Archive for Сентябрь, 2015

Сама значимость

Среда, Сентябрь 30th, 2015

Zavadskaya. Mi FuИскусство для художников-литераторов было «…само чань, само дао, само ли, т.е. путь к той точке в «центре кольца», где мудрец или художник, подобно самой природе, даёт возможность всем вещам пресуществиться». [1] Искусство близко к тому, чтобы заместить собой дао. Европейское название дао – Значимость. Понятие «значимость», так же как и Дао, не может быть определено, а только может быть «представлено как необходимо принадлежащее по своему смыслу к группе эквивалентных ему понятий». [2] В этом смысле европейская культурная ситуация выглядит  более архаичной, чем ситуация эпохи Сун, поскольку здесь Значимость-Дао ещё не выдвинулось из толпы родичей. Значимость является родовым понятием, которое находилось в тени своих многочисленных видов. Термины Uaithed. Izbrannye trudy«мораль», «логика», «религия», «наука» — каждый из них претендовал на исчерпание всего смысла «значимости. Каждый из них обозначает некоторые субординированные виды. Но сам род простирается за пределы любой конечной группы видов». [3] Предполагается при этом, что «есть перспективы вселенной, к которым не имеют отношения ни мораль, ни логика, ни религия, ни искусства». [4] «Из-за ложного ограничения значимости активность, выражающая изначальную цель процессов природы, была упрощённо представлена в качества хранителя нравов, правил мышления, мистического чувства или эстетического восхищения. Но ни один из этих аспектов не исчерпывает единства цели в мире. Родовой целью процесса оказывается достижения, насколько возможно, значимости этих видов». [5] А внутри рода – значимости отдельных видов. На деле достижение цели будет означать не достижение цели родом в целом, а значимостью, моралью или красотой по отдельности. И вселенная будет заполнена, хотя другие виды будут присутствовать, каким-то одним видом из этого рода. Вселенная может быть логичной, моральной, красивой, божественной, значимой, в связи с чем, хотя может показаться, что вселенной всё равно, «на вселенную чувственных вещей накладывается перспектива», но разных видов. [6] В случае Дао это перспектива круго-центрическая, искусства – линейная, науки – прогресс. И вселенная будет разной. Предположение о смене лидирующих видов внутри рода делается как будто в целях научения: «При рассмотрении подобной группы любой из её членов после небольшой коррекции языка может быть избран центральной фигурой». [7] Однако в реальности центральные фигуры рода не избираются, а приходят на смену друг другу по неизвестным нам законам. Красота стремится заместить Дао, а возможно, заполнить его пустоту, мораль проделывает это с красотой, а религия с моралью. Не на уровне природы, а на уровне европейской цивилизации эта смена видов представляет собой борьбу трёх видов наследия — греческих «эстетики и логики», семитских «морали и религии» и египетской практики. [8] Они все происходят из восточного Средиземноморья, — они борются друг с другом, — но род их ныне процветает повсюду.

[1] Е.В. Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». Москва. 1983-й год. Страница 8-я.

[2] А.Н.Уайтхед. Избранные работы по философии. Несколько переводчиков. Москва. Прогресс. 1990-й год. Страница 337-я.

[3] Здесь же, страница 346-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 345-я.

[7] Здесь же, страница 337-я.

[8] Здесь же, страница 341-я.

