Zhivoi kak zhizn'Для защиты заимствований иностранных слов и вообще важности иноязычного влияния на русский язык К.И. Чуковский выбрал две противоречащие друг другу линии. Понятно, что раз уж к спорам о лексике прилагается «классовый» подход, речь идёт не столько о языке, сколько о русском обществе в целом. Во-первых, он показывает, что иноязычное влияние в русской лексике, прежде всего, настолько важно, что если мы удалим иноязычные слова из русского языкового обихода, то русский язык обрушится. Читай: участие других народов в русском народе так велико, что изъятие их только из русского прошлого, о настоящем как будто пока нет речи, сделает существование русского народа невозможным. К.И. Чуковский ранжирует народы по степени их влияния на русский язык. При этом угро-финны, иранцы, древние славяне не считаются им иноязычными, иначе говорить было бы не о чем. О татарском влиянии он говорит, хотя русским ухом татарские слова не определяются как иноязычные, но, видимо, ему важно показать, что иноязычный не значит только зарубежный. Иноязычный находится здесь, в нас. На первом месте, судя по количеству предложенных примеров, французы. За ними следуют немцы, тюрки вообще, итальянцы, немцы, англичане, арабы. По одному слову дали нам малайцы, венгры и китайцы. Выбор К.И. Чуковского. Тем не менее, ранжир позволяет по иному посмотреть на участие в русском народе других народов, минуя современную политику, текущие конфликты, удивиться и оценить это участие. Как ясно, благотворное. Вторая линия защиты состоит, однако, в превознесении мощи русского языка, способного переварить к своей пользе благотворное иноязычное влияние: «Русский язык так своенравен, силён и неутомим в своём творчестве, что любое чужеродное слово повернёт на свой лад, оснастит своими собственными, гениально экспрессивными приставками, окончаниями, суффиксами, подчинит своим вкусам, а порою и прихотям». [1] Тут возникает, таким образом, вопреки первой линии защиты, представление, пусть допускаемое, об отделённости русского языка от иноязычных влияний и его самодостаточности. «В этом и сказывается подлинная мощь языка. Ибо не тот язык по-настоящему силён, самобытен, богат, который боязливо шарахается от каждого чужеродного слова, а тот, который, взяв это чужеродное слово, творчески преображает его, самовластно подчиняя его собственной воле, своим собственным эстетическим вкусам и требованиям, благодаря чему слово приобретает новую экспрессивную форму, какой не имело в родном языке». [2] Язык может обойтись без заимствований, но в них есть смысл игры, которой предаётся язык-богатырь: «Язык чудотворец, силач, властелин, он так круто переиначивает по своему произволу любую иноязычную форму, что она в самое короткое время теряет черты первородства, — не смешно ли дрожать и бояться, как бы не повредило ему какое-нибудь залётное чужеродное слово!» [3] Таким способом К.И. Чуковский решает конфликт разгоревшийся вокруг самобытности и влияний: одним — представление о необходимости и жизненной важности иноязычных влияний, другим — о самодостаточности русского языка. Заимствуем, пока самобытны.

[1] Корней Чуковский. Живой как жизнь: о русском языке. Москва. Время. 2014. Страница 71-я.

[2] Здесь же, страница 69-я.

[3] Здесь же, страница 71-я.

