Archive for Октябрь, 2015

Норманн-победитель

Суббота, Октябрь 24th, 2015

Michail Alpatov. Russkaja istoricheskaja mysl'Русские в обосновании своей истории долгое время не доходили до природы. До прометеевского огня, до панциря черепахи, который послужил лекалом для письменности, а значит, для культуры, до первопредка, созданного из глины. Природа для русских – другие народы. В других народах они добывают письменность, огонь, предков и всё необходимое для своей истории. «Летописный сказ о мирном, добровольном и всенародном призвании варяжских князей родился, как известно, ещё во времена Киевской Руси. Он призван был служить славе русского народа, ратовал за единодержавие в Киевском государстве и служил идейным оружием в борьбе за независимость Руси против наступавшей на неё Византии». [1] Обратись политологи напрямую к панцирю черепахи, они помогли бы народу избежать многих несчастий. Они этого не сделали. И первоначальная норманнская теория была забыта. После падения Константинополя «среди русских книжников зреет убеждение: место Константинополя как центра мировой истории должна занять Москва». [2] В изобилии появились исторические теории, смысл которых заключался «в обосновании тезиса о праве русских царей на византийское наследство, в идее, согласно которой центр мировой истории» — убеждение вызрело – «переместился в Россию: Москва – Третий Рим, а четвёртому Риму «не быти». [3] В шестнадцатом веке русские начинают пробиваться к морю и «исторические теории, связывавшие Россию с Византией, оттесняются теперь концепцией, которая объявляла московских царей потомками императора Августа. Русские книжники отныне отстаивают идею западного происхождения царей: корень их «изыде от превысочайшего кесарского престола и прекрасно цветущего и пресветлого Августа Кесаря». [4] Книжники благоразумно опирались в своём историческом конструировании на Византию и императорский Рим, которые перестали существовать, поскольку концепции такого рода могут легко менять свой вектор. Пётр I «с лёгкой руки Лейбница усвоил применительно к России теорию «круговорота» знаний: [5] колыбель знаний первоначально находилась в Греции, откуда они перешли в Италию, ныне науки пребывают в Англии, Франции и Германии, которые оставят ради России, продержатся несколько веков у нас, и снова вернутся в Грецию. Как бы там ни было, «ко времени создания Академии наук русские книжники основательно забыли о варягах». [6] И вдруг вспомнили. Вопрос был «порождён идейно-политическими условиями, сложившимися» в восемнадцатом веке, однако первенствует среди этих условий учреждение Академии наук, в которой тогда преобладали иностранцы. Академики-иностранцы и подняли варяжский вопрос. То есть обстоятельства его возникновения указывают на то, что он должен был обосновать не призвание варягов и создание русского государства, а призвание академиков и создание Академии. Их яростные споры с академиками-антинорманистами косвенно на это указывают.  Между тем, учреждение Академии наук «было для тогдашней России неизбежным и кратчайшим путём к собственной «большой» науке. Практика эта целиком себя оправдала. В России возник общегосударственный научный центр, академики-иностранцы внесли немалый вклад в русскую науку», [7] а норманнская теория полностью и окончательно победила.

[1] М.А. Алпатов. Русская историческая мысль и Западная Европа (XVII-первая половина XIXв.) Москва. Наука. 1985-й год. Страница 10-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 11-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же.

Может быть, золотой век уже наступил?