Дао убыло

Вторник, Сентябрь 29th, 2015

Zavadskaya. Mi FuДао прибывает и Дао убывает. Когда оно прибывает, оно заполняет собою весь мир: «Нет такого места, где бы его не было, — утверждает Чжуанцы». [1] А если так, тогда «каждый… несёт в себе самом свою участь, т.е.  своё предназначение в мире, в соответствии с установленным небом порядком… Каждому предопределено в Великой тотальности… место.., которое соответствует его природе. Каждому поэтому определена роль.., которую человек должен рассматривать как смысл и как закон своей деятельности, как своё собственное дао. Порядок вселенной динамичен, и сама вселенная многообразна в своих проявлениях. Достаточно согласовываться с этим вечным порядком и многообразием, чтобы обрести счастье и безмятежность, т.е. полное завершение предначертанной судьбы. Удовлетворяться своей долей в жизни, жить в собственной сфере – это и значит обрести свободу в соответствии с таинственной силой». [2] Тогда отпадает необходимость не только в морали, но и во многих других, склонных к заполнению мира целиком, сущностях, поскольку две такие сущности в переполненном мире ужиться не могут. Красота спасёт мир, если ей дать волю. Воля – если позволит красота. Но когда Дао убывает, то может убыть до состояния, когда мы перестаём его находить. Наиболее беспокойные умы готовы тут «превратить дао как принцип в трансцендентную реальность». [3] Оппоненты возвращают дао назад, в этот мир, но от одной этой дискуссии мир пустеет. И тогда прибывает мораль. «Не только важно странствовать в океане, воплощении дао, но и важно, кто странствует в беспредельном». [4] Речь как будто идёт о противопоставлении «мудрецов» и «ограниченных грамотеев», но возникает иной род связей. Художество, а именно «каллиграфия имеет своим истоком спонтанность… Спонтанность – это форма деятельности дао. Когда каллиграф пишет, он, играя своей кистью, высвобождает творческие метаморфозы дао», [5] а «метаморфозы – первое условие проявления жизненной силы». [6] То есть только свойство свойств Дао. «Каллиграф должен предоставить возможность этой силе действовать через него, и он становится способным проявить жизнь во всём её многообразии». [7] «От прекрасного письма, как полагали китайские художники, исходит животворная сила добродетели, которую внимательный копиист может выявить как благодатный дар. …через автограф воля учителя вступает в глубинную связь с волей ученика. Чем более сильным и чистым был гений каллиграфа, тем действеннее энергия, которую распространяют его письмена». [8] И всё делается моральным. Нет такого места, куда бы мораль не забралась и не поделила бы всё на добро и зло: вещества, предметы, знаки, слова, действия, экономику, политику, науку, физиологию и, наконец, мысли. И мудрецу, который «стремится воссоединить в себе сон и явь», «правду и ложь» [9] теперь нельзя мыслить, чтобы не краснеть.

[1] Е.В. Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». Москва. 1983-й год. Страница 26-я.

[2] Здесь же, страница 36-я и 37-я.

[3] Здесь же, страница 36-я.

[4] Здесь же, страница 25-я.

[5] Цай Юн, цитата. — Здесь же, страницы 38-я и 39-я.

[6] Здесь же, страница 39-я.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страницы 32-я и 33-я.

[9] Здесь же, страница 25-я.

Знамения Куй

Понедельник, Сентябрь 28th, 2015

Zavadskaya. Mi FuЗатем Вино и Бумага отправятся на Восток в поисках того, что они не смогли отыскать на Западе. К этому моменту, собственно, ни Вина, ни Бумаги, ни Запада, ни Востока не будет, они будут представлять собой угасающие энергии, а точнее, символы этих энергий, у которых достанет сил только на то, чтобы тянуться из пустоты наверх, в надежде обрести мощь. Иероглифы, препятствовавшие возникновению книгопечатания на Востоке, послужат тому, чтобы покончить наконец с книгопечатанием и перевести способ передачи информации, — хотя передавать её никуда будет не надо, она будет всегда здесь и сейчас, — точнее, перевести способ бытования информации на новый уровень, хотя нового уровня тоже не будет – он пребывает здесь, в старом. «Великий предок каллиграфов Цанцзе», «историограф легендарного правителя Хуанди», «начертал первые пиктограммы по образу созвездия Куй», то есть Андромеды. [1] «Созвездие Куй …правит с небес словом и литературой. Цанцзе четырьмя глазами смотрел вверх и наблюдал падающие знамения. Он сочетал следы птиц и черепах, а затем определял формы написания иероглифов». [2] История изобретения пиктографической письменности настолько сложна и запутана, она требует такого количества условий, что, вспоминая недоумение, которое вызывает до сих пор счастливый гений Гутенберга, восклицаешь: Что, собственно, изобрёл Цанцзе, если следы птиц, черепах и Андромеда были изобретены до него?! До него был изобретён фэнлю («ветер и поток»), «дух тотальной спонтанности», пусть ещё не получивший своего имени, но уже определявший «характер многих шедевров поэзии и живописи, и прежде всего каллиграфии», [3] и в том числе их стиль. Достижения, муки, фанатизм, предпочтения и яростные споры каллиграфов веков до нашей эры и первого тысячелетия нашей эры напоминают битвы художественных направлений в западном искусстве в двадцатом веке. Почитатели стиля цаошу «предавались своим занятиям с маниакальной страстностью». [4] Публику – «непричастных к тайнам каллиграфии» — это возмущало, и она сомневалась в том, что образцы этого стиля были принесены людям «чудесной Черепахой и Драконом». [5] Стиль цаншао, то есть «черновик», завоевал «благосклонность людей влиятельных, и своей известностью, а может быть, и успехом он был обязан именно цензуре, объектом которой не был». Но это «правильное» письмо было закостенелым», а «беглый стиль сохранял свою одушевлённость», и литераторы обращались именно к нему. [6] Сравнение живописного и каллиграфического веков должно быть принято с той поправкой, что западный двадцатый век остался позади, а век каллиграфов ещё впереди. Однако, как и все остальные понятия рукописной и книгопечатной культуры после эпохи Гутенберга, каллиграфия будет иметь другой смысл – она будет передавать значения не только минуя фонетическое письмо, саму речь, но и образы. И в этот момент, подобно тому, как книгопечатание покончило с племенами и создало нации, каллиграфия покончит с нациями.

