Archive for Май, 2015

Тяжёлый уральский альбом

Суббота, Май 30th, 2015

Zolotye oleni EvraziiНе так просто учредить жизнеспособную рубрику, но пора приспела: вывожу из состава случайных книг альбомы, раз это особые книги, которые и читать надо по-своему, и числить. Назовём рубрику «Тяжёлый уральский альбом», поскольку альбомы, находящиеся в поле моего зрения, по какой-то странной причине посвящены Уралу. По большей частью они не тяжёлые – о весе речь – некоторые едва ли не буклеты, но «тяжёлый» здесь для того, чтобы говорить об их значении и производить благоприятное впечатление. «Тяжёлый» указывает, поэтому, на «лёгкий» альбом, «средний» и другие его градации – полусредний и тому подобное. И на себя самого. Слово «Уральский» тоже не нужно понимать узко, но только расширительно, поскольку оно относится не только к местности, но к связям, корпорации, и не в  расхожем значении этого слова, как к чему-то замкнутому, закрытому для других, корпоративному, а открытому, проникающему вовне, корпорационному. Выяснить такие связи, мне кажется, совсем не трудно, поскольку в течение столетий русские двигались к горам, к Уралу прежде всего, в него, а потом через него, как впоследствии они стремились к морям, пытаясь установить границы своего существования. Урал оказался не очень хорошей преградой в географическом смысле, зато надёжным хребтом, то есть пределом экзистенциальным. Целые районы выстраивались в своём стремлении к нему. Что уж тогда говорить об альбомах, которые посвящены описанию художественных, например, сокровищ этих местностей – они тоже выстроятся. Под альбомом здесь понимается не просто книга с картинками, но книга, в которой изображение начальствует над текстом, не оно для текста, а текст — для него. Название получается длинное, поэтому воспользуемся уральской традицией сокращений: «Уралтяжбом», да. Надеюсь, это название не занято каким-нибудь предприятием. Открыть рубрику могли бы многие альбомы, но, мне кажется, сейчас лучше всего это получится у каталога «Золотые олени Евразии», который был издан для выставки, посвящённой археологическим находкам, сделанным уфимскими археологами в Филипповских курганах в Оренбургской области. В каталоге несколько десятков иллюстраций, среди которых главное внимание привлекают деревянные фигуры оленей, покрытые золотыми пластинами, и четыре статьи: директор Эрмитажа говорит о работе реставраторов, о необходимости ввести оленей в культурный и исторический контекст – олени, прежде чем вернуться в Уфу из реставрационных мастерских, поездили по миру вместе с другими скифскими и сарматскими сокровищами, — а также радуется, что олени обрели пристанище в Уфе; президент республики восхищается глубиной, широтой и богатством культуры степного Урала; искусствоведы как раз встраивают золотых оленей в ряд открытий, сделанных на просторах Евразии от Чёрного моря до Алтая; а открыватель золотых оленей из Филипповки, помимо прочего, трогательно благодарит многочисленных помощников, как профессиональных археологов, так и любителей, а также руководителей предприятий, без помощи которых этого открытия могло и не быть. Так и видишь, как делаются великие археологические открытия.

Золотые олени Евразии: каталог выставки. Санкт-Петербург. «Славия». Государственный Эрмитаж. Метрополитен. Башкирский художественный музей. Уфимский центр этнологических исследований. На двух языках. 2002-й год.

