Archive for Июль, 2015

Дети в пустыне

Воскресенье, Июль 26th, 2015

Dino Buzzati. IzbrannoeОфицеры и солдаты, составлявшие гарнизон Крепости, не были монахами, но семей у них не было: «И вот, разменявший пятый десяток, не совершивший в жизни ничего значительного, оставшийся без детей, без единого близкого существа на всём белом свете, Джованни растерянно озирается по сторонам и чувствует, что его жизнь покатилась под уклон». [1] Его жизнь покатилась под уклон, потому что ему не повезло участвовать в войне в Татарской пустыне, ради которой он отказался от семьи и вообще от удовольствия: «там, наверху, особых развлечений нет, но мы уж как-то привыкли». [2] Смысл, который таила в себе пустыня, должен был передаться главному герою и Крепости, Aleksandr Etkind. Tolkovanie puteshestvijразрушить иллюзию несуществования, оправдать лишения, которые он претерпел за тридцать лет службы. Если Татарская пустыня принадлежит безграничным пространствам, белым доскам и Америкам Старым и Новым, то смысл её, который лежит глубже войны, есть собственность. Семья и удовольствие являются препятствием на пути к собственности. Офицеры, которые покидают Крепость и отправляются в Город, к семьям, пусть в качестве сыновей, сразу же теряют Смысл, который, следовательно, есть не их частный смысл, а общий – всех тех, кто отказался от удовольствия – и их общая собственность, не подлежащая дроблению. Безграничные пространства в России по своему назначению есть Татарская пустыня, пусть пустыня идеальна, а безграничные пространства реальны, но в момент времени, когда на них смотрят русские поэты, они тоже идеальны — не находятся в истории. Государство, подобно Крепости, стоит на страже этих пространств, запирая её, не давая ей возможности перетечь её в город. Правда Город у Дино Буццати проявляет полное безразличие к Татарской пустыне, он создаёт частные смыслы без её посредства, а для современников Пушкина безграничные пространства – соблазн. О них постоянно помнят. Они становятся причиной для недовольства государством и законами. Они постоянно маячат перед глазами, поскольку они не отделены горами, как идеальная Татарская пустыня, и становятся причиной воображаемой, но перманентной революции. Русский революционный – головной – класс порождался постоянным дроблением собственности: «Как рассказано в «Езерском»: дед был «великим мужем», его сыну досталась восьмая часть наследства, а внук вёл гоголевскую жизнь коллежского регистратора». [3] Воображение внуков питало не только родство с дедами, но и память о том, что деды стали великими во время раздела какой-то предыдущей Татарской пустыни, которая иногда всё-таки одаривает жаждущих смыслом. Если бы это было не так, внуки, как подлинные буржуа, должны были бы умерить удовольствие и, прежде всего, обуздать своё непомерное чадолюбие. Но практиковать воздержанность они не могли за неимением собственности, во-первых, а во-вторых, в виду безграничных пространств за окном.

[1] Дино Буццати. Татарская пустыня: роман. Перевод Ф.Двин – В книге: Дино Буццати. Избранное. Москва. Радуга. 1989-й год. Страница  126-я.

[2] Здесь же, страница 104-я.

[3] Александр Эткинд. Толкование путешествий: Россия и Америка в травелогах и интертекстах. Москва. Новое литературное обозрение. 2001-й год. Страницы 34-я.

За вашу свободу и наше удовольствие!