Пятница, Октябрь 23rd, 2015

Leonid Bezhin. Du FuЧто чему предшествует: сильная страна единорогу или единорог сильной стране? «Мудрецы древности самым благим предзнаменованием для страны считали появление единорога – цилиня – фантастического существа, которого воображение китайцев наделило чертами дракона, лошади и носорога». [1] После эпохи Хань единорог не появлялся. Но вот его начали видеть чаще и чаще: «мелькнёт его тень в неясной дали, забрезжит в туманной дымке, и во все концы несётся молва о наступлении золотого века. Единорог – значит конец войнам и междоусобицам, конец бедствиям и разрухе, начало мира и благополучия». [2] Поскольку не бывает эпох полностью мирных, то «эпоха без междоусобиц и войн», надо понимать, это время, когда войны отодвинуты, и чем дальше – тем больше мира. «Гонцы на взмыленных скакунах каждый месяц приносят вести о победах танских полководцев, которые разбивают походные шатры и палатки всё дальше от родных границ». [3] С 618-го года, «когда в стране воцарилась могущественная династия Тан», или даже раньше, самым разным людям снится единорог. «Он стоит, упершись копытами в скалистый утёс, чешуя ослепительно сверкает на солнце, из ноздрей вырывается пар, и заострённый рог победоносно упирается в самое небо. Не предсказывает ли это золотой век? А может быть, золотой век уже наступил и волшебный цилинь возвещает об этом?» [4] Скорее, наступил. Цилинь, как и прочие указатели будущего, не предвещает, а свидетельствует. Крестьяне спокойно трудятся, обрабатывая наделы земли, выделенные им в наследственное и временное держание. В практику вводятся высочайшие достижения цивилизации – крепостное право и круговая порука. Укрепляется слой зажиточных крестьян. Поднимаются города. Аристократия занимается развитием искусств, а также спорта и гастрономии. «Чиновников в стране не так уж и много – полтора процента от всего населения, и поэтому каждому» чиновнику «приходится стараться не за страх, а за совесть». [5] Бумага, кисть, тушечница и тушь. Иероглифы с утра и до вечера. «Чиновники освобождаются от налогов, но это не слишком большое вознаграждение за изнурительную работу». [6] Беглого взгляда достаточно, чтобы понять, которая из социальных групп сделала для страны больше всего в том настоящем и длящемся вот уже двенадцать столетий будущем. Несомненно придворная аристократия с их «праздным образом жизни», поскольку они наряду с традиционными винами начали пить чай [7] — напиток, который поднял на недосягаемую высоту не только Китай, но Британию и Россию. Нельзя забывать о благотворной роли сахара и алкоголя, но то, что сделал чай не сравнить ни с чем. Развитие двух современных империй прямо указывает на фактор чая: русские развились поближе к чайным плантациям по суше, британцы – по морю. И обратно: русский чай – чай, который шёл в Европу по суше; английский чай – чай, который шёл в Европу по морю. Но первый приз золотого чайного века достался китайцам – Ду Фу.

[1] Леонид Бежин. Ду Фу. Москва. Молодая гвардия. 1987-й год. Страница 10-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страницы 10-я и 11-я.

[4] Здесь же, страница 10-я.

[5] Здесь же, страница 12-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 11-я.

Слово и Деяние

Четверг, Октябрь 22nd, 2015

John Fowles. Krotovye nory«Что мне особенно нравится в философии дзен, так это её прохладное отношение к словам», — пишет Джон Фаулз: «Стоит нам дать чему-нибудь имя или название, и мы сразу же забываем об истинной природе данной вещи». [1] «Прохладное отношение к словам» приводит, однако, к избыточному использованию слов и, следовательно, к ещё большему забвению истинной природы. Известный случай «Дзёсю и собака», который надо понимать как образец прохладного отношения требует для себя нескольких страниц пояснений: «Однажды монах спросил у Дзёсю: — Есть ли у собаки природа Будды? – Му! [Нет!] – ответил Дзёсю». [2] Казалось бы, «вот подлинный образец простоты и величия!» [3] Монах, однако, попался дотошный, пусть его упорство в овладении знанием осталось вне канона, но заставило Дзёсю ответить «Да!» на тот же ещё раз поставленный вопрос. Но Дзёсю дал ещё и третий ответ, поскольку «Му» – это Mumonkan. Zastavaне «Нет» как частный случай «Да» или «Нет», а «Нет», которое одновременно выходит за пределы обоих крайностей и тожественно им». [4] Дзен — переключатель между словами и интуицией. Он допускает такие сочетания как правильная интуиция и неправильные слова, неверное прозрение и правильные слова. «Монах вложил неправильный смысл в правильные слова, и поэтому Дзёсю, чтобы поставить его в тупик и тем самым привести его в чувство, вложил правильный смысл в неправильные слова». [5] Ситуация прозрачная и встречается в самом обычном обиходе, не только в дзэн-буддистских монастырях, но нежелание Дзёсю добавить к своему «Му!» ещё несколько слов, порождает лавину слов, включая эти. Если мы допускаем, что речь — инструмент, то она требует не прохладного к себе Aleksandr Sekatskij. Prikladnaia metafizikaотношения, а напротив, стремления к овладению ею до степени, когда её перестаёшь замечать. Повар царя Вэнь Хоя [6] так владел ножом, а нож – это его инструмент, что не было необходимости менять его в течение девятнадцати лет. Другие меняли ножи ежемесячно или ежегодно. Неумелое использование одного инструмента приводит к использованию череды инструментов. То есть единственный способ устранить инструмент, в том числе речь, как посредников между деятелем и деянием, – это мастерски им овладеть. Нет никаких сомнений в том, что Дзёсю был великим мастером слова, который держал в виду речевые ситуации, в которых находился его ученик, он сам, а также возможный синтез их, но и толкование «природы Будды», которое давали различные течения буддизма. Но даже здесь, на этом уровне, когда ещё не было произнесено «Му!», слов было более чем достаточно, когда же он произнёс его, пусть только в целях педагогических, он увеличил количество слов многократно. Педагогика не оправдывает Дзёсю.