Язык мой — конфликт мой

Понедельник, Ноябрь 30th, 2015

Kornei Chukovskij Zhivoi kak zhizn'В спорах о словах проявляются до поры затаённые конфликты — от межличностных до международных. Ничтожность повода, которая видна не только время спустя, тогда она становится просто смехотворной, но и в момент спора, вызывает у спорящих ярость совершенно себе несоразмерную. Ярость указывает на важность спора, спорные слова – на суть. Но спорщики сосредоточены на внешних его проявлениях. Для Корнея Ивановича Чуковского, однако, секрета в тех спорах не было. Не зря он назвал одну из глав, посвящённую этим спорам, «Мнимые болезни и подлинные». В этом он полагался на замечание В.Г. Белинского, который видел в заботе о чистоте русского языка «классовые интересы», [1] и ровно на такое же замечание его противников, которые аттестовали Белинского смутьяном, бунтующем в журнале, за невозможностью выйти на площадь. [2] Корней Иванович находит в идущем к победе коммунизма русском обществе шесть видов лексических, то есть классовых конфликтов. Прямо классовыми он их, конечно, не называет, но В.Г. Белинский и его противник князь Вяземский рядом. Первый конфликт проявляется в недовольстве «иностранщиной», «которая будто бы вконец замутила безукоризненно чистую русскую речь. Избавление от этой беды представляется им», — тем, кто видит эту беду, — «очень простым: нужно выбросить из наших книг, разговоров, статей все нерусские, чужие слова – все, какие есть, и наш язык тотчас же вернёт себе былую красоту». [3] Борцы против «иностранщины», надо заметить, самые воинственные из всех лексических борцов. Второй конфликт проявляется в борьбе против вульгаризмов, порождённых некой «пошлой средой», с которой вот уже несколько десятилетий ничего не могут поделать ни система образования, ни цензура. Корней Иванович очевидно относит себя к группе борцов против вульгаризмов. Настроены они, судя по самому Чуковскому, двояко, что-то в вульгаризмах они не принимают – и это судя по всему язык преступников, а с чем-то они готовы свыкнуться — и это язык какой-то второй группа из «пошлой среды», наверное, торговцев. Третий конфликт проявляется в недовольстве диалектными, областными словами и в пару к нему – недовольстве гонениями на областные диалекты. Несложно увидеть, что скрывает за этими двумя видами недовольства. Четвёртый конфликт гендерный и проявляется он в неприятии слишком грубых слов и выражений. Недовольные хотели бы, «чтобы русский язык был жеманнее, субтильнее, чопорнее». [4] Не трудно увидеть, чью сторону занимает Чуковский здесь. В недовольстве новыми словами, «свежими, выразительными, неказёнными», далёкими от «канцелярского стиля», проявился конфликт между поколениями — пятый. А в отрицании красоты и необходимости «сложносоставных слов», не только вроде таких как Облупрпромпродтовары, но и совершенно невинных типа тюз, Детгиз, диамат, биофак гнездился, без всякого сомнения, антикоммунизм. Каждому виду конфликта Корней Иванович предлагает лечение. Как будто это лечение исключительно словесное. Но, помня о его способности видеть за словами подлинную жизнь, можно предположить, что и лечение он будет предлагать такое же живое.

[1] Корней Чуковский. Живой как жизнь: о русском языке. Москва. Время. 2014. Страница 77-я.

[2] Князь Вяземский, цитата. — Здесь же, страница 79-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

Благоденствовал в Чанъани

Воскресенье, Ноябрь 29th, 2015

Leonid Bezhin. Du FuЕсть такие места на земле, где бедствование двусмысленно, и есть, напротив, места такие, где двусмысленно благоденствие. «Бедствовал в Чанъани», пишет династийный летописец о десяти годах жизни Ду Фу в столице. «Поистине точнее и не скажешь, но законы биографического жанра вынуждают пожертвовать этой выразительной краткостью ради более полного представления о жизни поэта». [1] Для летописи – бедствовал, для биографии — «будем объективны: Ду Фу бедствовал далеко не всегда, и суровый династийный летописец изобразил как бы тёмную сторону жизни поэта – Инь, но ведь была и светлая сторона – Ян. Ду Фу во многом напоминал героя танской новеллы (близкой по духу новеллам Боккаччо, Чосера, Маргариты Наваррской) – беспечного молодого человека, завсегдатая весёлых кварталов Чанъани, любителя музыки, пения и всяческих развлечений». [2] Признание светлой стороны в жизни поэта, даже если она составляла только половину его жизни, подрывает героический миф, который объяснял происхождение великих произведений Ду Фу, ведь именно в Чанъани были написаны «Песнь о боевых колесницах», «В поход на Великую стену», «Песнь о красавицах» и, главное, «Стих в пятьсот слов». [3] В отсутствие героического мифа возникает противоречие между жизнью поэта и содержанием его поэзии, которое как будто снимается мифом конфуцианским: «Конфуцианский мудрец, застигнутый общественной смутой, мог публично высказать свою скорбь изгнанника…» Ду Фу выбрал этот путь. Но Конфуций завещал и другое: «В царство, где неспокойно, не входите. В царстве, охваченном смутой, не живите. Когда в Поднебесной порядок, будьте на виду. Если нет порядка, скройтесь». [4] Ду Фу, таким образом, выбирал не между заветами Конфуция и какими-то другими, а между исключающими друг друга заветами одного Конфуция, а значит, что был другой фактор, повлиявший на выбор. Таким фактором стала форма. «В лирике начала 50-х годов он новаторски использовал форму древнекитайской народной песни, наполнив её новым остросовременным содержанием. Это действительно было литературным открытием …он заговорил о народе как бы голосом самого народа. Это значит, что и язык его поэзии во многом приближался к разговорному». [5] Форма определила содержание и на этот раз. «У китайских философов, конечно, было понятие жизненной правды, но оно трактовалось вне временной конкретности. …Ду Фу одним из первых сумел, не нарушая классического строя стиха, отобразить в своём творчестве именно «приметы времени», недаром его стихотворения именуют «поэтической историей». [6] Необходимо, следовательно, допустить бытование содержания без формы. Жизнь по отношению к литературе пример такого содержания. Одновременно должны существовать формы без содержания, — классический стих или народная песня. Но однажды форма и содержание встречаются — они не всегда разделены и не всегда пребывают вместе. Бедствование – это существование формы без содержания или содержания без формы. Но к Ду Фу, которому удалось соединить форму и содержание, это не относится. Благоденствовал в Чанъани.