Пятница, Июль 24th, 2015

Aleksandr Etkind. Tolkovanie puteshestvijПрибывают желающие присматривать за русским народом на бывшей чистой доске. Бедные внуки могущественных дедов и хорошо устроенных отцов в воображении своём уже совершившие революцию, то есть получившие чистую доску в собственность, перебирают пастырей. Русская православная церковь пасёт русский народ плохо или, точнее, — в традиции русского публичного тайного говорения – хорошо, поскольку вместе с государством стоит на страже бескрайних равнин и их призрачных насельников. Пушкин, например, «был согласен с тем, что у церкви есть (или должна быть) земная роль, цивилизаторская функция и, значит, политическая ответственность». [1] Колонизаторская функция. Однако «идея земного призвания, важная для католических орденов и первостепенная для протестантских сект не была близка православной церкви». [2] Но видеть на месте православной церкви другого пастыря Пушкину было совсем не по душе. Уж лучше совсем никакого. Пусть пасёт само государство, раз оно у нас главный европеец, при помощи, конечно, литературы, для чего «беллетристика свободно смешивалась с историей, чтобы вместе заниматься нравоучением, просвещением, легитимизацией перемен». [3] Колонизированных бескрайних равнин. Становится ясно, что главный диссидент среди внуков Пушкин, а не Чаадаев, который просто хотел бы видеть на месте православной церкви какую-то другую христианскую организацию: «Религия оказывает своё действие не только мистическим путём, но в непрерывном, вполне конкретном процессе «воспитания человеческого рода». Но каждая религия делает это по-своему и с разным результатом». [4] Французские посредники, с помощью которых русские начинали обмениваться смыслами с американцами, предлагали пасти народ не при помощи мистики или логики, а держа его прямо за удовольствие: «Нет никаких сомнений, что царящая в Соединённых Штатах строгость нравов объясняется прежде всего религиозными верованиями. Нередко религия в этой стране не может уберечь мужчину от бесчисленного множества соблазнов. …Но она безгранично властвует над душой женщины, а ведь именно женщины создают нравы». [5] Возникает целый ряд неразрешимых противоречий и сложностей, раз речь идёт о свободе. Свобода есть возможность получить безграничную собственность, которая покоится в безграничном пространстве. Введение ещё одного, религиозного или общественного безграничного фактора — строгих нравов, однако, ограничит её. Вместе с тем, «если не вмешиваться в частную жизнь и во внутренний мир своих граждан, как можно добиться социальных изменений и морального усовершенствования? Здесь начинаются большие проблемы либеральной философии». [6] Да если бы! Здесь начинаются большие проблемы русского человека, которому предлагается не только пожертвовать нравами ради приобретения своей собственности, это можно себе представить, но жертвовать ими ради приобретения собственности Другими. Или согласиться с тем, что собственность Другого, получившего право на безграничные пространства, ущемит не собственность русского человека, а его удовольствие. Ему придётся хорошо подумать, прежде чем согласиться.

[1] Александр Эткинд. Толкование путешествий: Россия и Америка в травелогах и интертекстах. Москва. Новое литературное обозрение. 2001-й год. Страницы 35-я.

[2] Здесь же, страница 36-я.

[3] Здесь же, страница 35-я.

[4] Здесь же, страницы 36-я и 37-я.

[5] Здесь же, страница 30-я.

[6] Здесь же.