Мета-остров

Пятница, Май 29th, 2015

Mo Jan. UstalМетаморфанты обычно называют метаморфистов параноиками. Долю подобных упрёков получает и Мо Янь, будущий писатель, персонаж романа Мо Яня и несомненно метаморфист, но получает он их от себя самого, уже состоявшегося писателя, а также, видимо, метаморфанта и, возможно, метаморфора, что превращает эти упрёки в отеческое наставление. Не в том тебя упрекают, сынок, что ты видел, а в том, что недостаточно видел. Мо Янь видел эпоху перемен. Как раз тогда возникли недовольные, стали видны не связи, нет, между метаморфозой и историей, но то, как действуют метаморфоры, то есть пребывающие в теле живых существ носители Сознания. В Великом канале, то есть в некоем общем течении событий, для них нашёлся остров. Остров для метаморфор, — идея распространённая, находящая своё воплощение не только в художественной литературе, но и в действительности. Метаморфоры перебираются на него, отчасти увлекая за собой недовольных, отчасти находя их там и там удерживая. Игра ведётся всерьёз, ставка в ней жизнь, только для метаморфор – это одна из череды их жизней, для остальных – жизнь единственная. Пять или шесть лет недовольные благоденствуют на этом острове, исключённые из общего потока, проявляя своё недовольство, но только тем, впрочем, что отделились от него, никого своим отделением не возмущая. Как вдруг всё изменилось. Вольная островная жизнь соблазняет, но не в смысле присоединения к ней, остров не становится новой Хортицей, но своими накопленными за эти пять-шесть лет богатствами: «В то время жизненный уровень значительно возрос, и те, кому приелась домашняя свинина, стали гоняться за мясом диких кабанов. И кампания по отлову  диких свиней …на самом деле была варварской охотой с целью потрафить влиятельным любителям вкусно поесть». [1] Это объяснение входит в противоречие с последующими событиями. После того как метаморфоры дали отпор охота превратилась в бойню: «Из-за применения огнемётов возникали лесные пожары, выгорели большие площади сосновых лесов и ракитника, ещё больше пострадали дикие травы. Пернатые твари с косы в основном улетели, а из тех, у кого крыльев не было, одни забились в норы, другие спаслись, бросившись в воду, но добрая половина всё же погибла от огня». [2] В результате добыть удалось только один трофей, пусть это был «царь кабанов», — остальные, видимо, сгорели, — который, между прочим, не погиб в битве, но умер ещё до начала охоты. То есть он не трофей. Странные итоги охоты указывают на то, что смысл её состоял не в том, чтобы добыть трофеи, а в том, чтобы покончить с островом, по крайней мере, в этом его воплощении. Мо Янь наблюдал за охотой со стороны, но она, видимо, стала одним из главных потрясений его юности, произведя в нём не столько экологический, как он о том пишет, переворот, сколько метаморфический.

[1] Мо Янь. Устал рождаться и умирать: роман. Перевод с китайского И.А.Егорова. Санкт-Петербург. Амфора. 2014-й год. Страница 472-я.

[2] Здесь же, страница 482-я.

Жизнь метаморфор

Вторник, Май 26th, 2015

Mo Jan. UstalСудьба метаморфор – носить в себе Сознание. Жизнь метаморфор – загон и борозда. Борозду должно понимать широко, не как работу, а как тоннель, в котором главное — направление; загон – ограниченное жизненное пространство, включая ограничение потребностей. От кокона к кокону. Сознание, пока оно пребывает неявленным, свободно, однако метаморфор ограничивается как физическое тело. Сознание скрывается не просто внутри тела живого существа, но ещё и внутри его сознания, — когда «сознание свиньи окружало сознание человеческое со всех сторон, они смешивались воедино, порождая и волнение, и печаль», [1] — поэтому Сознание воспринимает ограничения тела как свои собственные, впрочем, в основном, в той части, которая касается ограничений любви. Присутствие метаморфантов, то есть служителей метаморфозы, необходимо, кажется, в первую очередь для того, чтобы контролировать любовь, поскольку Сознание с романтическими порывами тела не справляется, но объединившись с ними, то есть, сделавшись «я», становится сокрушающей силой: «Я и есть жизненная сила, я – страсть, я – свобода, я — любовь, я — самое прекрасное, самое поразительное проявление жизни на земле». [2] Метаморфанты, впрочем, не дремлют, и метаморфору удаётся пережить такое единение раз-другой за три перерождения, или, если считать в годах, за четверть века. Один раз он восстаёт в середине пятидесятых годов, другой – в середине семидесятых. Личные флуктуации связаны с общественными катаклизмами. В первый раз метаморфор возвращается в стойло, во второй — попадает в Великий канал, который, конечно, поражает его воображение: «О Великий канал, какая мощь заключена в тебе!» [3] Великий канал люди строили в течение двух тысячелетий. Один этот факт должен вызывать уважение, а если ещё и плывёшь в нём! Кажется, что беглый пловец таким способом припадает к древней традиции, раскрывает смысл метаморфозы – она происходит ради того, чтобы люди могли вернуться к чему-то извечному, но поколебленному, пошатнувшемуся, но ещё сохранившемуся, — и являет связи между ней и историей. Великий канал, однако, несмотря на всё своё великолепие, на то, что он смывает последствия неудачных общественных экспериментов, остаётся каналом, всё тем же тоннелем, бороздой, пусть и грандиозной. Странно было бы думать, что метаморфоза, жестокая, таинственная и едва ли не волшебная, происходит ради столь очевидной вещи, которую можно потрогать руками. Будь так, она бы в этом канале и завершилась. Но она продолжилась. Личное неповиновение метаморфоры становится частью общего брожения, кладёт даже начало этому брожению, и тут как будто указывает на возможный смысл метаморфозы – быть гироскопом истории. В обществе, в котором люди радуются и плачут, не вынося того, что кто-то не с ними заодно, да таких и нет, а если есть, то окажется в конце концов, что они ещё больше радуются и ещё громче плачут, возникла потребность в бунте. Метаморфора идёт бунтовать.

