Archive for Октябрь, 2015

Миллер тоже прав

Суббота, Октябрь 31st, 2015

Michail Alpatov. Russkaja istoricheskaja mysl'Фёдор Иванович Миллер, великий русский историк, лингвист, картограф, издатель, географ, один из создателей норманнской теории. Он мог бы стать русским идолом, если бы родился не в Герфорде, а в Холмогорах. Его доклад, посвящённый варяжскому вопросу, вызвал длительную и ожесточённую полемику. «Миллер обратил внимание на несовместимость легенды о мирном призвании варяжских князей с общей картиной войны славян с варягами, которую рисует летопись». [1] То есть Миллер высказал распространённую мысль о том, что война воздействует на общество так, что никакая его часть и тем более отдельный человека не могут выйти из военной парадигмы. Если славяне и варяги были враждебны друг к другу, то, значит, история Рюрика невозможна. Однако история даёт многочисленные примеры людей, общественных групп и даже слоёв, которые выходили из общей враждебности и войны, переходили на сторону противника  или торговали с ним. Тем более это касается отношений с недавними врагами. Основываясь на предположении о тотальном действии войны, Миллер задаёт ряд вопросов, являющихся по сути риторическими ловушками: «Не безрассудно ли, спрашивает Миллер, что славяне, только что сбросившие иго варягов, обратились к тем же самым изгнанным за море варягам, умоляя их вернуться, чтобы снова владеть и править ими? При этом не было заключено никакого договора с приглашёнными правителями, в то время как у новгородцев это было непреложным правилом. Что являлось причиной приглашения варягов? Отсутствие порядка, внутренние раздоры? Но почему же тогда славяне так быстро и легко договорились о приглашении князей, да ещё из враждебного народа? Да и какая нужда была обращаться к чужеземцам? Совершенно очевидно, что князь из собственного народа был бы лучшим правителем, чем чужеземец не знавший обычаев земли». [2] И так далее. Любой из вопросов, заданных Миллером, находит себе про-норманнский ответ. Тем более вопрос о правителях чужеземцах, которыми время первых русских академиков было полно. Участники полемики это понимали и предпочитали толковать не по сути, а размахивать палками, говорить «занозливые речи» и «непристойности». [3] Осадив своих противников палкой, руганью и риторикой, Миллер предложил смягчённую версию призвания варягов: Рюрик «появился здесь в качестве предводителя наёмных дружин для охраны Новгородской земли. Именно поэтому …их не пустили в Новгород, а рассадили по крепостям: Рюрика поместили в Ладогу, Синеуса – в Белоозеро, Трувора – в Изборск. …Впоследствии Рюрик узурпаторски захватил власть в Новгороде и стал единовластным правителем. С этого, собственно, и начинается захват власти варягами на русской земле, который привёл в дальнейшем к утверждению потомков Рюрика в качестве князей в самом Киеве». [4] Миллера тоже приглашали преподавателем латыни и географии в академическую гимназию, а не для того, чтобы исследовать Сибирь, издавать труды Крашенинникова и Татищева. А его предшественника Байера — не для того, чтобы создавать норманнскую теорию. Но варяг свободен.

[1] М.А. Алпатов. Русская историческая мысль и Западная Европа (XVIII – первая половина XIX в.) Москва. Наука. 1985-й год. Страница 24-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 23-я.

[4] Здесь же.