Ограничение безграничного

Четверг, Июль 23rd, 2015

Aleksandr Etkind. Tolkovanie puteshestvijБескрайние равнины, Татарская пустыня или Чистая доска – земля, которая кажется ничейной, хотя у неё есть собственник, пусть недостаточный. Америка без индейцев, а если с индейцами – то они дети. Россия без русских, а если с ними – то они варвары. Ни дети, ни варвары не могут быть собственниками. В Татарской пустыне, как утверждает Дино Буццати, люди вообще не появляются десятилетиями, правда она чревата не собственностью, а смыслом, но разница между ними невелика. Собственник выглядит недостаточным обычно в глазах пришельцев — индейцы в глазах англо-американцев, русские в глазах европейских путешественников, — поэтому первое, что думаешь, когда резидентам так же мерещатся бесконечные равнины и безграничные пространства, что это глупость. Александр Эткинд, однако, находит связь между видением чистой доски, она же белый лист бумаги или Новая Америка и собственническими позывами зыбкой, но заметной группы русских людей, которую можно определить как поколенческую периферию класса землевладельцев. Есть русские, которые смотрят на русские земли как на бескрайние, и у них для этого видения есть причина. В России, а также во Франции, существовал порядок наследования, при котором земля делилась поровну между наследниками, которые в силу этого медленно, но неуклонно беднели. «Только на Британских островах продолжал действовать майорат, при котором земля передавалась старшему из сыновей, а младшим приходилось служить короне. …В Америке после освобождения от английской короны был принят закон о наследовании французского образца». [1] Америка, следовательно, не должна была получить никаких преимуществ перед Францией и тем более перед Россией, но «…пустующие земли остановили дробление собственности. Освоенные владения передавались старшему сыну, а младшие отправлялись искать счастья на дикий Запад». [2] В это время как раз неизвестный русский жаловался Фенимору Куперу: «Я князь; мой отец был князем; мой дед тоже; но толка с этого нет. Моё рождение не даёт мне привилегий, тогда как в Англии, в которой я бывал, всё иначе, — да, наверное, и в Америке?» [3] Как явствует из контекста, русский, говоря о чести и свободе, подразумевает невозможность приобретения собственности в том количестве, в каком это делают американские собратья. Качество безграничных пространств в Америке было выше, чем в России: «В России пустующих земель было не меньше, но они принадлежали государству и занять их было невозможно. В результате отцовские имения дробились, земли на Севере, Востоке и Юге оставались неосвоенными, а обездоленные дворянские поколения шли в разбухавшие армию и бюрократию». [4] Поэтому «…дед был «великим мужем», его сыну досталась восьмая часть его наследства, а внук вёл гоголевскую жизнь коллежского регистратора». [5] То ли это звучит ода вольности, демократии и приватизации, то ли государству, ограничившему безграничное.

[1] Александр Эткинд. Толкование путешествий: Россия и Америка в травелогах и интертекстах. Москва. Новое литературное обозрение. 2001-й год. Страницы 33-я и 34-я.

[2] Здесь же, страница 34-я.

[3] Здесь же, страница 33-я.

[4] Здесь же, страница 34-я.

[5] Здесь же.

Заря пустыни

Вторник, Июль 21st, 2015

Aleksandr Etkind. Tolkovanie puteshestvijВначале был Колумб. Колумб открыл Америку, хотя считал, что открыл путь в Индию. Новые насельники нового континента, а именно англо-американцы, достигли невиданных экономических и социальных успехов. Русские наблюдатели, отягощённые историей и традициями, думали, что эти успехи связаны с тем, что Америка была чистой доской, листом белой бумаги, на котором можно было нарисовать любые благоприятные состояния общества. Для этого русским пришлось сделать множество допущений: сосредоточиться только на успехах англо-американцев, исключив других европейских и, тем более, африканских переселенцев; посмотреть на индейцев как на детей, успехи которых если и возможны, то в будущем, когда они повзрослеют; отвлечься от регионов, где успехов не было вовсе, и видеть только успешные, пусть относительно небольшие районы; а главное, допустить, что культура привязана к местности, и переселенцы могли, отправляясь за океан, оставить её дома и таким образом обеспечить чистоту доски со своей стороны – не только Америка была чиста, но и переселенцы были чисты. Русским чистая доска казалась желательной, но недостижимой. Желание быть Америкой, однако, было настолько сильным, что мысленно русские призвали в своё прошлое Колумба, пусть в облике Петра Великого, который плыл в Голландию, а открыл ещё одну Америку. Благодаря его реформам русский народ был отрезан от прошлого и стал словно дети, которых теперь можно было воспитывать для будущих успехов: бороды бреют для этого – у детей нет бород и нет прошлого. «Если традиция есть препятствие делу воспитания, значит, её отсутствие есть преимущество России». [1] Правда, это был только момент – потом русские снова начали зарастать бородою, благодаря, отчасти, Пушкину и Карамзину, то есть «языческим наследием» и «национальным духом». [2] Русские, значит, пребывают в двух состояниях варварства: либо они находятся в плену своей истории и обычаев, либо в состоянии детства, подобно американским индейцам. Христианизация могла бы вывести русских из этого их тупика, если бы между правящими русскими и русским народом не лежала бы пропасть: «Народ отличался от собственной элиты многими важными качествами – экономически, культурно, лингвистически и как угодно ещё. Объём этих различий был таков, что русские современники Токвиля с ужасом осознавали, что воспринимают собственный народ как иную человеческую расу. Чувствительным интеллектуалам 1830-х годов даже загородная поездка переживалась как путешествие на другой континент». [3] Если бы русская элита состояла из чувствительных интеллектуалов, о русском народе никто ничего бы не слышал. А.С. Грибоедов говорит, что иностранцу – не нам — может показаться, что «господа и крестьяне происходят от двух различных племён, которые не успели ещё перемешаться обычаями и нравами». [4] Ещё перемешаются. Но чувствительные интеллектуалы не количеством берут, а «риторическими фигурами необычайной интенсивности»: [5] русский народ должен быть колонизирован.