[1] Е.В. Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». Москва. 1983-й год. Страница 39-я.

[2] Слово о живописи из сада с горчичное зерно, цитата. — Здесь же.

[3] Здесь же, страница 38-я.

[4] Здесь же, страница 40-я.

[5] Здесь же.

Становление человека пьющего

Воскресенье, Сентябрь 27th, 2015

Marshall Makluen. Galaktika GutenbergaАлкоголь – верный спутник рукописной и книгопечатной культуры, особенно книгопечатной. Писатель и алкоголь, художники и алкоголь, вэньжэнь, то есть литератор-художник, и алкоголь – связки не только знаковые, но основополагающие здесь. Исчезновение этой культуры и его фигур обречёт алкоголь на прозябание на задворках цивилизации. Изначально творческий потенциал алкоголя реализуется в связи с бумагой, кистью и краской, затем – с печатным станком. Правда, когда бумага попадает из Китая на Запад, к ней добавляются ещё несколько элементов, которых на востоке не было, вино становится не четвёртой вершиной, а энной, но по-прежнему выдающейся. «Изобретение печати с помощью подвижных литер явилось событием, тесно связанным с ранними технологиями Zavadskaya. Mi Fuфонетического алфавита… Фонетическое письмо стало необходимой и неизбежной прелюдией происходящего. Так, китайское идеографическое письмо полностью блокировало развитие печатной технологии в культуре Китая». [1] У западных художников, а не у «каллиграфов и переписчиков», была заимствована идея «использовать в печати чернила на масляной основе». [2] «Немалый вклад в развитие «книгопечатания внесли многочисленные изобретения, сделанные в ювелирной и других областях. История возникновения технологии печати была настолько сложной и запутанной, что невольно возникает вопрос: «Что же, собственно говоря, изобрёл сам Гутенберг?» [3] Наконец, «небольшие ткацкие и винодельческие прессы» [4] не только сыграли свою роль в  создании книгопечатной технологии, но и породили метафору печатного станка как станка винодельческого. Видимо, и как ткацкого тоже, но с другими связями – паутиной, сетями или даже понятием цзецзы, пусть означавшим обычно «писать иероглифы», но вначале всё-таки — «связывать иероглифы». [5] То есть, это другая история, имеющая больше возможностей для выхода из метафоры, чем выход из неё винодельческого пресса. «Рабле считает вполне естественным восхвалять печатную книгу, появившуюся в результате нового применения винодельческого пресса»: [6] «О Бутылка, Чтимый всюду Кладезь знанья! Чутко, пылко Ждать я буду Прорицанья. …Пускай ответ тобою данный, Излечит все мои страданья. Я к чудотворному сосуду Взываю с дрожью в каждой жилке». [7] И так далее. В приведённом отрывке, однако, нет ни слова о винодельческом прессе, а тем более о книгопечатном. Связь с ними как будто опосредуется вином, но нужно помнить о «гипертрофии тактильности» у Рабле. А известно, что «число и мера есть тактильные формы, …они, как показывает практика, отделяются от визуально ориентированного и гуманистически направленного содружества букв». [8] То есть «ожидание прорицанья» есть ожидание цифры или — в частном контексте — ожидание быть исчисленным, в контексте каллиграфов – знать юаньшу, что означает «участь человека, которую знаток символики чисел может предвидеть». [9] Таким образом, у нескольких составляющих книгопечатания есть возможность спастись. Но алкоголь пойдёт на дно вместе с ним.