Свободное слово

Суббота, Октябрь 31st, 2015

Leonid Bezhin. Du Fu«…умение сочинять стихи – важнейшее условие поступления на службу; лишь тот, кто владеет секретами стихосложения, может сдать государственные экзамены. Не следует ли из этого, что поэзия имеет важное государственное значение, — чеканное поэтическое слово чеканит волю будущего чиновника, укрепляет в нём силу духа, воспитывает стойкость и мужество». [1] Из этого, кажется, следует не только её первенство среди других искусств, господствующая связь с живописью и музыкой, но и повсеместное присутствие в жизни: ведь «поэзия необходима не только на службе». [2] Но, если существует такой фактор как степень проникновения поэзии в жизнь, то степень его в жизни русских северных мореходов нисколько не меньше, чем в жизни китайского образованного Boris Shergin. Zapechatlennaya slavaкласса. И это при том, что мореходы не знают никаких требований, исходящих от государства, в отношении изучения поэзии. Когда Конон Иванович Тектон сдавал построенный им трёхмачтовик представителям заказчика, тогда «отдали тросы и отворили паруса. В паруса дохнул ветер. И пошёл наш корабль, как сокол, ширяся на ветрах». Все, кто был на палубе, запели обережную песню: «Встаньте, государи, Деды и бабы: Постерегите, поберегите Любимое судно, Днём под солнцем Ночью под месяцем, Под частыма дождями, Под буйныма ветрами. Вода-девица, Река-кормилица! Моешь пни, и колодья, И холодны каменья, Вот тебе подарок: Белопарусный кораблик!» [3] Двадцатый век, начало! А значит, эта степень проникновения поэзии дошла едва ли не до современности. В море без поэзии не то что нельзя, а просто нельзя быть. «Засвистит в парусах уносная поветерь, зашумит, рассыпаясь, крутой взводень, придёт время наряду и час красоте. Запоёт наш штурман былину: Высоко-высоко небо синее, Широко-широко океан-море, А мхи-болота – и конца не зная От нашей Двины, от архангельской… Кончит былину богатырскую – запоёт скоморошину. Шутит про себя: — У меня уж не запирается рот. Сколько сплю, столько молчу». [4] Ду Фу провёл детство в поэтических занятиях, не было его видно из-за свитков, Борис Шергин купался в поэзии. Мать возьмёт на руки – поёт, отец – поёт, начал изучать азбуку – азбука в стихах, подарили первую книжку – поздравление стихотворное. «С ребятами сядем на пристанях, встречаем, провожаем приходящие, да уходящие суда да поём». [5] Частушки. И конечно же, «когда придёт весть страшна и грозна», то «бабы выйдут к морю и запоют, к камням припадаючи, к Студёному морю причитаючи: Увы, увы, дитятко, Поморский сын! Ты был как кораблик белопарусной. Как чаечка был белокрылая! Как елиночка кудрявая. Как вербочка весенняя! Увы, увы, дитятко, Поморский сын! Белопарусный кораблик ушёл за море, Улетела чаица за синее, И елиночка лежит порублена, Весенняя вербушечка посечена. Увы, увы, дитятко, Поморский сын». [6] Не стихи, а песни? Ду Фу тоже читает свои стихи нараспев.

[1] Леонид Бежин. Ду Фу. Москва. Молодая гвардия. 1987-й год. Страница 31-я.

[2] Здесь же.

[3] Борис Шергин. Запечатленная слава: поморские были и сказания. Москва. Советский писатель. 1983-й год. Страница 33-я.

[4] Здесь же, страница 42-я.

[5] Здесь же, страница 49-я.

[6] Здесь же, страница 34-я.