[1] Александр Эткинд. Толкование путешествий: Россия и Америка в травелогах и интертекстах. Москва. Новое литературное обозрение. 2001-й год. Страница 25-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 27-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

Чистая доска

Понедельник, Июль 20th, 2015

Aleksandr Etkind. Tolkovanie puteshestvijКонструкт «Колумб открыл Америку» положил начало череде Колумбов, которые считали себя открывателями того, что открыть невозможно, поскольку это уже открыто, а часто – общеизвестно, или находится в процессе открытия. Честный исследователь мог рассчитывать в этой ситуации на то, что он откроет какую-то новую грань, неизвестную черту в уже открытом многими другими исследователями. Человеку, претендующему на тотальное открытие, придётся прибегнуть к услугам чистой доски, которая, по-видимому, есть вариант «бесконечных пространств» и «Татарской пустыни». «В 1831 году Алексис де Токвиль открыл демократию в Америке», [1] и это открытие становится открытием демократии вообще. В отличие от предельно честного Христофора Колумба, который не рискнул подумать, что открыл что-то другое, кроме Индии, «Токвиль с гордостью утверждал уникальный характер своего открытия. То, что он узнал в Америке, ни на что известное не похоже и не должно ему уподобляться. Особенно неприятно ему обычное сравнение американской демократии с античными обществами, которые называли себя тем же именем». [2] В прошлом демократии нет, нет её в будущем, поскольку там видятся «неисчислимые толпы равных и похожих друг на друга людей… Над ними возвышается гигантская охранительная власть… Власть эта абсолютна, дотошна, справедлива, предусмотрительна и ласкова». [3] Но она не демократия. Нет демократии и в современной ему Европе, хотя она как будто идёт туда, чтобы, впрочем, со временем превратиться в свою противоположность, и тем более её нет в России. В условиях, когда демократии нет нигде, кроме Америки, нетрудно объявить себя её Колумбом. Успехи демократии, которые де Токвиль нашёл в особом устройстве религиозной жизни американцев, для русского наблюдателя связались не только с представлением о том, что сама Америка была чистой доской, позволявшей создавать наилучшее общество из известных, но и с довольно несчастливым для русского народа сходством с американским народом, которое обнаружил де Токвиль, и вызвали движение «русских американистов», общий образ мыслей которых заключался в желании сделать из России чистую доску, «отправную точку, которая определяет судьбы народов». [4] Очищению должна была подвергнуться как будто исключительно история, которая отчасти блокировалась решительными переменами вроде Петровских реформ, отчасти подвергалась Просвещению, но второй слой сравнения русских с американским народом, в этом случае с индейцами, которые как и русские подобны детям, не оставляет сомнения в том, что очищению может быть подвергнуто само пространство: «Взгляните на племена Северной Америки, которых искореняет с таким усердием материальная цивилизация Соединённых Штатов: среди них имеются люди, удивительные по глубине. А теперь я вас спрошу, где наши мудрецы, где наши мыслители?» [5] Образ мыслей человека, объявленного в своё время сумасшедшим, однако впоследствии несколько раз воплотившиеся в действительность: блокировать, просвещать и сокращать.

[1] Александр Эткинд. Толкование путешествий: Россия и Америка в травелогах и интертекстах. Москва. Новое литературное обозрение. 2001-й год. Страница 13-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страницы 14-я и 15-я.

[4] Здесь же, страница 22-я.

[5] Здесь же, страница 24-я.