[1] Джон Фаулз. Сорняки, жучки, американцы. – Джон Фаулз. Кротовые норы. Москва, аст. Перевод И.Тогоевой. Страница 403-я.

[2] Мумонкан. Застава без ворот. Сорок восемь классических коанов дзэн с комментариями Р.Х. Блайса. Санкт-Петербург. Евразия. 1997-й год. Перевод А. Мищенко. Страница 29-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 36-я.

[5] Здесь же.

[6] Александр Секацкий. Чжуан-цзы и даос Емеля. — Александр Секацкий. прикладная метафизика. Санкт-Петербург. Амфора. 2005-й год. Страница 195-я.

Пустая комната

Среда, Октябрь 21st, 2015

Leonid Bezhin. Du FuСтремление к синкретической Чистоте, то есть чистоте одновременно духовной и телесной, сопутствовало стремлению к социальной самоизоляции. «В домашнем быту Ван Вэя отличала удивительная чистоплотность – у него убиралось более десяти человек, трудящихся с таким рвением, что им порою не хватало веников. Чисто убранные комнаты, надо полагать, связывались в представлении Ван Вэя с той «очищенностью» и «прояснённостью» души, которых стремились достичь буддийские отшельники». [1] В этом стремлении к чистоте не было ничего болезненного, поскольку «Ван Вэй и сам не гнушался физического труда. По примеру древних поэтов он любил работать в саду и сажать орхидеи». [2] Стремление к чистоте приводит к тому, что Ван Вэй, когда позволили дела, поселился в Zavadskaya. Mi Fuзагородном поместье и продолжил встречаться «лишь со своим другом Пэй Ди»: «Без дела сижу и только, Услышав калитки стук, Спешу подмести тропинку – Надобно постараться, Наверно, идёт отшельник, Мой одинокий друг». [3] Все остальные связи были прерваны. Озарению достаточно. Ми Фу, живший уже в эпоху Сун, был «опрятен до маниакальности». [4] Надо помнить, что в одиннадцатом-двенадцатом веках нашей эры люди «вынуждены были жить среди вульгарности бытия». Они «искали убежища в дружбе, в созерцании прекрасной природы и произведений искусства. «Пустая комната» их сердца, куда ничто пятнающее чистоту духа не могло проникнуть, была для них прибежищем». [5] Ми Фу кроме того спасался экстравагантностью: «стремление выделиться, отличить себя от людей Wassilij Belov. Ladвульгарных, невежественных побуждала Ми Фу искать радость самоутверждения в экстравагантности». [6] Спутники «чистота и самоизоляция» повторяются и в жизни русского северного крестьянства: «Всё в избе, кроме печи, деревянное. Стены и потолки от времени начинали желтеть и с годами становились янтарно-коричневыми, если печь сложена по-белому. В чёрной же, более высокой избе верхняя часть становилась тёмной и глянцевитой от частого обтирания. Лавки и полы оставались белыми или желтовато-белыми, их драили к каждому празднику. По чистоте пола судили о девичьем трудолюбии и чистоплотности. …Раз в год, на пасху, мыли стены и потолок». [7] Не трудно догадаться, что чистая изба не могла быть тесной: «Он никогда не был тесен, этот дом!» [8] Зимой все, «кроме большухи, старались уйти на улицу или в другоизбу, как говорилось. Для взрослых дел всегда хватало» вне избы, «дети тоже знали, чем заняться, куда сходить и во что поиграть». А летом переселялись в летнюю избу, «обширность» которой и «долгожданный простор чуялись  в течение всей зимней поры». [9] Где-то между зимней и летней избой находится и русская «пустая комната».