Русский задушевный деловой обиход

Суббота, Октябрь 31st, 2015

Boris Shergin. Zapechatlennaya slavaНизовские моряки отобрались «в артель, чтобы не кланяться хозяевам, не глядеть из чужих рук, а самим осилить постройку большого судна для океанского плаванья. Моего отца выбрали артельным старостой и казначеем». [1] Значит, сведения у нас едва ли не из первых рук. Нужен подрядчик. Устроили заочный тендер, когда заказчики выступают от имени подрядчиков, не извещая тех о своих намерениях. Сначала вроде бы «думали на Пигина, кронштадтского мастера, он давно насватывался, но помянули, что Пигин человек зависимый, ему Немецкая слобода только палец покажет – он артельное дело бросит». А значит, «без Конона Ивановича» Тектона «не сняться». Заказчик направляет возможному подрядчику коммерческое предложение: «Любезный мастер и друг! Охота видеть твоего чистого лица и сладких речей слушать. А мы тебе в Архангельском городе делов наприпасали. Воля ваша, а большина наша!» Мастер довершает дела в Кеми, «на олешках через Онегу» приезжает в Архангельск, становится на постой в Соломбале и даёт о себе знать. Вроде бы всё идёт к договору, но есть проблема. Собрание учредителей её решает: «Как рассудите? Деды наши с осени строили, чтобы, зимой закончив, на вешнюю большую воду спускать. А тут мастер прибыл при конце зимы… Все зашумели: — Радоваться надо, что прибыл». Мастера нарасхват и видно, что летом тоже строят. Деды, отдыхайте! Представитель заказчика едет к подрядчику: «Зашли в комнату, справили Конону Ивановичу челобитье. И он равным образом, выйдя из-за стола, бил челом. Потом поздоровались в охапочку». [6] Да и только. «Невдолги отец домой сторопился», а сын замечает, что «про кораблик-то уж нисколько не поговорили». А это был просто дружеский визит! На масленицу уже подрядчик едет к заказчику. Для него «половики стлали новотканые, по столам скатерти с кистями». Подрядчик «ел малёхонько-радёхонько, а пил – только прилик принимал». Потом ушли с казначеем в горницу и «поставили разговор на копылья»: «кто да кто в артели, очень ли купечество косится, на какой реке и давно ли лес для стройки ронили и какие судну мера, на сколько тысяч груза?» [3] Потом прикинули план – мелом на полу. «По этому чертежу мастер повёл умом. Пошла беседа на долгий час». «Дело отолковали», порядились, «руку друг другу дали. Значит, надёжно с обеих сторон». Обсуждалось ли название корабля, не известно, но «Трифон». А уже в конце августа артельные принимали корабль. Сначала на берегу. Потом на борту. Прошлись по морю. Мастер: «В чём не уноровил, и не по вашему обычаю сделал, на том простите». [4] Все к нему подходили и поздравляли в охапочку. Потом пировали на палубе, да так, что, когда возвращались на берег грести могли только два-три человека, да мама, да, конечно, Конон.

[1] Борис Шергин. Отцово знанье: рождение корабля. — Борис Шергин. Запечатленная слава: поморские были и сказания. Москва. Советский писатель. 1983-й год. Страница 25-я и далее.

[2] Здесь же, страница 26-я и далее.

[3] Здесь же, страница 27-я и далее.

[4] Здесь же, страница 32-я.

Так и говорить

Суббота, Октябрь 31st, 2015

Zavadskaya. Mi FuКитайский художник говорит: «Я был сперва совершенно невежественным в существе живописи. Но опыт медитации привёл меня к активности, которая состоит в отсутствии активности точного описания… Изучив дао, я понял: душевное спокойствие – это высший принцип. Святой совершенно безмятежен, бескорыстен. Никакая забота не может более на него воздействовать, никакое бремя не может более ущемить его свободу. Тогда, созерцая картины, я смог снискать исчерпывающее познание искусности художника и его неловкости. Я достиг тонкой сущности вещей, и я проник в тайну. В то же время как можно говорить на эти темы с людьми, которые мало видели и мало слышали?» [1] Русский поморский художник, а кораблестроение это художество, Конон Иванович Тектон был изрядный мастер, Boris Shergin. Zapechatlennaya slavaно «не имел ни кола ни двора. Что заработает, всё раздаёт в долг без отдачи». [2] Известна внешняя канва постижения им истины: «пройдя наше поморское судостроительство, уехал в Норвегию и Данию. Здесь изучал языки английский, немецкий, норвежский, математику, навигацкие науки, морскую астрономию, рисование. Не покидая наук, работал на верфях. Вернулся на родину уже в зрелом возрасте». [3] О том, что истина была постигнута, тоже говорят внешние обстоятельства, но примечательные: «Норвежане и датчане не раз пожалели, что отпустили из рук такого строителя, и не однова докупались до Конона, манили деньгами, но он не покорыствовался и не поехал». [4] На Белом море он был нарасхват. Его отношение к передаче истины было сродни отношению к деньгам: юный Борис Шергин, сын артельского старосты, для которого Тектон строил океанский трёхмачтовик, много узнал от него «о греческих, римских, итальянских строителях и художниках». [5] Он готов был, то есть, говорить с людьми, которые мало видели и мало знают. Может быть, это свойство именно Конона. Может быть, это свойство вообще русской истины, которая не может таиться, но должна обязательно явиться. И подмастерьев, «кроме кораблестроительства, учил» «языкам, английскому и немецкому, рисованию, математике и черчению, работе с морскими картами, лоцией». [6] Строительство корабля также производил открыто, даже с объяснениями для заказчика и для любого любопытного: «На гладком, плотном песке тростью начертил план судну, вымеряя отношения частей. Ширину корабля клал равной трети длины. А половина ширины – высота трюма». [7] И так далее. И понятно. И красиво. Однако переданную истину ценил: когда кто-то из подмастерьев попадал в неприятности, ходил по судам, платил штрафы, выручал пленённую истину. На упрёк «Ты, Конон Иванович, как река без берегов, не только человека, а и скота напояешь», отвечал: «Хоть и вор, а мой, дак и жалко». [8] Ответ, который годится для тех, кто мало знает. Истину жалко.