Всемирный конструктор

Понедельник, Июль 20th, 2015

Aleksandr Etkind. Tolkovanie puteshestvij«Колумб открыл Америку», — уверяет Александр Эткинд, — но думал при этом, «что это Индия». Или, другими словами, «Америка была открыта благодаря путешествию в Индию». [1] Между тем, хорошо известно, что Колумб Америку не открывал, поскольку её открыли в течение тысячелетия, если не учитывать палеолитических и неолитических путешественников, многие десятки экспедиций, начиная от викингов и кончая русскими казаками. Из многих-многих открытий, сделанных этими бесстрашными исследователями, сложился материк Америка, который до них был вещью в себе. Неверно, следовательно, утверждать, что Америка была открыта благодаря путешествию в Индию, но верно, что благодаря путешествиям в Индию, на глубокий юг, в Сибирь и в Китай. Америка была так же открыта благодаря путешествию Магеллана в Европу! Более того, Колумб просто не мог открыть Америку, если Америку рассматривать как культурный феномен, а речь в первую очередь об этом, поскольку Америки культурной не существовало вообще, а не только для нас. Вопреки утверждению Александра Эткинда, что «Америка было на своём месте до Колумба», [2] Америки не только не было, но у неё не было и места. Была Индия. Или, точнее, был опыт, не включавший в себя Америку. Видение Индии в Америке – это не ошибка, а прототип, хотя не первый и не единственный — у каждой экспедиции, открывавшей Америку, такой был в наличии — Новая Англия, Русская Америка, Новая Голландия и что угодно ещё, но не только Вест-Индия. «Настоящие открытия не делаются, если человек находит то, что искал. Они обнаруживают то, о существовании чего не знал даже первооткрыватель». [3] А Колумб знал об Индии, представление о которой он перенёс на Америку и, если следовать за понятием о «настоящем открытии», не мог её открыть, поскольку обнаружил то, о существовании чего уже знал. Он не открыл, но создал конструкцию Америки, может быть, самую популярную. «Это великий пример культурной ассимиляции. Другое уподобляется своему, новое старому, неизвестное известному». [4] Новые конструкции возникают на основе проверенных временем, поэтому «слишком радикальных открытий не бывает: они называются безумием или ошибкой». [5] А это ещё один аргумент против «открытия Америки Колумбом» — существует только постепенное, почти всегда медленное, но не без неожиданных просветлений, полное проб и ошибок конструирование пространства. Правда, эта постепенность вызвана диалектикой Другого – «инерция восприятия позволяет привыкнуть к реальности Другого» и в соответствии с этой реальностью «происходит изменение культурной модели». [6] Предполагается, видимо, что Другой не только существует, существует реально, но и равен нам. Однако из «ошибки Колумба» следует иное: Другой, то есть Америка, существует в нашем опыте – это «наша Индия», — не вынесен из него, пока мы не приспособим его к новым условиям и до поры не равен нам.

[1] Александр Эткинд. Толкование путешествий: Россия и Америка в травелогах и интертекстах. Москва. Новое литературное обозрение. 2001-й год. Страница 13-я.