[1] Маршалл Маклюэн. Галактика Гутенберга: Становление человека печатающего. Перевод И.О. Тюриной. Москва. Академический Проект: Фонд «Мира». 2005-й год. Страница 270-я.

[2] Здесь же.

[3] Эббот Ашер, цитата. – Здесь же.

[4] Эббот Ашер, цитата. – Здесь же.

[5] Е.В. Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». Москва. 1983-й год. Страница 39-я.

[6] Маршалл Маклюэн, страница 271-я.

[7] Франсуа Рабле, цитата. – Здесь же.

Плохая новость

Воскресенье, Сентябрь 27th, 2015

Zavadskaya. Mi FuУкажем на пропасть, отделяющую мораль XXI века и этику IV века нашей эры в отношении алкоголя. В IV веке алкоголь был важнейшим катализатором творческих процессов, даже его побочные действия не исключались, а рассматривались как неотъемлемая часть творческой удачи. В IV веке Ван Сичжи создал шедевр каллиграфии на вечеринке посвящённой обряду очищения. Многие из его гостей, однако, были так пьяны, что могли написать только иероглифы своего имени. Современное сознание делит участников вечеринки на тех, кто достиг успеха и не достиг в связи с их нравственными качествами, поскольку алкоголь по неизвестной причине является теперь маркером нравственности. Между тем, Ми Фу, живший семь столетий спустя, для которого шедевр, созданный Ван Сичжи был Dario Salas Sommer. Moral ' XXI vekaодной из вершин каллиграфии, преклонялся не только перед этим шедевром, не только перед «эксцентричным гением», но и перед его гостями, и даже, поскольку шедевр на какое-то время стал апокрифом, перед его несовершенными копиями, то есть, перед всей ситуацией в целом. [1] Ван Сичжи придерживался этики даоской школы Сюаньсюэ. Кроме прочего, «даосы, как и мусульмане-суфии, прославляли вино как божественный дар, приносящий забвение мирских забот и вызывающий подъём творческой потенции. Не надо забывать, что гости» мастера, «осушая кубки вина, тем самым выполняли религиозный ритуал. В период празднования весеннего очищения они доводили себя до состояния экстаза. В таком именно состоянии и писал» Ван Сичжи. «Алкогольные напитки не запрещались даосами, напротив, они вызывали у аскета «состояние магической благодати», ибо вино сознавалось как экстракт жизни, в известном смысле художники», подобные Ван Сичжи, «создавали психоделическое искусство». [2] Алкоголь связывается со спонтанностью, пусть с современной точки зрения его присутствие ставит её под сомнение, но зато ситуация согласуется с «рецептурностью», то есть с представлением о «нерасторжимости производства идей и производства вещей». [3] К XXI веку производства идей и вещей разделились. «Алкоголь вредит только тем, кто им злоупотребляет, попадая в алкогольную зависимость» [4] – это единственное, что можно теперь сказать в его пользу. Ни слова о его связи с творчеством. Независимым от него культура предлагает перенести акцент с опьянения на смакование, как будто вкус виноградного сока сам по себе где-то послужил основанием для цивилизации или для вспышки каллиграфии. Зависимым предлагается выбирать между болезнью и безнравственностью, а точнее, — поскольку алкоголь находится теперь в круге моральных, а не эстетических и тем более цивилизационных проблем, — не оставляет им выбора. Ни одно из прекрасных свойств алкоголя, например, способность вызывать «чувство благополучия и отсутствия барьеров», [5] не остаётся теперь без скорых и жестоких последствий. Все обвинения очевидны и с ними не поспоришь. Алкоголь исчерпал свой творческий потенциал. Повисаем в воздухе.

[1] Е.В.Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1983-й год. Страница 31-я.

[2] Здесь же, страница 38-я.

[3] В.Л.Рабинович, цитата. – Здесь же, страница 37-я.

[4] Дарио Салас Соммэр. Мораль XXI века. Москва. Кодекс. Без имени переводчика. 2013-й год. Страница 354-я.