[1] Леонид Бежин. Ду Фу. Москва. Молодая гвардия. 1988. Страница 147-я.

[2] Здесь же, страница 149-я.

[3] Здесь же, страница 150-я.

[4] Конфуций, цитата. – Здесь же, страница 151-я.

[5] Здесь же, страницы 151-я и 152-я.

[6] Здесь же, страница 152-я.

К свету через форму

Воскресенье, Ноябрь 29th, 2015

Zavadskaya. Mi FuЧтобы узнать светлую сторону человека — нужно читать его стихи, чтобы узнать тёмную – нужно читать его публицистику. Ми Фу не писал публицистику в нынешнем понимании, но у него была возможность высказываться по вопросам современного ему искусства XI-XII веков нашей эры. «Критиковать – значит выбирать и предпочитать, но также отвергать и отбрасывать. У Ми Фу эстетическое чувство было требовательным и нетерпимым. Оно заставляло художника не делать никаких уступок при оценке произведений искусства. Строгий по отношению к себе, этот знаток не давал пощады и другим за допущенные ими несовершенства. Его непримиримость была известна и некоторые считали её чрезмерной». [1] Нетерпимость, хотя допустима и необходима в борьбе с некоторыми недостатками, не Kornei Chukovskij Zhivoi kak zhizn'считается светлым чувством. По этой причине люди, которые искали основание для своих суждений в области прекрасного, мнению Ми Фу предпочитали, например, «суждения Хуан Тинцзяня». [2] Есть оправдание: «особая чувствительность к красоте», которая была свойственна Ми Фу, покоилась на «превосходном глазе» данном ему от природы, а тот находился в союзе с его же языком тоже прекрасным: «Неспособный обуздать свой язык, он порой задевал резкими суждениями и своих покровителей». [3] Правда, за глаз ему прощали язык. Тёмное свойство нетерпимости сказалось на самом Ми Фу, который в конце концов уничтожил большую часть своих произведений. Его свитки стали редкостью уже в двенадцатом веке. У нас нет его собрания сочинений. Публицистика погубила архив гения. Есть формы, которые определяют светлое содержание произведений, и есть формы, которые дают тёмное содержание. Резкие нападки Корнея Чуковского на носителей нелитературного русского языка – «грубая и пошлая среда», «внуки и правнуки Смердякова» — вызваны не столько дурным настроением, сколько формой, выбранной им для выражения своего недовольства. Ведь стоит ему только обратиться к лёгким и как будто необязательным заметкам о языке, как меняется тон его и сама нетерпимость смягчается: «Как бы ни коробило нас это» — и многие другие – «новое значение старого слова, оно так прочно утвердилось в языке, что реставрация былой формы, к сожалению, едва ли возможна. Теперь мне даже странно вспомнить, как сердило меня на первых порах нынешнее словосочетание: сто грамм. – Не сто грамм, а сто граммов! – с негодованием выкрикивал я. Но мало-помалу привык, обтерпелся, и теперь эта новая форма кажется мне совершенно нормальной». [4] А если выйти из формы заметок в ещё более терпимую форму – дружескую беседу, то в ней равно милыми покажутся и сто грамм и сто граммов. Понятно, что форма меняет и выбор примеров: если для заметок подходят случаи человечные и смешные, то для публицистической статьи прямо противоположного свойства – «не ндравится тот секлетарь, который шлендает сейчас по калидору». [5] К тому же, этот пример явно сконструирован. Форма – всё.