[2] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

Перекос

Пятница, Июль 17th, 2015

Aleksandr Etkind. Tolkovanie puteshestvijОтношения Крепости и Пустыни могут объяснить мыслители, исповедующие представления о Другом: «Человек интенсивно желает …бытия, которого, как ему кажется, сам он лишён и которым обладает, как ему кажется, кто-то другой. Субъект ждёт этого другого, чтобы тот сказал ему, чего нужно желать, чтобы обрести бытие…» [1] Исторически «влечение к Другому обострялось по мере того, как интеллектуалы перенасыщались собственной культурой… Предметом интеллектуального влечения оказывался дикий Запад или загадочный Восток, рабочий класс или коллективное бессознательное. Модернистская критика собственной культуры как кажимости основана на вере в чужую подлинность, недоступную уму и взгляду. Соблазн Другого всегда обесценивает собственную культуру, которая представляется Dino Buzzati. Izbrannoeненастоящей и несерьёзной, как симулякр… чем сильнее вера в недоступную подлинность Другого, тем чаще явления собственного мира признаются фальшивыми и пустыми». [2] Всё это очень близко к тому, о чём говорит Дино Буццати, включая даже «перенасыщенность культурой», которая проявляется в быстротекущем времени — «в однообразной жизни Крепости ему не хватало ориентиров, и часы ускользали прежде, чем он успевал сосчитать их» [3] – за тем исключением, что ситуацию переживает не интеллектуал, а солдат. И ему и его культуре требуется доказательство подлинности. То, что он ждёт их в течение десятилетий, а не ищет доказательств, связано, возможно, с тем, что доказательства предоставляет тот, кто начинает первым, а тот, кто обороняется – получает их. Обмен, таким образом, происходит несправедливый, не тот, на который рассчитывают исповедники Другого, утверждая, что «два существа взаимно зависят друг от друга, потому что оба несовершенны… Образ того, кто нас дополняет, становится …интегрирующей, постоянной частью нашего сознания до такой степени, что мы не можем больше обойтись без него и ищем всё, что может увеличить его живость». [4] Отношения России и Америки, которые Александр Эткинд собирается рассматривать в контексте этого равенства, если исключить «боевой союз» сороковых годов и последовавшую за ним «холодную войну», просто вопиют о несправедливости: Россия поддержала американских сепаратистов во время Войны за независимость, то есть прямо участвовала в рождении Другого, поддерживала Другого в гражданской войне, продала ему «большую часть российской территории в 1867-м году». [5] Кроме того, она снабдила Другого умами, создавшими «интеллектуальный Нью-Йорк и артистический Голливуд». [6] В ответ американцы присутствовали в России «в знак» борьбы с большевиками: русские поддерживали американскую революцию, американцы – русскую контрреволюцию. Асимметричный ответ, о котором иногда говорят русские политики, является не новацией, а традицией. Русские всегда отвечали Америке несправедливо. Россия – донор. Россия – податель смыслов. Россия – Татарская пустыня.

[1] Александр Эткинд. Толкование путешествий: Россия и Америка в травелогах и интертекстах. Москва. Новое литературное обозрение. 2001-й год. Страница 9-я.

[2] Здесь же, страницы 9-я и 10-я.

[3] Дино Буццати. Татарская пустыня: роман. Перевод Ф.Двин – В книге: Дино Буццати. Избранное. Москва. Радуга. 1989-й год. Страница 123-я.

[4] Александр Эткинд, страница 9-я.

[5] Здесь же, страница 5-я.

[6] Здесь же, страница 6-я.

Надежда

Четверг, Июль 16th, 2015

Korrado Alvaro. Tvortsy potopaКоррадо Альваро и Дино Буццати современники и принадлежат одному умственному движению, раз уж связывали появление структуры в бесструктурном, то есть безграничном пространстве, с войной. Для Коррадо Альваро структура – это только современная структура, под которой он не понимает, например, железные дороги на его взгляд устаревшие, — не в идеальном, а в техническом смысле, — но зато видит её в передовых Сталинградском тракторном и Горьковском автомобильном заводах. [1] Дино Буццати тоже различает структуру и современную структуру, например, деревня или цыганский табор – это не война, война – дорога, хотя это различие у него выражено не так ярко, поскольку мир им созданный, условен. Те, кто видел структуру в старой, отжившей или формальной структуре, потеряли право надеяться: офицеры Dino Buzzati. IzbrannoeКрепости, которые посчитали, что разметка границы подтверждает их расчёт на войну, вскоре разочаровались и вынуждены были оставить гарнизон. Их надежда устарела вместе с прежней структурой. Предвестник и подлинное условие войны — дорога, которая для пустыни, не имевшей до этого вообще никакой структуры, становится самым ярким её воплощением. В более общем смысле таким воплощением является движение — Коррадо Альваро говорит о человеческом потопе, о реках людей и так далее, — но это ещё не значит, что движение обратится в угрозу для кого бы то ни было. Герои Дино Буццати наблюдают в Пустыне непонятное движение, — «какое-то движущееся чёрное пятнышко», [2] — которое в итоге и превращается в дорогу. Война при этом не есть смерть. Роман не говорит о бессмысленности и скоротечности жизни, хотя тридцать лет службы промелькнули для главного героя как один миг. Напротив, война есть жизнь, поскольку разрушает иллюзию условности и несуществования, в которую погружены Город и Крепость, и составляет суть надежды, которую несёт Пустыня: «Нужна же какая-то отдушина, люди должны на что-то надеяться. Кому-то первому взбрело это в голову, потом пошли разговоры о татарских ордах, разве теперь узнаешь, кто именно пустил слух?» [3] Дино Буццати тщательно отделяет войну от смерти: главный герой заболевает и начинает двигаться прочь от Крепости как раз в те дни, когда к ней идёт подкрепление. «Его, пожертвовавшего всем ради встречи с врагом, его, больше трёх десятков лет жившего этой единственной надеждой, изгоняют из Крепости именно теперь, когда враг наконец-то у ворот». [4] Горечь, которую он испытывает, глядя на молодых офицеров, вызвана именно тем, что им предстоит воевать, а ему умирать. Война – общее дело, она преображает иллюзию в целом, а смерть – дело частное: главный герой умирает в одиночестве на постоялом дворе по пути к своему родному дому, в котором, впрочем, тоже уже никто не живёт.