[5] Здесь же, страница 355-я.

Я постиг!

Суббота, Сентябрь 26th, 2015

HagakureДело самурая – одиночество. Моральная система направлена на то, чтобы в первую очередь остановить, изолировать и обезвредить человека. Не вообще, а каждого из нас. В жёсткой моральной системе человек более одинок, чем в мягкой. Система может быть настолько жёсткой, что полностью остановит человека, заставит его бездействовать, вообще может отбросить, исключить, а самурай к сорока годам, по мнению Ямамото Цунэтомо, должен чего-то добиться. Он не может уйти. «Для такого человека жизнь – это круг, который может замкнуться, если к нему прибавить одну-единственную точку. Изо дня в день он отбрасывает круги, которым недостаёт какой-нибудь точки, и продолжает встречать последовательность таких же кругов». [1] Правда Юкио Мисима считает, что одна эта точка Dario Salas Sommer. Moral ' XXI vekaдаст самураю «большее чувство завершённости», чем множество возможностей возникающих из субъективности, как это происходит в жизни «писателя и философа». [2] Встреча длительной терпеливой работы и случайности, видимо, и понимается как спонтанность, — здесь можно говорить о счастье, — а точка – как выражение крайнего одиночества. Или, может быть, свободы – свободы «людей, жизнь которых жёстко регламентирована социальной моралью. Эта мораль проникла в самую ткань общества, создала его экономическую систему. Без морали общество невозможно, но эта мораль не только питает общество, но и позволяет людям общества прославлять энергию и страсть. Энергия – это добро; застой – это зло». [3] Но с точки зрения отдельного человека, заключённого в эту систему, а не самой системы. Если использовать воспевание энергии как признак жёсткости моральной системы, то ныне существующая моральная система, которую условно можно назвать моралью XX века, несмотря на то, что она кажется несравнимо более мягкой, чем клановая мораль самураев, требует каких-то невероятных объёмов энергии. Не только для того, чтобы её разрушить, но чтобы действовать в ней. Система останавливает человека, призывай его к действию или обзывай: «Я уверен, что каждый добровольно выбирает роль либо слабого, либо сильного человека. И выбор этот зависит от того, хочет человек открыться перед жизнью и смело встретить её или предпочитает избегать тяжёлых усилий, необходимых для приспособления к внешней реальности, которая находится вне его контроля и постепенно становится всё более сложной и проблематичной». [4] Возвращаясь к образу кругов, можно предположить, что в ныне существующей моральной системе существует несколько моральных кругов. Одни предназначены для простых людей, другие – для самураев, а третьи – для избранных, которых «можно пересчитать по пальцам руки». Круги открыты-закрыты. Призывы к нравственному совершенствованию звучат здесь не только для того, чтобы рекрутировать новых самураев, но и указать на место тем, кто попробует это сделать. Как и в эпоху Хоэй, одинокий, то есть сильный, человек ждёт свою точку.

[1] Юкио Мисима. Хагакурэ нюмон. – В книге: Ямамото Цунэтомо. Хагакурэ. Юкио Мисима. Хагакурэ нюмон. Самурайская этика в современной Японии. Перевод А. Мищенко. Санкт-Петербург, Евразия, 1996-й год. Страница 212-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страницы 208-я и 209-я.

[4] Дарио Салас Соммэр. Мораль XXI века. Москва. Кодекс. Без имени переводчика. 2013-й год. Страница 327-я.