[1] Евгения Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1983. Страница 92-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Корней Чуковский. Живой как жизнь: о русском языке. Москва. Время. 2014. Страница 30-я.

[5] Здесь же, страница 49-я.

Счастливое недоумение

Воскресенье, Ноябрь 29th, 2015

Kornei Chukovskij Zhivoi kak zhizn'Решительные изменения, которые происходят в русском литературном языке и прежде всего в его лексике, могут произойти только при помощи очень серьёзных инструментов вроде цензуры, но могут. «Революция очистила наш язык от таких унижающих человеческое достоинство слов как …проситель, простонародье, прислуга, лакей, мужичьё и т.д.» Вместе с ними исчезли «такие подобострастные формулы, утверждавшие неравенство людей, как милостивый государь, господин, ваш покорный слуга, покорнейше прошу, покорнейше благодарю, соблаговолите, соизвольте, честь имею быть и т.д. А также: ваша светлость, ваше сиятельство, ваше благородие, ваше высокопревосходительство (сохранившееся лишь в языке дипломатов) и т. д. Уничтожено унизительное слово прошение. Вместо чернорабочий стали говорить разнорабочий». [1] Коррекции подвергалась не только лексика старая, дореволюционная, но и революционная: «С ростом и укреплением советской государственности многие старинные слова, отменённые на первых порах революционными массами, снова были введены в обиход, так как те мрачные ассоциации, которые эти слова вызывали в народе, уже забылись новым поколением советских людей. Так, «в связи с заменой названия армии вышли из употребления слова красногвардеец и красноармеец, их заменило слово солдат. Появились много лет не употреблявшиеся слова: воин, рядовой, гвардии рядовой, гвардеец, воинство, кавалер ордена, ополченец и т.д.» [2] Очевидно, слова красногвардеец и красноармеец тоже вызывали «мрачные ассоциации» и были неприемлемыми для части народа. А на войну надо было идти всем.  «Возродились» даже «такие слова, как полковник, подполковник, генерал. Комиссариаты заменились министерствами, комиссары – министрами. Полпредства переименовали в посольства, полпреды – в послов». [3] Некоторые слова позабылись в обычном стихийном порядке забывания слов, но раз они тоже были связаны с травмирующими историческими обстоятельствами, то, скорее всего, их подвергали цензуре, вроде слова мешочник, но тихо. Терпели неудачу и попытки ввести новые уничижительные слова, относящиеся к прошлому, например, не прижилось слово царщина, хотя, понятно, что если бы его сделали названием раздела школьного учебника истории, оно получило бы свой шанс. Не сделали. Социальный конфликт возмущает литературный язык, создаёт ранящую человека лексику, которая используется, покуда враждебные стороны не примирились, но как только конфликт затухает, нет никакого смысла сохранять её, если никто не хочет, чтобы он продолжился. Для необходимого конфликта языковая корректность не действует. Изъятие слов сложно, — иногда их проще перестать понимать, — но так или иначе над ним с необходимостью возникает дискуссия на тему изъятия, которая, несмотря на острые столкновения и злобные выпады, постепенно всё утишает и примиряет. Она вбирает в себя отрицательную силу слов, перестающих быть инструментом вражды, но делающихся теперь объектом исследования. Тут же возникает спор о необходимости самой этой дискуссии, которая, хотя содержит в себе опасность возвращения к старым спорам, становится ещё одним слоем, укрывающим старую вражду. Наконец, как знак качества, рождается недоумение, вызванное видом громадной конструкции, основавшейся над несколькими словами, смысл которых мало кто понимает. Из недоумения — счастье.

[1] Корней Чуковский. Живой как жизнь: о русском языке. Москва. Время. 2014. Страница 44-я.

[2] Здесь же, страница 45-я.

[3] Здесь же.