[1] Коррадо Альваро. Творцы потопа: Поездка в Россию. Перевод Александра Махова. Москва. Книжное обозрение. 2003-й год.

[2] Дино Буццати. Татарская пустыня: роман. Перевод Ф.Двин – В книге: Дино Буццати. Избранное. Москва. Радуга. 1989-й год. Страница 113-я.

[3] Здесь же, страница 112-я.

[4] Здесь же, страница 135-я.

Ангелы, взятые с точки зрения пользы

Понедельник, Июль 13th, 2015

Franz Fueman. IzbrannoeВ окрестностях Сиракуз, если верить Францу Фюману, писателю и армейскому радисту, можно стать свидетелем акустического чуда, которое показывают всем желающим тамошние экскурсоводы: «Один из гидов входит в грот, второй вместе с группой туристов поднимается по серпантинной тропинке вверх по склону к древнему амфитеатру и там, среди гранитных глыб и чертополоха, на расстоянии добрых трёх сотен метров в сторону от грота, предлагает им опуститься на землю у трещины, из которой внезапно раздаётся и вздымается, словно свод, голос человека, оставшегося в гроте. Человек этот не кричит – от крика полопались бы барабанные перепонки, — он шепчет, и слышно, что именно он шепчет, слышно даже, как он дышит, слышно, как потирает руки, как приглаживает волосы; он находится в двух с половиной стадиях от слушающих, а кажется, будто бы среди них». [1] Несмотря на впечатление, которое чудо производит на туристов, должно знать, что они застают последнюю, профаническую его стадию. Дионисий Первый, «самодержавный стратег Сиракуз», использовал свойства грота в высших интересах, когда узник, заточённый в гроте, ещё мог пребывать в растерянности от того, что не только те заклятья, которые он «едва слышно прошептал», «не прошептал, а лишь выдохнул», но даже его мысли могли быть услышаны. Слова и мысли переносил «крылатый юноша-демон», который «с удовольствием шатался по просторному гроту и от нечего делать забавлялся, передавая дальше звуки, возникшие в гроте». [2] Имея в виду пользу, приносимую демоном, Дионисий не только приносил ему жертвы, но и время от времени удалял «из жизни всех обслуживавших грот и щель в горе: не только для того, чтобы сохранить тайну, но и для того, чтобы предотвратить злокозненное её использование». [3] Потомки не сумели её сохранить, натворили бед и «чудо грота выродилось; его низвели до уровня придворного увеселения», угадывая по крикам несчастных род пытки. [4] И ладно бы «такая игра, принося какие-то новые знания о природе человека, споспешествовала даче требуемых показания, то она …служила бы делу государственного правления; но поскольку игра в угадайку служила лишь для развлечения, то она и скатилась вскоре в область скабрезного: угадывать стали уже любовные ласки и степень возбуждения совокупляющихся». [5] В конце концов, «грот достался равнодушным гидам», разумеется, вместе с демоном, который рад носить что угодно, лишь бы не скучать. Обратить его на пользу государства уже не представляется возможным, но «вдохнуть новую жизнь в историческое наследие, возродить старинные обычаи и создать своего рода акустическое порно-шоу» — это уже проект. [6] Ангелами, взятыми в их полноте, можно пренебречь. Ангелами, взятыми в их неполноте, пренебречь нельзя, но польза от их неполноты исторически стремится к нулю.