Мечом

Суббота, Сентябрь 26th, 2015

Dario Salas Sommer. Moral ' XXI vekaДревнее представление о морали основывается на том, что нравственность, к которой относились здоровье и красота, может быть разрушена помимо воли человека в результате необдуманного или неосторожного контакта с силами зла. Некоторые из этих сил впоследствии оказались в области рационального, и для борьбы с ними достаточно следовать правилам санитарии. Мораль – это символизированная санитария. Но не всё символизированное – санитария, иногда наоборот. Некоторые из этих сил пребывают во тьме, ждут часа своей рационализации, но ещё служат основой символизации чистоплотности. Мораль XXI века, которую мы поняли как отсутствие морали, поскольку последний способ передачи безнравственности — через биофотонное излучение, будет обезврежен, людям останется только Hagakureследовать правилам, значительно более сложным, правда, чем мыть руки перед едой или выпить стакан кипячёной воды, но понятным и открытым для усовершенствования. Начнут, однако, сильные, «кто имеет твёрдый характер и волю, закалённые при помощи соответствующей самодисциплины, и смело идёт навстречу повседневным конфликтам». [1] Так или иначе, но биофотонное обещание получено. Люди оставят текущую мораль и перейдут на уровень духовной нравственности, вплоть до присоединения к области высоких энергий, где, как что-то, возможно, безнравственное подсказывает мне, будут свои опасности. И где, возможно, мы будем с грустью вспоминать о нашей маленькой уютной материальной Вселенной, все беды которой покажутся нам милыми детскими шалостями. Зачем, зачем мы покинули наше родное Олдувайское ущелье? Однако пока только некоторые силы зла рационализированы, а некоторые — нет. Те, что рационализированы, требуют культуртрегерской работы – умываться, умываться, умываться для того, по крайней мере, чтобы враг не посмеялся над нами, когда увидит нас павшими. А пасть мы можем в любую минуту. Те, что нерационализированы, не могут быть препятствием для дела: «Если боги не услышат мои молитвы только потому, что я осквернён кровью, я убеждён, что ничего не могу поделать с этим и поэтому продолжаю молиться, невзирая на осквернённость». [2] И продолжаю сражаться. «Я постиг, что путь Самурая – это смерть» — самое знаменитое выражение «Хагакурэ», которое считается безусловным выражением фанатизма, абсолютным правилом, отрицающим общие человеческие установления, но воспринимается при этом как высказывание поэтическое, поскольку основано на двойственности – на признании того, что «самурай — тоже человек». «Воистину жизнь человека длится одно мгновенье, поэтому живи и делай, что хочешь. Глупо жить в этом мире, подобном сновидению, каждый день встречаться с неприятностями и делать только то, что тебе не нравится». [3] Мысль человека, прошедшего Путь. Она перекликается с положением Морали XXI века о том, что исполнивший правила, достигает свободы и может делать всё, что хочет. Нашему представлению о своеволии эта свобода не отвечает, понять её нельзя, но зато мы знаем, что она требует меча.

[1] Дарио Салас Соммэр. Мораль XXI века. Москва. Кодекс. Без имени переводчика. 2013-й год. Страница 327-я.

[2] Юкио Мисима. Хагакурэ нюмон. – В книге: Ямамото Цунэтомо. Хагакурэ. Юкио Мисима. Хагакурэ нюмон. Самурайская этика в современной Японии. Перевод А. Мищенко. Санкт-Петербург, Евразия, 1996-й год. Страница 297-я.

[3] Здесь же.

Чистый, чистый, чистый

Суббота, Сентябрь 26th, 2015

HagakureВоины и интеллектуалы значительно ближе друг другу по сути своей, чем это может показаться человеку, привыкшему думать, что последние составляют движущую силу пацифизма. «В век «Хагакурэ», судя по всему, не было людей, которых сегодня принято называть «интеллигенцией». Однако в мирное время их прототипы из числа конфуцианцев, учёных и самих самураев уже тогда начали формировать это сословие». [1] «Хагакурэ» называет этих людей «расчётливыми», поскольку их «философия основывается на расчётах, в которых жизнь считается приобретением, а смерть – потерей». [2] Юкио Мисима находит несколько слов в их защиту говоря, что «даже в соответствии с современным гуманизмом, герой – это тот, кто ставит свою жизнь во имя других». [3] Но в целом Zavadskaya. Mi Fu«современный гуманизм используется для того, чтобы за сочувствием ближнему скрыть глубинный страх перед смертью и корыстолюбие человека, который намеревается использовать свои рассуждения для достижения эгоистических целей». [4] Противоположностью этой философии является воинская «открытость и спонтанная деятельность» без ссылок на «принципы преданности», «почитание родителей» и тому подобное, а так же без расчётов выгоды. Другими словами нужна только «одержимость», а «преданность и почитание» приложатся. [5] Речь идёт, однако, не о «простом фанатизме» и «анти-идеализме», а о «спонтанной гармоничности чистого действия», то есть одержимости, вспоённой разумом. Но «чистая спонтанность» [6] — это и философия интеллектуалов. Шедевр каллиграфии, созданный Ван Сичжи на вечеринке, посвящённой празднику очищения, пример такой необусловленности. В его время северная часть страны была оккупирована, сотни тысяч северян бежали на юг. Люди, которым не на что было опереться во внешних обстоятельствах, находили поддержку своему духу в природе, в прогулках, в каллиграфии, в «тонких и учёных» спонтанных беседах, получивших название «чистых бесед», [6] то есть, не связанных с текущими безрадостными событиями, и напоминавших по своему характеру интеллектуальную игру. «Они заботились о том, чтобы оставаться бодрыми, сражались с духовной инертностью, проявляя искусность и гибкость». [7] Видимо, это было «искусство для искусства», укреплявшее дух. Поскольку каллиграфия указана в одном ряду с «чистыми беседами» мы можем перенести её свойства на весь этот ряд: «Слово — есть указание духа, а письмо есть его графическое выражение. Именно по указанию, данному голосом и рисунком, распознаётся цзюньцзы (благородный) и сяожэнь (ничтожный человек)». [8] Военачальник Се Ань, сумевший оставаться «спокойным среди всеобщего ужаса», однажды, во время игры в шахматы, получив долгожданное известие о победе своих войск, заметил «Наши дети одержали над врагом решительную победу». [9] И продолжил игру, сведя, таким образом, воедино линии благородства, чистого размышления и чистого действия.