[1] Леонид Бежин. Ду Фу. Москва. Молодая гвардия. 1987-й год. Страница 191-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страницы 191-я и 192-я.

[4] Е.В. Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1983-й год. Страница 118-я.

[5] Здесь же, страница 116-я.

[6] Здесь же.

[7] Василий Белов. Лад: очерки о народной эстетике. Фотосъёмка Анатолия Заболоцкого. Художник Николай Крылов. Москва. Молодая гвардия. 1982-й год. Страница 141-я.

[8] Здесь же, страница 142-я.

[9] Здесь же, страницы 142-я и 143-я.

«Духовная близость, отрешённая от мирской суеты»

Вторник, Октябрь 20th, 2015

Zavadskaya. Mi FuМи Фу не практиковал самоизоляцию для достижения озарения, хотя время от времени уединялся в хижинах. Самоизоляция невозможна для него и художников его круга, поскольку они были служивыми людьми. Их следовало бы называть не литераторами-художниками, а чиновниками-художниками. И верно, «термин вэньжэнь хуа, несколько двусмысленный, может быть переведён как «живопись людей образованных» или «живопись литераторов». Правда, литераторов называли ещё и шидафу – «чиновники», «служащие», противопоставляя их людям обычным, т.е. людям из народа, но в ещё большей степени разбогатевшим торговцам, всегда стремившимся к социальному продвижению». [1] Они, конечно, восхищались отшельниками, которые запирались в пещерах или уходили в горы, но сами, обременённые семьями и службой, не могли за ними следовать. Противоположностью чиновников-литераторов были литераторы и художники, не имевшие отношения к государственной службе. «Братья по духу, независимые одиночки и эксцентрики, люди, относящиеся к так называем икэ («экстравагантным»»), рассматриваются» историками «как особая группа художников и поэтов, стоявших в стороне от придворной знати и высших чиновников, и сквозь века перекликающихся друг с другом». [2] Понятно, что независимому художнику легче найти уединение, а значит, и достичь озарения. Тем не менее, вэньжэнь тоже знали озарения. А значит, они пользовались какими-то способами самоизоляции, к которым нужно отнести ограничение эмоционально, философски и эстетически значимых  контактов. Не значимые контакты нельзя ограничить в силу общественного положения литераторов-художников: ничего, что их много – в указанном отношении они не важны. Один, два, три контакта на жизнь. Иначе озарения не достичь. «Когда два духа, очищенные путём интуитивного постижения красоты, встречаются в забвении всего того, что является кажимостью, материей, развращающей оболочкой, возникает «то непостижимое», что и есть дух, творящий первопринцип. То, что рождается так, может быть произведением живописи и каллиграфии, музыки и поэзии или дружбой». [3] В результате встречи двух духов рождалось не только произведение искусства, но и государственный акт, поскольку «политическая этика в Китае предписывала государственным деятелям искать ценных людей и рекомендовать… их для выполнения государственно важных обязанностей. Династия Сун возвела этот обычай до степени установления». [4] А кого можно без страха рекомендовать, когда рекомендатель брал на себя ответственность за своего протеже? Для Ми Фу, однако, важнее ответственность перед каллиграфией. Немногочисленный круг его друзей, состоявший из людей «высокой культуры и безупречного вкуса», полнился творческой энергией. Его относят к духовной элите третьего ранга. К первому принадлежит император, ко второму – члены императорской фамилии. Биографы описывают Ми Фу «как одинокого и застенчивого или дерзкого и вздорного», [5] но когда он встречался с друзьями, между ними пробегала искра: Ми Фу и его друг Су Ши «никогда не писали лучше, как во время их краткой встречи в Юнцю». [6] Дружба нужна для озарения. Озарение, как известно, для работы.

[1] Е.В. Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1983-й год. Страница 123-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 76-я.