[1] Хуан Тинцзян, цитата. – Е.В. Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1983-й год. Страница 129-я.

[2] Борис Шергин. Запечатленная слава: поморские были и сказания. Москва. Советский писатель. 1983-й год. Страница 23-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 29-я.

[7] Здесь же, страница 29-я.

[8] Здесь же, страница 30-я.

Большая норманнская страна

Пятница, Октябрь 30th, 2015

Michail Alpatov. Russkaja istoricheskaja mysl'У нас есть две норманнские теории: одна изложена древнерусским летописцем, другая, спустя почти тысячу лет Готлибом Зигфридом Байером, российским академиком. Худо ли, бедно ли, но перед нами возникает традиция издания норманнских теорий, к которым следует отнести и некоторые воззрения руководителей русской революции начала прошлого века, оправдывающие широкое участие в ней интернационального элемента, а также привлечение варягов к политическим, культурным и экономическим преобразованиям современности. Думается, что между Киевской Русью и Петровской Россией может найтись немало примеров призвания варягов. Очищенные от своего конкретного исторического содержания частные норманнские теории, назовём их малыми, указывают на общерусскую в смысле постоянного её присутствия в нашей историю варяжскую парадигму – назовём её большой норманнской теорией. Смысл её состоит в том, что русские всегда знали и знают, что в случае необходимости они смогут привлечь на свою сторону достаточное количество необходимых им специалистов и простых тружеников из других стран, иногда вместе с этими странами. Последнее — случай особый. Норманнская теория – это ни что иное как русская иммиграционная философия, оправдывающая не только некий частный случай призвания, не только будущее её, но и текущее состояние населения. Норманнская теория, что никто никогда не замечает, это теория имперская и не только по своим внешним проявлениями – вот мы русские, ещё были славяне, а попросили перейти к нам лучших военных специалистов своего времени, и они, варяги, перешли, — но и в силу особой психологии призванных. Образованные немцы устремились в Россию, когда стало ясно, что это страна безграничных возможностей, – когда, особенно, «студент богословия Остерман» сделался русским «государственным канцлером». [1] Байер прибывает на этой волне. Но России ему было мало: «Интерес к России был тогда у западных учёных несколько своеобразен. Ещё со времён средневековья Россия интересовала купцов, дипломатов и учёных Западной Европы не только сама по себе, но и как страна, через которую можно попасть на Восток или получить сведения о нём. Байер, как специалист по восточным языка, рассчитывал прежде всего найти в России материал по истории Китая». [2] Но научные интересы Г.З. Байера это суть интересы русского по служебному положению учёного, и направлены они из России за пределы её границ. На имперский характер норманнской теории указывает и стремление призванных выходить за пределы узкой области, в которой они были мастерами и знатоками, и переносить своё первенство на все остальные области, на всю страну. Последнее обстоятельство приводит к тому, что всё предшествующее развитие страны, в которую они попали, видится им как череда тёмных веков, но одновременно создаёт массу особого профессионального, а не голодного недовольства, вызывающего преобразования и экспансию. Русская партия, первым руководителем которой в рамках второго издания норманнской теории был М.И. Ломоносов, должна была сдерживать варягов, и представляется партией мира, самоизоляции и спокойного развития. Без R.

[1] М.А. Алпатов. Русская историческая мысль и Западная Европа (XVIII – первая половина XIX в.) Москва. Наука. 1985-й год. Страница 15-я.