[1] Юкио Мисима. Хагакурэ нюмон. – В книге: Ямамото Цунэтомо. Хагакурэ. Юкио Мисима. Хагакурэ нюмон. Самурайская этика в современной Японии. Перевод А. Мищенко. Санкт-Петербург, Евразия, 1996-й год. Страница 275-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 276-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 277-я.

[6] Е.В. Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1983-й год. Страница 36-я.

[7] Здесь же, страница 33-я.

[8] Ян Сюн, цитата. — Здесь же, страница 32-я.

[9] Здесь же, страница 33-я.

Вечеринка как проявление общей человеческой ситуации

Четверг, Сентябрь 24th, 2015

HagakureРазумеется, европейская вечеринка таким проявлением быть не может, поскольку её участники ещё на ранних стадиях подготовки подвергаются тенденциозному отбору в отличие, например, от японских, «беспорядочность которых хорошо известна»: «На Западе считается, что во время застолья человек должен вести себя прилично и не должен напиваться. К тому же, в западном обществе к алкоголикам относятся как к неудачникам и аутсайдерам. Их можно увидеть только в безлюдных переулках, где они стоят с бутылками в руках и покачиваются, словно тени». [1] Таким образом, благодаря  тотальному классификационному подходу, европейская вечеринка представляет только один класс людей, пусть взятый в его отношении к питию. Японская вечеринка собирает участников без выяснения этого Zavadskaya. Mi Fuотношения, хотя известно, что «пиршества с алкогольными напитками подобны пребыванию на открытом воздухе, когда вокруг много любопытных глаз. В этом отношении нужно быть осторожным». [2] Но и только — поскольку вариантов нет, раз основная классификация не производится. Из необходимости сдерживать себя и одновременно из стремления к откровенности во время японской вечеринки рождается разделение людей на видимых, которые как раз обнажают сердца, и невидимых, разделивших речь на внешнюю и внутреннюю. Более того, после вечеринки, когда одни делают вид, что не слышали, а другие, что не говорили, происходит укрепление этого разделения, но общество при этом не разделяется, и, может быть, даже укрепляется. Возникает некое цементирующее вещество, которое и является результатом такого устройства общества. В 353 году нашей эры, великий китайский каллиграф Ван Сичжи, собрал вечеринку по случаю ритуала очищения, на которую явилось «весёлое и утончённое общество», [3] которое было взято в его отношении к искусствам, а не алкоголю. Поэтому и здесь люди разделились на тех, кто проявил благоразумие и тех, кто не проявил. «Когда наступил вечер, гости Ван Сичжи захотели запечатлеть воспоминания об этих счастливых часах, и каждый из них написал стихотворение. Шестнадцать из них, однако, одурманенные вином, оставили тексты незаконченными , среди них был и старший сын хозяина дома… уже известный к тому времени каллиграф, который не смог написать ничего, кроме трёх иероглифов своего имени». [4] Зато хозяин дома создал шедевр поэтического и каллиграфического искусства, который, считается, «мог быть создан лишь с божественной помощью. Много раз впоследствии Ван Сичжи …пытался вновь обрести совершенство, которого он достиг в вечер празднества, но, увы…» [5] Таким образом, эта китайская вечеринка тоже разделила людей на тех, кто высказывается от всего сердца и тех, кто высказывается только отчасти, о чём свидетельствуют недописанные ими стихотворения. И здесь возникло связующее вещество, принявшее, правда, форму шедевра.