[4] Здесь же, страница 78-я.

[5] Здесь же, страница 80-я.

[6] Здесь же, страница 76-я.

Мы говорим «Будда»

Понедельник, Октябрь 19th, 2015

Vsevolod Ivanov. Sobranie sochineniiМы говорим «Будда», а подразумеваем – нет, не всё, что угодно, — многое. Всеволод Иванов вспоминает, как возник замысел повести «Возвращение Будды»: в 1919 году в Среднюю Азию отправили Коран Османи, «чтоб привлечь мусульман на нашу сторону. Затем где-то я прочёл, что Коран был похищен. Было нападение на поезд бандитов в степи, и Коран раздали по листку разбойникам. Я захотел написать об этом повесть. Но если писать о Коране, то будет слишком фотографично. Так возникло «Возвращение Будды», [1] в котором речь идёт уже именно о возвращении Будды, о Коране нет слова. Будда приходит – возвращается – тогда, когда мы не можем называть предмет разговора прямо. Правда, то, что мы здесь не можем называть, не Коран, а некий путь. Можно назвать его путём русских мыслящих людей, взятый в связи со способностью Будды принимать, преобразовывать и хранить посторонние смыслы, которые невозможно передать кому-то другому. В 1919-м году, надо думать, советское правительство решает вернуть в Монголию статую Будды, которая была вывезена какое-то время назад русскими войсками, именно с целью заручиться поддержкой народов Востока. Будду сопровождают красноармейцы монгольского происхождения во главе со своим командиром Дава-Дорчжи, тайным «гыгеном и ламой», бывшим русским офицером, считающим себя как будто воплощением Будды, а также историком-востоковедом профессором В.В. Сафоновым. Железная дорога работает, но зима, голод, холод. Первым от Будды, ещё в Петрограде, отстаёт комиссар экспедиции. Солдаты один за другим исчезают, чтобы вступить в Красную Армию. Уходит единственная женщина и, наконец, Будду покидает сам Дава-Дорчжи, несмотря на упрёки своего спутника: «Вы офицер, вы почти русский, и вам ли идти служить большевикам». [2] С Буддой остаётся только профессор, который добирается до Семипалатинска, за часть золотой проволоки сорванной с Будды нанимает перевозчиков, и погибает в пустыне от рук разбойников. Приверженность профессора Будде объясняет противопоставление цивилизации, Европы, а теперь можно думать, что и революции, Востоку: «Европа скинула своё покрывало и – и пока на Россию только – выпустила своих волков». [3] На этой стороне профессор не может найти защиты и покоя, но не может отказаться и от своей судьбы: «Цивилизация, наука, с рёвом разрывающая землю… от пустой мысли, что являюсь одним из властителей земли… это глупая, гордая мысль, может быть, — самое важное, от неё труднее всего оторваться». [4] Поэтому Будда: «Укрепление же – там, подле стад и кумирен, — укрепление одной моей души будет самая великая победа, совершённая над тьмой и грохотом, что несётся мимо нас – и мы с ней, по-своему разрезая её. Спокойствие, которое я ощущаю, всё больше и больше… чтоб сердце опускалось в тёплые и пахучие воды духа…» [5] Собеседник сопровождает речь профессора рефреном: есть хочу, пить хочу. Иди, ешь! Будда позволил русским мыслителям мыслить.

[1] Комментарии. – Всеволод Иванов. Собрание сочинений в 8-ми томах. Том 1. Москва. Художественная литература. 1973-й год. Страница 621-я.

[2] Всеволод Иванов. Возвращение Будды. — Здесь же. Страница 584-я.

[3] Здесь же, страница 580-я.

[4] Здесь же, страница 581-я.

[5] Здесь же.