Русский язык — вина

Воскресенье, Ноябрь 29th, 2015

Kornei Chukovskij Zhivoi kak zhizn'Русский язык пребывает в своей стихийной полноте. Ничто не может повредить ей. В неполноте пребывает русский литературный язык. «В каждую эпоху литературный язык представляет собой равнодействующую этих двух противоположных стремлений, одинаково законных и естественных: одно – к безудержному обновлению речи, другое – к охране её старых, испытанных, издавна установленных форм. Оба стремления, проявляясь с одинаковой силой, обрекли бы наш язык на абсолютный застой, неподвижность. Сила новаторов всё же во всякое время превышает силу консерваторов – это-то и обеспечивает языку его правильный рост. Всё дело в пропорции, в норме, в гармонии да и нет». [1] Гармония вызвана сознательными действиями, по крайней мере, одной стороны – языковых консерваторов. Противостоит им стихия, но в любом случае возникает представление, что литературный язык есть дело. Его можно защищать, обогащать, формировать, в целом направлять усилия к его благу. Против языка можно действовать только бессознательно.  «Так как в нашу эпоху», а это 1967-й год, «обновление речи происходит очень уж бурными темпами, блюстители её чистоты со своей стороны принимают героические меры, чтобы хоть немного сдержать небывалый напор новых оборотов и слов, хлынувших с неистовой силой в нашу разговорную и литературную речь». [2] Языковых пораженцев, которые, будучи людьми образованными, носителями литературного языка, предлагают отдаться на милость стихии, придётся отнести к стихии. Остаёмся только мы, люди образованные, и те, кто нам противостоит. Линия раздела между нами – правильная речь. «Малейшее отклонение от правильной речи, допущенное тем или иным человеком, служит для нас неопровержимым доказательством его принадлежности к низменной, отсталой и вульгарной среде, потому что наша речь лучше всякого паспорта определяет личность любого из нас». [3] Подход социальный, если не сказать классовый. «Образованный человек отшатнётся, как от дикаря и невежды, от субъекта, который скажет в нашем присутствии: «одень перчатки», или «я кушаю», или «капитализьм», или «он гулял без пальта» и т.д. Всё это было хоть отчасти простительно в старые годы, когда народ был забит и неграмотен, но теперь, когда в нашей стране население уже прошло через бесчисленные школы, институты, университеты и техникумы, невежество нужно считать не бедой, а виной, и нет никаких оправданий для тех, кто позволяет себе искажать и коверкать одно из самых ценных достояний нашей народной культуры – язык. Правильная литературная речь сделалась нынче всеобщей обязанностью». [4] Важно понимать, что враги литературного русского языка находятся в пределах большого русского языка и определяются как «грубая и пошлая среда», «правнуки или внуки Смердякова», «облепленные, как грязью, её отвратительной лексикой». [5] Страшные отвратительные носители русского языка покушаются на чистоту русского литературного языка. Не впервые. Иногда им удаётся свергнуть его и установить власть Пушкина. Потом они восстают против Пушкина. Что там осталось от Пушкина… Мы его ещё понимаем, он нас уже нет.

[1] Корней Чуковский. Живой как жизнь: о русском языке. Москва. Время. 2014. Страницы 47-я и 48-я.

[2] Здесь же, страница 48-я.