[2] Здесь же.

Байер прав

Среда, Октябрь 28th, 2015

Michail Alpatov. Russkaja istoricheskaja mysl'Поставить в вину Готфриду Зигфриду Байеру, создателю современной (восемнадцатого века издания) норманнской теории, нечего. Он выступил против распространённой в русской историографии «традиции выводить Рюрика из Пруссии как потомка Августа». [2] И таким образом, «среди петербургских академиков-немцев он первым начал высвобождение древнейшей русской истории из тумана легенд». [2] Избавление от легенд не обязательно благо, но августовская легенда была устаревшей, неработающей и смешной. «На место традиционных» для того времени представлений о связи «Руси с Западом» Байер ставит «её связь с Севером. Рюрик был варяг, следовательно, он пришёл из Скандинавии… И тут логика была на его стороне». [3] Байер также считал, что «вторжения варягов на русскую землю было насильственным, представляло собой вторжение завоевателей». [4] И тут приходится с ним согласиться. Однако «появление варягов и их предводителей на Руси было определено Байером не только как вторжение германского этнического элемента, но и как привнесение извне русской государственности». [5] Конечно, «русское» не может быть привнесено извне! «В этом Байер был решительно не прав». [6] Для него, как и для древнерусских летописцев, проблема возникновения государства как будто сводилась к вопросу о том «Кто первый стал княжить?» У Байера «речь шла не о путях создания русского государства, а о том, кто его строил». [7] Однако, как явствует из сказанного, Байер был настоящим историком, классиком по роду основных своих занятий, логичным, исходившем из фактов, а не из концепций, вообще историком по типу мышления и это ему ставится в вину, особенно в той части, которая касалась возникновения государства. Критики норманнской теории признают за государством процесс, но признают его до определённого момента, когда возникают какие-то признаки, которые определяются как государство. И процесс как бы останавливается. Потом, правда, он снова запускается. Государство, если оно живо, всё время находится в процессе становления. В момент возникновения тех или иных его выдающихся институтов или изменений, возникает соблазн не считать государством то, что было до них. Прежнее государство представляется недогосударством. Сейчас таким формированием является советское государство – в нём же не было свободных выборов; в советские времена это была монархия. Однако это не значит, что, например, призвание варягов с их, очевидно, опытом государственного строительства, можно считать незначительным событием для развития государства. Призвание варягов и возникновение государства ясно проецируется на призвание академиков-немцев и возникновение Академии наук: в стране были развиты различные науки, были учёные, но Академии наук не было. Из этого не следует, что академиков не призывали, а сама Академия так и не появилась. И развитие шло, и призвание было. Первый русский исторический журнал назывался «Sammlung russischer Geschichte». Из этого не следует, что русские историки до него писали на немецком языке. Тем не менее, он первый.

[1] М.А. Алпатов. Русская историческая мысль и Западная Европа (XVIII – первая половина XIX в.) Москва. Наука. 1985-й год. Страница 17-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 18-я.

[7] Здесь же.

А теперь открой глаза!