Трудовая этика каллиграфов

Воскресенье, Октябрь 18th, 2015

Zavadskaya. Mi FuКаллиграфы находились в постоянном творческом напряжении. Они работали с утра до вечера каждый день и так десятилетиями. Не было бумаги – они писали на листьях. Их изгоняли из должности – они уединялись в хижинах и продолжали писать. Погружённость в работу была так велика, что нельзя назвать их состояние как-то иначе, нежели трудовым трансом, который, однако, был главным условием для того, чтобы любой, даже малейший повод вызвал озарение. Они входили в транс ради озарения, а озарения им было необходимо для ещё более упорной работы. Монах Хуайсу «работал без отдыха и передышки». Но однажды вечером он просто посмотрел на «летние облака» и его посетило озарение – он «уловил внезапно смысл искусства каллиграфии», «обрёл самадхи письма цао». [1] «Чжан Сюй обрёл внезапно тайну письма цаошу, услышав звук барабана, сопровождавшего танец». [2] У Даоцзы, «после того как посмотрел танец с мечом военачальника Пэй Миня, «схватил кисть и в одно мгновение завершил свою картину. Это было так, будто ему помогал бог». [3] Чжан Сюй обрёл «ритм цаошу» «после созерцания великолепного танца-пантомимы с мечом». [4] Постигну смысл или ритм письма они производили в этом письме сотни копий. Поводы к озарению могли быть разными, но характер озарения был един: «существенно лишь открыть за пределами «я» глубинную сущность, жизнь без имени, без дна, без формы, причаститься к таинственному бытию, о котором ничего нельзя сказать». [5] На этом невидимом и недоказуемом уровне постижения истины «пробуждение, озарение в искусстве было аналогично религиозному» просветлению. [6] На уровне видимом, доступном обсуждению, озарение было близко безумию, которое «в эстетической литературе» «выступает как символическая форма отчуждения духа от его среды», «открывает доступ в другой мир». [7] Но это безумие всегда проявлялось в работе, было связано с работой или вело к работе. Религиозный экстаз тоже связан с работой. Макс Вебер мог бы отставить протестантскую трудовую этику в сторону, если бы знал, что даосы и чань-буддисты подумали о ней тысячу лет назад. Бесцельность, непреднамеренность деяния в эстетической системе, где недеяние означает как раз деяние самого высокого накала, было направлено против внешних проявлений работы – утилитаризма, дидактики, против «намеренного оригинальничанья, против показного аскетизма», [8] в современной автору системе – против трескучего трудового энтузиазма, а в системе современной читателю – против трудоголизма. Но никак не против производительного труда. Для натур, которым связь между трудом и озарением покажется слишком прямолинейной, есть кружево посредующих интуиций: ритм – воплощение его в произведении искусства – идея, пришедшая как озарение. Озарение обращается к «высшему дару художника «угадывать и воплощать скрытый ритм вселенной». [9] Как бы то ни было… Работай, работай, работай. И будет тебе самадхи.

[1] Е.В. Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1983-й год. Страница 63-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страницы 61-я и 62-я.

[4] Здесь же, страница 62-я.

[5] Здесь же, страница 73-я.

[6] Здесь же, страница 63-я.

[7] Здесь же, страница 62-я.

[8] Здесь же, страница 73-я.

[9] Здесь же, страница 71-я.