[3] Здесь же, страница 49-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

Выдыхать облака, разбрызгивать страны, проливать границы

Суббота, Ноябрь 28th, 2015

Zavadskaya. Mi FuСкульптура обладает определёнными границами. Статуэтку можно взять в руки, зажать в ладони, не только видеть её границы, но ощущать. Смысл скульптуры в том, чтобы описывать и утверждать границы человеческого тела, которые когда-то были открыты, стали догмой, а теперь снова начали размываться. Скульптура стоит на страже догмы. Представление о границах природных объектов тоже развивалось из первоначального видения зыбких границ к границам строгим, а там к границам неопределённым. «Ван Вэй очень юным получил доступ к запредельности вещей». [1] Знанию соответствует техника живописи: «Ван Вэй, пребывая в естественности, столь интенсивно чувствовал свою причастность к ритмам природы, что открыл способ писать «дыхание облаков». [2] Возможно, Jurij Korol'kov. Kiu ku mitsuоднако, что этот способ был открыт раньше. Один из сыновей Ми Фу, которому посчастливилось увидеть подлинники Ван Вэя с некоторым разочарованием, кажется, говорит, что это всего лишь «игра тушью». «Китайские теоретики искусства признавали исключительную важность этих «игр тушью», которые так хорошо передавали дыхание природы, прежде всего «дыхание облаков». [3] Они же, правда, сомневались в живописной природе этой техники, как если бы сегодня кто-то сомневался в принадлежности к живописи уличных граффити, созданных при помощи аэрозолей. «Живописуя облака, древние ещё не достигли совершенной искусности. Рассеять по шёлку, предварительно пропитанному водой, лёгкий порошок, подуть ртом – это называется «выдыхать облака»… Это, очевидно, и означает уловить первопринцип природы. Но если можно в данном случае говорить о чудесном решении, то всё же штрихи кистью не проявляются. Вот почему это нельзя назвать живописью. Это подобно технике «разбрызганная тушь» у пейзажистов, её также нельзя называть живописью». [4] Запредельная вещь находится за пределами живописи, но вызвано это обстоятельством исключительно неискусностью древних, новые техники могут передать запредельное предельными средствами живописи. Мнение радикальное, поскольку картина тем ценнее, чем древнее, а авторитет художников прошлого незыблем. Но это не отменяет того факта, что «художники были немного магами, они использовали своё искусство в магических целях. Они умели вызывать холод и жар, выдыхая и вдыхая, вызывать дождь или туман, выплёвывая или кашляя. Подобным же образом они создавали облака, выдыхая красочный порошок своим ртом». [5] Ми Фу создавал облака другим способом, тоже вызывавшем сомнения в его живописной природе, – «точки мастера Ми», или, близко, пуантилизма, — поскольку «традиционный рисунок, который линией очерчивал формы вещей, оказывается неспособным передать облик этой окутанной влагой земли». [6] Представление о границах государств проходит тот же путь развития, что и представление о границах человеческого тела и природных объектов: границы размыты, границы строги и границы снова становятся зыбки. У масла, пролитого генералом Итагаки на географическую карту, не оказывается границ. Границы зависят от количества пролитого масла.

[1] Евгения Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1983. Страница 68-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Чжан Яньюань, цитата. – Здесь же, страницы 68-я и 69-я.

[5] Здесь же, страница 69-я.

[6] Здесь же, страница 88-я.

[7] Юрий Корольков. Киу ку мицу! Москва. Издательство досааф ссср. 1988. Страница 157-я и 158-я.

Будда Трои

Суббота, Ноябрь 28th, 2015

Zavadskaya. Mi FuОказавшись в круге русских северных писателей, китайских каллиграфов и поэтов, а также советских разведчиков человек невольно становится любителем скульптуры и мелкой художественной пластики. Василий Белов интересовался каргапольской игрушкой и резьбой по кости. Борис Шергин сам был резчиком и, видимо, причастен к холмогорскому косторезному промыслу. Порфирий Терентьев, знаменитый тобольский мастер, брал темы для своих работ в произведениях Максима Горького – это обратная связь. Ду Фу во время юношеских путешествий любовался в Лояне выбитыми в скале гигантскими изображениями Будды. И конечно, у него была тушечница. Ми Фу, кроме того что собирал и поклонялся камням, написал «Историю тушечниц», коллекционировал их и благоговел перед ними. Он Jurij Korol'kov. Kiu ku mitsuне был исключением. Красоту камней окультуренных или естественных ценили многие: «Известно, что Ми Фу передал в коллекцию семьи Су очень редкий камень – «тушечную гору» (янь-шань) – за участок земли, на котором он построил одно из своих убежищ, близ храма Небесной амброзии в Жунчжоу». [2] Ценили, понимали, но далеко не все благоговели. Тушечница входила в состав инструментов необходимых каллиграфу наряду с кистью, бумагой и тушью и была элементом широкой «творческой игры», [1] которой предавались художники, захватывавшей саму их жизнь. Однажды Ми Фу предложил «тушечницу из камня из Дуаньчжоу, прославленного своими прекрасными тушечницами» своему другу, поэту и художнику Су Ши, но тот, не дожидаясь воды, поплевал в неё, видимо, от нетерпения. «Ми Фу после этого счёл необходимым её выбросить». [3] Жест Ми Фу был неожиданным, загадочным и во всех смыслах художественным, не даром он нашёл себе место в истории искусства. Ходзуми Одзаки назначил Рихарду Зорге место встречи в Нара «у изваяния Большого Будды перед бронзовым лотосом». [4] «Узнаю! Честное слово, узнаю Ходзуми!» — воскликнул Рихард Зорге, но имел в виду не только «осторожность, точность и эрудицию» Одзаки, [5] но и его интерес к скульптуре. Не даром же значительную часть своей встречи они посвятили искусству. Несколько лет спустя Рихард Зорге делает подарок германскому послу в Японии. «Зорге рассказывал, как в Киото ему удалось за бесценок купить чудесную статуэтку Будды Майтреи. Несомненно, это работа северных мастеров – сочетание наивного примитива с искуснейшей резьбой, передающей тончайшие нюансы характера божества, а скорее характера самого резчика». [6] Посол был ценителем японской скульптуры, и не смог скрыть зависти к удаче Рихарда Зорге. Зорге подарил ему статуэтку и, более того, завещал послу всю свою коллекцию мелкой пластики в случае если погибнет во время командировки в Китай. Герберт фон Дирксен оказался «бессилен против такого соблазна» — принял подарок и, видимо, завещание тоже. Маленькая статуэтка Будды Майтреи работы северных мастеров повлияла на политику великих держав и, надо думать, стала часть мировой истории.