Вторник, Октябрь 27th, 2015

Zavadskaya. Mi Fu«Мы знаем, что для истинных художников сами вещи «обладают духом». Тот, кто проник в тайну дао, знает, что дух… есть во всякой вещи – это присутствие дао. Тот, кто проходит дальше видимостей, не прельщаясь иллюзиями, чтобы не привязываться ни к чему, кроме реальности, знает также, что «природа Будды» имеется в каждом объекте, идентичная самой себе». [1] Истинный художник, следовательно, может пребывать с закрытыми глазами, поскольку абсолют, который он узрит в себе самом, равен абсолюту, который может быть найден в любом другом объекте. Можно не только закрыть глаза, но и заснуть: «во время сна все силы спутаны и возвращены к изначальной неопределённости, ибо исчезает осознание логических отношений между фактами. В состоянии сна, по словам Чжуанцзы, «дух углубляется в свою сущность». [2] Во всех этих случаях важно миновать психологию: «Интерес, обращённый на себя», — а не на дух в себе, — «лишает художника духовной свободы, он становится вульгарным, его взор затуманивается, становится мутным. Он уже не видит идеальной сути вещей». Хотя для этого достаточно увидеть только одну «крупицу пыли», но, правда, такую, в которой «пребывает весь мир». [3] В общем, истинному художнику достаточно смежить веки. Никто из них, однако, не удовольствовался одним этим состоянием. Последователи Ми Фу из эпохи Юань «жили в живописных местах нынешней провинции Чжэцзян и пристрастились… писать облака, туманы», хотя «внешне, на уровне живописного языка, они сохранили независимость от великого предшественника». [4] Они подражали не столько «манере письма, сколько стилю жизни» великого предшественника, например его «стремлению к уединению». Уединение, к которому стремился Ми Фу, чиновник, отец семейства и выдающаяся общественная личность, не следует понимать как уединение физическое, но лишь стремление к ограничению значимых связей, однако его последователи превратили уединение в символ, в том числе политический,  стремления удалиться от общества управляемого завоевателями. Кто-то «любил пейзажи Цзяннани… снял домик в Ханчжоу и наслаждался созерцанием окрестных гор и движением облаков…» [5] Кто-то «любил размышления и построил для занятий философствованием Кабинет одиночества и чистоты, чтобы хранить там старинные свитки живописи и каллиграфии, редко бывая среди людей ординарных». [6] Кто-то, помня о маниакальной приверженности Ми Фу чистоте, умывая лицо, «менял воду несколько раз. Камни и деревья, которые находились перед его кабинетом, мыли постоянно». [7] Но если дух находится во всех предметах, внутри человека, то зачем истинным художникам горы Цзяннани? Кажется, что красота есть проявление духа. Но нет, «миссия художников состоит не в том, чтобы фиксировать быстротекущую жизнь природы, но в том, чтобы сквозь неё лучше уловить организующий принцип, который делает природу такой, какая она есть». [8] То есть, несмотря на принципы, созерцать лучше с открытыми глазами.

[1] Е.В. Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1983-й год. Страница 126-я.

[2] Здесь же, страница 127-я.

[3] Здесь же, страница 124-я.

[4] Здесь же, страница 151-я.

[5] Здесь же, страница 150-я.

[6] Здесь же, страница 151-я.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страница 129-я.

Закрой глаза!

Понедельник, Октябрь 26th, 2015

John Fowles. Krotovye noryЕсли «уединение, тайна» [1] — первое условие существования дикой природы, то соглядатай – первый её враг, не только как охотник, но и как натуралист-любитель во всех своих проявлениях, связанных не только с коллекционированием, но и с «манией классифицирования». Добавляя к этой группе ещё любителей пикников и туристов, можно перекрыть все способы созерцания природы, за исключением профессиональных. По неизвестной причине необходимо, чтобы люди научились воспринимать «природу как повседневную радость цивилизованной жизни». [2] Пусть для этого потребуется новый тип мировоззрения, — «правильное отношение к природе и правильное видение природы», — которое опирается «на великих художников, поэтов и писателей, творчество которых так или иначе связано с природой». [3] Ведь «необходимо видеть и замечать различные формы, цвета и структуры; уметь расшифровывать чьи-то личные художественные и литературные аллюзии, стараться почувствовать всю поэзию мира…» [4] Такой подход к природе противоположен американскому, требующему в первую очередь полезности, который можно описать в общем плане как непоэтический, — не без великих исключений вроде Торо или Одюбона, [5] — или, очевидно, как подход с открытыми глазами. Без посредников, без метафорических подушек. Со всем тем, что более всего вредит «уединению, тайне». Английский подход, опирающийся на философию дзен, поэзию Торо и духовную практику монахов-бенедиктинцев, сродни молитве: «рядом с тобой в любом цивилизованном сообществе существует другая вселенная – мир природы. Любовь или по крайней мере терпимость по отношению к обитателям этой иной вселенной должна войти в опыт повседневной жизни городского человека, должна быть воспринята им как некий эталон гуманизма, и мы должны быть уверены, что присутствие подобного отношения в обществе и принятие его обществом – это вопрос нашей личной, а отнюдь не общественной ответственности». [6] Но «природа (я имею в виду дикую природу) – это неотчуждаемая часть природы человеческой». [7] Следовательно, единственный способ, каким мы можем созерцать дикую природу — созерцать свою собственную дикую природу, находящуюся внутри нас. Психологи, философы и романисты приучили нас к мысли, что, во-первых, мы имеем право подглядывать за своей дикой природой, и Джон Фаулз идёт у них на поводу, а во-вторых, мы можем делать это безболезненно, что психологическое подглядывание это в любом случае благо. Наша внутренняя дикая природа тоже нуждается в «уединении, тайне», в защите не только от постороннего взгляда, но от нашего сознающего «я». Надо заметить, — если «дикая природа» это не обязательно «Дао», — что китайские художники, Ми Фу и его современники, считали вредным фиксироваться на собственной психологии, они искали в себе проявление Дао, точку, из которой, минуя психологию, спонтанно, могли произрасти шедевры живописи. Но если «дикая природа» и Дао одно и то же, тогда нам открывается, оформленный как левое политическое движение, глубокий мистицизм. Или: созерцание природы с закрытыми глазами.