Переходим на личности

Суббота, Октябрь 17th, 2015

Zavadskaya. Mi FuОднажды, занимая должность главы города Увэя, Ми Фу, великий художник и каллиграф, встретил на дороге камень «причудливой формы». Или камень встретил художника необычной формы, который, между прочим, носил на шляпе ленты большей ширины, чем требовали приличия. Актуальный художник во главе города. Весело было в Увэе в начале двенадцатого века. «Облачив камень в церемониальные одежды, художник обратился к нему с приветствием, называя камень «старшим братом». [1] Несмотря на поздние оправдания – «Приветствовать? Ну что вы! Я только склонился перед ним» [2] – Ми Фу отправили в отставку. Впрочем, через три года его опять призвали в Академию живописи, а потом, кажется, опять уволили. Но ясно, что император был милостив к «блистательному каллиграфу». Современный автор объясняет поведение Ми Фу противоречием, «между необходимостью служить и неодолимой потребностью в свободе», [3] но это объяснение не находит себе подтверждение ни в жизни Ми Фу, ни в жизни других художников, для которых было характерно такое же экстравагантное поведение, хотя тема свобода не занимала их, поскольку они не служили. «Ми Фу создавал себе репутацию безрассудного, он культивировал в себе некую странность, ибо безумие как бы возвышало его гений». Ми Фу, впрочем, «как увидим ниже, был не столь уж безумен». [4] Но это объяснение через контролируемое безумие так же не соответствует обстоятельствам жизни художника, хотя, конечно, Ми Фу и его предшественникам знакомы фокусы расчётливого поведения вроде, например, «выгравированной идеи», [5] то есть показного аскетизма. Се Линъюнь, один из кумиров Ми Фу, тоже был склонен к экстравагантности. «Его одежды по своему покрою были старомодными, предметы, которыми он пользовался, имели налёт архаичности. Его головные уборы вызывали удивление». Вообще, его называли «бешеным», и благодаря ему, этот эпитет закрепился вообще за каллиграфами. «Пристрастие к скитаниям помешало» ему «продвигаться по службе», «хотя император Вэньди оказывал ему особое покровительство». С императорами у каллиграфов был порядок. Тем не менее, «невоздержанный на язык, он навлёк на себя неприязнь многих. Он ввязывался в разного рода заговоры» и таки добился золотой медали для своего духа – был казнён. Трудно объяснить такое поведение расчётом. Монах Чжиюн, одержимый трудом, одиночеством и жаждой достичь высот мастерства Ван Сичжи, собрал использованные кисти в глиняные сосуды и захоронил их. Кистей было так много, а каллиграфия держала его в течение тридцати лет, что возникло выражение «холм кистей», которое наряду с «морем туши» стало частью иносказательного языка каллиграфов. Поведение Чжиюна, не только его мастерство, производило сильное впечатление на современников и потомков, однако не объясняется жаждой свободы, он был свободен, как может быть свободен монах чань-буддисткого монастыря, и в нём не было ничего показного, поскольку использованные кисти – это реальность. В пределах той реальности, конечно, которая доступна чань-буддисту. Требуется другое объяснение.

[1] Е.В. Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1983-й год. Страница 19-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 56-я.

[5] Здесь же, страница 73-я.

Последний свидетель

Пятница, Октябрь 16th, 2015

Svetlana Aleksievich. Poslednie svideteliСветлана Алексиевич первый советский писатель, получивший Нобелевскую премию. Советская литература фактически признана, чего никогда не бывало. Никто из русских писателей, получавших эту премию, не был советским. Они были досоветскими, как Иван Бунин, антисоветскими как большинство, или советскими только по облику. В случае Михаила Шолохова противоречие между советской жизнью и не, по крайней мере, советским содержанием произведений, решается в мифе об авторстве «Тихого Дона». Конфликт с советской властью, который не только сопутствовал творческому пути русских литераторов-нобелиатов, но даже присуждению самой премии, вызывался не самовластием, а ясным – и со стороны лауреатов, и со стороны государства — пониманием того факта, что лауреаты не советские. Никто из русских лауреатов в силу этого обстоятельства не обращался к описанию основного события, породившего советский народ, к Великой Отечественной войне, не создал ничего равного основным своим произведениям, за одним симптоматичным исключением – книги Михаила Шолохова «Они сражались за Родину». Между тем, русские вошли в войну как красные, а вышли как советские. Описание войны или требует признания этого, или требует изобретения русского возрождения. Первое очевидно входило в противоречие со взглядами лауреатов, второе – было бы неправдой. Но дело не в тех, кто прошёл войну. К тому времени, когда Светлана Алексиевич опубликовала свои первые произведения, военный миф стал основным национальным советским мифом, который понимался не только как память о деяниях героев, но и память о невыносимом страдании. Подвиг и страдание скрепляли сознание народа, стали его сердцевиной. Обращение к этой теме, или, напротив, избегание, при определённом к ней отношении, конечно, указывает на то, чьих будет автор. Светлана Алексиевич в этом смысле – и по теме, и по отношению, по точке зрения, по тому, как она остро чувствует, к чему она прикасается, — автор советский. И совершенно, насколько это возможно для писателя, точный. В детстве мне посчастливилось слушать женские истории о войне и рассказы о военном детстве, которые поразительно – по интонациям, по обстоятельствам, по канве, — совпадали со многими из тех, что я потом прочёл в книгах Светланы Алексиевич. Только поражало то, когда я читал книги, что этих историй так много, что они могут вместиться в памяти народа и память может вынести их. Светлана Алексиевич, и это тоже говорит в пользу того, к какой литературе она принадлежит, автор модернистский или, как раньше бы сказали, новатор. Приём, который кажется таким простым — выслушать собеседника и записать за ним — лежит в плоскости современного искусства, которое притворяется доступным, элементарным, но за которым невозможно повторить. Советская литература, а Шведская академия не даст себя обмануть, это литература новаторская. Наконец, эта литература создавалась разными народами, составлялась из многих, вопреки утвердившемуся сегодня предубеждению, точек зрения, расцвеченных не одним опытом, в том числе опытом белорусов. Последнее замечание, кроме прочего, указывает на исключительную точность академиков. Они попали прямо в сердце.