[1] Евгения Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1983. Страница 81-я.

[2] Здесь же, страница 59-я.

[3] Здесь же, страница 109-я.

[4] Юрий Корольков. Киу ку мицу! Москва. Издательство досааф ссср. 1988. Страница 218-я.

[5] Здесь же, страница 219-я.

[6] Здесь же, страница 338-я.

Дождливая осень 754-го года

Пятница, Ноябрь 27th, 2015

Leonid Bezhin. Du FuОсенью 754-го года в Чанъани, крупнейшем мегаполисе мира, два месяца беспрерывно лили дожди. Из-за неурожая цены на рынках подскочили, и начался голод. «Чтобы спасти положение, император отдал приказ о дешёвой распродаже зерна из государственных амбаров», [1] но Ду Фу, не имевший постоянного заработка, всё равно вынужден был покинуть столицу и отправиться сначала в родовое поместье, а когда стало ясно, что в деревне люди голодают тоже, дальше, просто куда глаза глядят, и добраться до города Фэнсяна. Здесь он нашёл приют, который, правда, не избавил его от нужды, и поэт отправился в новую дорогу. Семья его осталась в Фэнсяне. За несколько месяце ему не только удалось хорошо заработать своими стихами, но и получить наконец государственную должность. Svetlui istochnikОднако, когда он вернулся к семье, его ждало страшное известие… Потрясённый Ду Фу заперся у себя в комнате и написал знаменитые «Стихи в пятьсот слов о том, что у меня было на душе, когда я из столицы направлялся в Фэнсян» [2]: «Вхожу во двор – Там стоны и рыданья: От голода Погиб сынишка мой. И мне ль – отцу – скрывать своё страданье, Когда соседи Плачут за стеной? И мне ль – отцу – Не зарыдать от боли, Что голод Сына моего убил. Когда все злаки Созревали в поле, А этот дом Пустым и нищим был?» Ду Фу кажется, что вина лежит на нём: «Всю Жизнь Я был свободен от налогов. Меня не слали В воинский поход». Но его предельная и безвыходная личная ситуация вдруг разрешается при помощи общего человеческого свойства никогда не видеть себя на дне, но прозревать тех, кто находится в более худшем положении – соседей, других или «простой народ». Ду Фу ставит себя на место человека, которому в условиях неурожая приходится платить налоги и исполнять воинскую повинность: «Но как же бедствовал Простой народ Когда о нём Помыслю поневоле И о солдатах, Павших на войне, — Предела нет Моей жестокой боли, Её навеки не измерить мне». «Соседи Ду Фу плакали над его горем», а поэт плакал над их горем, хотя на самом деле у крестьян могло быть больше хлеба, чем у него, а солдаты пограничных армий не равнялись себе, когда они были рекрутами. Таким образом поэт избывал своё несчастье: «Человеку бывает стыдно радоваться, если рядом скорбят и льют слёзы, но поэту было стыдно страдать, сознавая, что другие страдают ещё больше». [3] Равенство — психологический тупик: «Я думаю О стае муравьиной, Что прячется В тиши спокойных нор, А я хотел Как истинный мужчина, На океанский вырваться простор. Для этого И жить на свете стоит». Неравенство вызвано не различием в отношении к собственности и связанным с ним страданием. Неравенство вызвано состраданием.