[1] Джон Фаулз. Сорняки, жучки, американцы. – Джон Фаулз. Кротовые норы. Перевод И.Тогоевой. Москва, аст. 2004-й год. Страница 413-я.

[2] Здесь же, страница 427-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 428-я.

[5] Здесь же, страница 429-я.

[6] Здесь же, страница 430-я.

[7] Здесь же, страница 431-я.

Красный сад

Воскресенье, Октябрь 25th, 2015

John Fowles. Krotovye noryЛучшее, что может сделать человек, думающей об охране дикой природы, это поселиться в мегаполисе в многоквартирном железобетонном доме как можно выше над землёй. Инсектарий, террарий, серпентарий, розарий, флорариум – пожалуйста, в лес – ни-ни. Давний спор англо-саксов меж собою по поводу устройства приусадебных участков, ясно обрисовывает тупик, в котором они как садоводы оказались к семидесятым годам прошлого века. «Что нужно для жизни природы? Во-первых, уединение, тайна, даже на самом маленьком заднем дворике: как и каждому человеку, природе нужно такое место, где её жизнь может быть недоступна для чужих глаз. …Во-вторых, поскольку в природе постоянно происходит процесс жертвоприношения, ей необходимы жертвы. Можно, конечно, уничтожить всех безымянных насекомых на своём участке земли, а потом жаловаться, что у вас в саду совершенно нет бабочек». [1] В понимании участка, на котором, по крайней мере, насекомым, будет предоставлена не только жизнь, но и уединение, англичане опережают американцев. Американцы предпочитают «синтетические» сады, залитые гербицидами и инсектицидами, стандартные, прозрачные, экономичные. При таком подходе к садоводству «большая часть насекомых попадает в весьма нелюбимую американцами категорию «противных» маленьких и неотличимых друг от друга существ. Если по представлениям расистов все представители той или иной ненавистной им расы выглядят совершенно одинаковыми, то для многих американцев, как мне кажется, большая часть мира насекомых похоронена под ярлыком «жук», точнее, «жучок». Отсюда и весьма показательное презрительное выражение «перестань жужжать!», и все электронно-механические «жучки» и связанные с ними выражения «поставить «жучок», «жучок» в телефонной трубке» и т.п. Если пользоваться таким ярлыком, то все насекомые как бы сами собой попадают в категорию природного эквивалента политических «красных». [2] Англичане проводят «куда более чёткую грань между безвредными садовыми и полевыми насекомыми, которые часто залетают в дом, и теми, которые представляют для нас и наших садов реальную опасность. Хотя единственное подтверждение моим словам – это отсутствие в нашей речи всё покрывающего слова bug – «жучок». [3] Путь, по которому Джон Фаулз призывает идти, приведёт к появлению нового сада, который нисколько не утопия, но Эдем, уже существующий на земле – сад самого писателя. Разумеется, он «далёк от того, чтобы служить мечтой садовода. Примерно половина сада заросла дикими кустарниками и травами… сад находится в городе, и он совсем небольшой по американским стандартам, однако там нашли приют пять или шесть вполне способных к размножению видов млекопитающих, примерно дюжина разных видов птиц, которые там и гнездятся, а ещё большее количество пернатых прилетает ко мне «в гости»; там довольно много бабочек и мотыльков и в целом прямо-таки роскошная в своём разнообразии компания насекомых». [4] Радикализм Джона Фаулза, однако, ограничен: то, что он предлагает делать ради спасения дикой природы, остаётся садом. Дикую природу спасёт городской человек.