[1] Франц Фюман. Ухо Дионисия: рассказ. Перевод Е.Михелевич – В книге: Франц Фюман. Избранное. Москва. Радуга. 1989-й год. Страница 352-я.

[2] Здесь же, страница 354-я.

[3] Здесь же, страница 355-я.

[4] Здесь же, страница 356-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

Главный герой остаётся

Четверг, Июль 9th, 2015

Zhak Schesse. Zheltye glazaТем, что присутствует везде, можно пренебречь. Эразм говорит, что «недостойно благовоспитанного человека без нужды обнажать те части своего тела, которые природная стыдливость велит скрывать. Если же необходимость вынуждает нас поступить так, следует делать это с приличествующей сдержанностью, даже если рядом нет никого, кто мог бы увидеть. Однако нет места, где бы не присутствовали ангелы». [1] Благовоспитанный человек, следовательно, может пренебречь присутствием ангелов, поскольку они, находясь везде, а не только рядом, всегда видят его как в одежде, так и без одежды. Присутствием ангелов нельзя пренебречь, если есть места, где их нет. Если их нет под одеждой человека, в смысле хотя бы проникновения взглядом, то тогда, конечно, надо быть сдержанным, чтобы не смутить их. Dino Buzzati. IzbrannoeСдержанность проистекает не из того, что ангелы есть повсюду, а из того, что есть места, где ангелы отсутствуют, а несдержанность из того как раз, что от ангелов невозможно укрыться или что-то утаить от них. Всеобщее основание морали, а речь идёт об этом может вызвать совсем не то поведение, какое, кажется, из него должно произрасти. То же можно сказать об иллюзии. Пусть всё иллюзия, и Город, и Крепость, и Пустыня, но это не значит, что она вызовет поведение, которое как будто из неё происходит, то есть, не то что не на что надеяться, но нечего ждать. Ведь новое есть только новая иллюзия. Тем не менее, иллюзия порождает совсем другое поведение – она вызывает ожидание и, в конце концов, надежду на то, что должно произойти неиллюзорное, что, в случае героев романа Дино Буццати, «из северной пустыни должна была прийти удача, необычайное приключение, тот чудесный случай, который, по крайней мере, раз в жизни бывает у каждого. Из-за этой смутной надежды, с течением времени становившейся всё более расплывчатой, взрослые мужчины проводили в Крепости свои лучшие годы. Нормальная жизнь, простые человеческие радости, заурядная судьба были не для них; живя здесь бок о бок, они лелеяли одну и ту же мечту, хотя никогда не обмолвились о ней ни словом – то ли потому, что сами не отдавали в себе в этом отчёта, то ли потому, что были солдатами, а солдаты не любят, когда им заглядывают в душу». [2] Главный герой присоединяется к тем, кто надеется, хотя, конечно, есть и те, кто ждать отказывается, то есть в рамках иллюзии ведёт себя ожидаемо. Объяснить себе своё поведение главный герой не может, хотя, возможно, оно вызвано логическими ходами, норами, которыми иллюзия изрыта, которые он замечает, но не понимает. И в любом случае им движет полнота иллюзии, как если бы это была полнота ангелов.

[1] Эпиграф к роману Жака Шессе «Жёлтые глаза». Перевод М.А. Петрова. Москва. Аст. Ермак. 2004-й год. Страница 168-я.

[2] Дино Буццати. Татарская пустыня: роман. Перевод Ф. Двин. – В книге: Дино Буццати. Избранное. Москва. 1989-й год. Страница 54-я.