[1] Леонид Бежин. Ду Фу. Москва. Молодая гвардия. 1988. Страница 149-я.

[2] Светлый источник. Средневековая поэзия Китая, Кореи, Вьетнама. Составление Е. Дьяконовой. Москва. Правда. 1990. Страницы от 76-й до 79-й.

[3] Леонид Бежин, страница 147-я.

Философская кость

Четверг, Ноябрь 26th, 2015

Aleksandr Valov. Tobol'skaya reznaya kost'В 1923 году тобольские резчики по кости создали шахматы, в которых «вместо стандартных точёных фигур на доске красовались резные скульптуры, символизирующие две борющиеся стороны – Юг и Север. Против линии пешек-минаретов выстроились пешки-чумы. По углам располагались ладьи-верблюды и ладьи-собаки. Короля, одетого в малицу, охраняли охотники с луками. Ферзи были наряжены в национальные костюмы». [1] Резчики искали большую тему для своего искусства, но соперничество юга и севера, несмотря на успех шахмат на всероссийской выставке, ею не стало. На шахматной доске оказалась третья сила – индустриальное и культурное движение, охватившее как север, так и юг, — на несколько десятилетий ставшее большой темой, но затем всё-таки уступило своё место той, которая наиболее полно могла быть выражена в резьбе по кости – Wassilij Belov. Ladбыт народов севера. Тема русской культуры, как высокой, так и рядовой, которая в творчестве резчиков присутствует, видимо, должна считаться предшественницей и спутницей темы промышленности и культурного преображения. Доска трёхсторонняя. Север победил. Влияние истории, конечно, нельзя не учитывать, но главный источник темы – материал, из которого делаются скульптуры. «Действительно, характер изделий всё более стал зависеть от сырья. Мамонтовая кость становилась редкостью». [2] Резчика начали работать с зубом кашалота и животной костью. «Зуб кашалота как скульптурный материал значительно уступал мамонтовой кости. Если бивни имели размеры, доходящие до трёх метров, то зубы кашалота ограничивались высотой в двенадцать сантиметров. Они имели неоднородную структуры, коричневый цвет. Ещё меньшую возможность в создании художественных изделий представляла трубчатая поделочная кость». [3] На развитие резьбы по кости оказало влияние и техническое переоснащение мастерских. Однако, например, «холмогорские косторезы», ещё одни косторезные художники, «не имеют таких просторных цехов, как устюгские мастера серебряных дел, ставшие ныне рабочим классом. Но суть промысла от этого не меняется. …Меняется она от коренных перемен, таких, как например, как замена моржовой кости коровьей. Материал всегда диктовал, вернее, подсказывал художнику, как ему быть, каким запастись инструментом и с чего начинать. Что же подсказывал художнику безмолвный монолит моржового клыка?» [4] Кажется, что в момент этого вопрошания философия выходит из кости и переносится в духовные и психологические практики северных русских художников: «прежде чем приступить к работе, художник ходил в баню, постился, очищался от всего мелкого и прилипчивого. Он тщательно готовил себя к внутреннему душевному взлёту. Только в таком состоянии к человеку приходило то особое, совершенно неожиданное озарение, когда под руками само по себе рождается произведение искусства. …Душа мастера как бы сама стремится к резцу. И тогда преступным кощунством было бы отбросить этот резец!» [5] Но духовная подготовка — это общее условие. Она требуется не только косторезам, но кружевницам, серебряных дел мастерам, резчикам по бересте. То, что определяет философию, — кость.

[1] Александр Валов. Тобольская резная кость. Свердловск. Средне-Уральское книжное издательство. 1987. Страница 31-я.

[2] Здесь же, страница 45-я.

[3] Здесь же, страница 46-я.

[4] Василий Белов. Лад: очерки о народной эстетике. Фотограф Анатолий Заболоцкий. Художник Николай Крылов. Москва. Молодая гвардия. 1982. Страница 89-я.

[5] Здесь же.