Светлана Алексиевич. Последние свидетели: соло для детского голоса. Москва. Время. 2013-й год.

Чемпионат 1913-го года по предсказаниям

Пятница, Октябрь 16th, 2015

Florian Illies. 1913Чемпионат прогнозистов 1913-го года завершился. Нужно было предсказать главное событие следующего, 1914-го года. Те, кого считали фаворитами, выбыли из соревнования один за другим. Большинство, когда надо было выразить свои предчувствия, говорили о том, что этот мир прекрасный будет продолжаться, хотя, чувствовали совсем другое. Речь, однако, о предсказаниях, а не о предчувствиях. Людвига Майднера «одолевают видения ужаса. Он работает, как одержимый, денно и нощно», создаёт серию картин, которую называет «Апокалиптическими пейзажами». Руины, клочья, пепел. Кажется, осталось только сказать: первая мировая война. Не сказал. Его пейзажи можно отнести к любым событиям, в том числе, и к тем, которые разыгрываются в человеческом теле: «его голова будто взорвалась», а следовательно, и «город за ней». [1] Археологи обнаруживают в Вавилоне «храмовое сооружение Этеменанки: это – легендарная Вавилонская башня». [2] Никто не подумал связать это открытие с 1914-м годом. Трудно представить, чтобы такая катастрофа повторилась. Освальд Шпенглер говорит, что его «угнетает бытие в этом веке. Всё, что было когда-то в культуре, красоте, цвете, — всё разоряют». [3] Вряд ли предсказание с точностью до одного столетия, может быть принято в качестве предсказания на один год. Роберт Музиль говорит о герое романа «Человек без свойств»: «Ульрих предсказывал будущее, не подозревая о том». [4] Но роман ещё не был написан. Утверждение, что Ульрих предсказывал будущее, само по себе является предсказанием. Может быть о будущем что-то может сказать смена художественных течений… «В 1913 году немецкий романтизм завершился окончательно», [5] да. Но то, что должно было прийти ему на смену, в этом же 1913-м году и пришло. И даже раньше. Ещё один год для этого был не нужен. О будущем многое могли сказать способы охоты, которым предавались особы королевских кровей, но только в самом общем смысле: Франц Фердинанд в компании с Георгом V и ещё тремя герцогами «во вторник, 18 ноября подстреливают тысячу фазанов и четыреста пятьдесят диких уток, которых облавщики загоняют им под ружьё. В среду, 19 ноября при свете восхитительного солнца отстреливают тысячу семьсот фазанов. А в пятницу, когда ветер и дождь хлещут охотничье общество в ружьё, убивают ещё восемьсот фазанов и четыреста диких уток». [6] «Резня», — замечает автор книги, — но и только. Будущее знал начальник австрийского генштаба, но он, как лицо заинтересованное, в соревновании прогнозистов участвовать не может. Последними, как это не удивительно, выбывают астрологи: в декабре, «впервые в 1913 году на небе целиком наблюдается созвездие Стрелы. …чёткая, ярко сияющая Стрела летит прямо в Лебедя. Но Лебедю опять повезло. Стрела пролетает мимо». [7] Наконец, бесхитростная Мари Мёллер называет то, что никто не рисковал назвать: «Нам войн не надо мировых…» [8] В календаре на 1914-й год. Мари победила.

[1] Флориан Иллиес. 1913. Лето целого века. Москва. Ад маргинем пресс. Перевод С.Ташкенова. 2013-й год. Страница 204-я.

[2] Здесь же, страница 257-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 254-я

[5] Здесь же, страница 178-я.

[6] Здесь же, страница 239-я.

[7] Здесь же, страница 258-я.

[8] Здесь же.