[1] Юкио Мисима. Хагакурэ нюмон. – В книге: Ямамото Цунетомо. Хагакурэ. Юкио Мисима. Хагакурэ нюмон. Самурайская этика в современной Японии. Перевод А. Мищенко. Санкт-Петербург, Евразия, 1996-й год. Страницы 263-я и 264-я.

[2] Ямамото Цунетомо, цитата. – Здесь же, страница 265-я.

[3] Е.В. Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1983-й год. Страница 29-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страницы 29-я и 30-я.

Возражение против гипотезы о существовании невидимых

Четверг, Сентябрь 24th, 2015

HagakureЮкио Мисима утверждает, что древние греки верили только в то, что могли увидеть своими собственными глазами, а «невидимый ум или сердце» для них вообще не существовали. [1] Некоторые древние греки, однако, верили в атомы, в нус, логос и агапэ , но сегодня именно эта вера распространилась повсеместно: «ошибка наших дней есть вера в то, что слова и дела являются проявлениями совести и философии, которые в свою очередь являются продуктами ума, или сердца. Однако мы заблуждаемся, когда верим в существование сердца, совести, рассудка или абстрактных идей». [2] Юкио Мисима близок к тому, чтобы сказать, что человек есть только его внешность: «чтобы иметь дело со столь неопределённой сущностью, как ум, или сердце, человек должен судить только по внешним проявлениям, каковыми являются слова и действия». [3] Люди пишут свою жизнь набело и в случае ошибки не могут сослаться на абстракции, вроде убеждений или эмоциональных привязанностей: «Любая незначительная оплошность в слове или деле может разрушить всю нашу философию жизни», [4] а проще сказать, собственно нашу жизнь. «Воин должен быть внимательным в своих действиях и не допускать даже незначительных оплошностей. Более того, он должен быть внимателен в подборе слов и никогда не говорить: «Я боюсь», «На твоём месте я бы убежал», «Это ужасно!» или «Как больно!» Таких слов нельзя произносить ни в дружеской беседе, ни даже во сне. Ведь если проницательный человек слышит от другого такие высказывания, он видит его насквозь. За своей речью нужно следить». [5] Однако ситуация, когда ты следишь за своей речью, делает часть тебя, твою возможную, невысказанную речь, неслышимой для собеседника, а тебя частично невидимым. Нельзя сказать, что ты не тот, за кого себя выдаёшь, потому что ты воин и от тебя требуется не говорить «Я боюсь», но в отношении глубины – она у тебя есть. «В Японии среди обычных людей существует традиция во время попойки проявлять свои слабости, распахивать свою душу и рассказывать о себе неприличные вещи». [6] Воинов эта традиция тоже касается, но им надо быть особенно благоразумными. Ситуация, когда кто-то следит за своей речью, здесь усиливается, поскольку одновременно кто-то за речью не следит: «Хотя они слушают, они притворяются, что не слышат; и хотя говорят неприятные вещи, слушатель делает вид, что это его не касается. Они прощают друг другу всё во имя алкоголя», «а утром, по всеобщему согласию, люди притворяются, что забыли низкие и трусливые истории, рассказанные их друзьями накануне вечером». [7] И таким образом разделаются на благоразумных и неблагоразумных, на благородных и неблагородных и, наконец, на видимых и невидимых.

[1] Ямамото Цунэтомо. Хагакурэ. Юкио Мисима. Хагакурэ нюмон. Самурайская этика в современной Японии. Перевод А. Мищенко. Санкт-Петербург, Евразия, 1996-й год. Страница 278-я.

[2] Здесь же, страницы 277-я и 278-я.

[3] Здесь же, страница 278-я.

[4] Здесь же.

[5] Ямамото Цунэтомо, цитата. – Здесь же, страницы 278-я и 279-я.

[6] Здесь же, страница 264-я.

[7] Здесь же, страницы 264-я и 265-я.