[1] Джон Фаулз. Сорняки, жучки, американцы. – Джон Фаулз. Кротовые норы. Москва, аст. Перевод И. Тогоевой. 2004-й год. Страница 413-я.

[2] Здесь же, страница 415-я.

[3] Здесь же, страница 416-я.

[4] Здесь же, страницы 418-я и 419-я.

Другие норманны

Воскресенье, Октябрь 25th, 2015

Boris Shergin. Zapechatlennaya slavaТретьи норманны после первых – древнерусских — и вторых – петровских. Третьи норманны считали, что вторые норманны, а вторые и третьи в течение трёх столетий делали всё-таки общее дело, не столько оттесняют их, сколько не могут толком поблагодарить. Поблагодарил – значит признал, признал – вот тебе и соперник. Наследниками первых, тем не менее, они себя не считали, но сохраняли какую-то часть их культуры — северные русские мореходы и судостроители: «Суда у нас строили: шкуны, боты, гальоты, лихтеры, кутера, ёлы мурманские, шнёки, карбаса морские и речные. Прежде были лодьи, бригантины, кочи, барки – всё большие корабли, на них давно мода прошла. На шнеке, древнем беспалубном судне, ещё мой отец ходил в Датску – Норвегию. Рассказывал: как придём в Стокгольм или Копенгаген на шнеках, профессора студентов приведут обмерять и рисовать наши суда – то-де корабли древних мурманов (норманнов)». [1] Древняя культура, а тем более древняя морская культура, вызывает заведомые интерес и  уважение. В девяностых годах девятнадцатого века один из друзей отца «был капитаном морского судна, с которого архангельский губернатор Энгельгардт обозревал берега подведомственной ему губернии. Увидев, что губернатор ведёт путевые записки», капитан «возблагодарил бога: «Наконец-то на жизненном пути встретился человек не только влиятельный, связанный с Петербургом, но и учёный!» При всяком удобном случае» капитан начинал «внушать его превосходительству о древностях северного мореходства». [2] Губернатор как будто «мотал на ус». Капитан уверял мореходов: «Вот увидите, друзья, и наше сказанье попадёт в писанье». В 1896-м году вышла книга Энгельгардта «Северный Край», в которой он упомянул капитана: «…наше судно вёл М. Лоушкин, любитель поболтать». [3] А не болтай не знамо перед кем! В 1900-м году «Петербургский комитет помощи поморам» просил «норвежских судостроителей сочинить проект промышленного парусного судна, по которому могли бы учиться русские судостроители-поморы». [4] Поморы задали помощникам ряд вопросов: «Зачем было ходить на поклон к варягам? Разве на севере России нет своих опытных судостроителей? Заказывая иностранцам проект промыслового судна, имел ли комитет понятие, что таковому судну не должно чуждаться льдов, не бояться заходить в отмелый берег?» [5] Вопросы остались без ответов. То, что касается карт, поморское сказание если и попало в писание, то «без помину запечатлено, скрыто в литературном изложении». [6] Положение в котором оказалась северная русская морская культура, могло быть исправлено, кажется, только устным преданием и скрытым – скрытым для тех, кто не желает его открывать, — писанием: «Отцы наши поморы не дожили, не дождались того времени, когда русское имя вновь станет «честно и грозно от Запада и Востока». Но отцы северного мореходства не завещали ли нам рассказать о них?» [7] Трудно не понять этих слов, но, когда слышишь их из петербургской в общем культуры, – уже не понимаешь.

[1] Борис Шергин. Запечатлённая слава: поморские были и сказания. Москва. Советский писатель. 1983-й год. Страница 22-я.

[2] Здесь же, страницы 17-я и 18-я.

[3] Здесь же, страница 18-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 19-я.

[7] Здесь же, страница 20-я.