[1] Мо Янь. Устал рождаться и умирать: роман. Санкт-Петербург. Амфора. Перевод И.А. Егорова. 2014-й год. Страница 343-я.

[2] Здесь же, страница 428-я.

[3] Здесь же, страница 427-я.

Сознание ради сознания

Четверг, Май 21st, 2015

Mo Jan. UstalТребуются новые термины. Метаморфистами мы будем называть людей, которые верят в метаморфозу или даже знают, что она происходит, и своё видение мира и истории выстраивают в соответствии с этими верой и знанием. Со своим подозрением. Метаморфантами – людей, которые принимают практическое участие в метаморфозе, подобно героям Мо Яня, выступая большей частью на ролях охранителей, охранников, хранителей метаморфозы, но так же и тех, кто запускает её вновь и вновь, не давая ей остановиться. Последние, впрочем, находятся не здесь, а там. Метаморфорами – людей или других живых существ, которые своими телами участвуют в метаморфозе. Что есть метаморфоза? Метаморфоза есть способ укрытия и сохранения Сознания. Возможно, Сознания вообще, хотя Мо Янь говорит о нём, как о сознание человека, отличившегося особым строем ума и судьбой, из ума этого проистекшей. Метаморфоза начинается в человеке, а когда заканчивается, то есть, когда Сознание является, не ясно в ком. Есть соблазн думать, что метаморфоза задаёт тон времени, определяет содержание эпохи, раз «в пятидесятые годы люди были достаточно чисты, в шестидесятые – абсолютно фанатичны, в семидесятые – довольно малодушны, в восьмидесятые прислушивались к речам, пытаясь понят, что за этим стоит, а в девяностые стали крайне злобными и порочными». [1] Пятидесятым у Мо Яня соответствует метаморфор осёл, шестидесятым вол, за ними следуют свинья, собака и обезьяна, но соответствуют поверхностными значениями, однако Сознание, которое в них покоится, не переносит ни одно из этих десятилетий на дух, протестуя против них, восставая и обрекая каждый раз свою метаморфору на гибель. Метаморфоза не является вариантом истории, иным путём развития. Смысл её, может быть, состоит только в том, что она существует, и только для себя самой. Метаморфоры не обладают речью и не дают Сознанию выразиться. Сознание говорит, но речь его застревает в глотке метаморфор, оборачиваясь мычанием и лаем. Оно может проявиться в действии, которое, правда, указывает не столько на него, сколько на животных, обладающих из ряда вон выходящими способностями, пусть порождая какое-то подозрение и какую-то обратную связь. Этот вол почти человек! Метаморфоза не влияет на устройство общества, на представления о справедливости, которые меняются только в отношении масштаба, то есть, не меняются по сути. Когда-то символом статуса была велосипед, теперь — автомобиль. Неравенство никуда от этого не делось. Сознание содержит в себе идеал и справедливость, но те не выходят наружу иначе, как только в брутальном поведении животных. Смысл Сознания, укрытого метаморфозой, состоит, возможно, в том, чтобы присутствовать, наблюдать, но не вмешиваться. Рассказчик-метаморфант однажды говорит об этом, используя термины классовой теории: «Враги на свету, а мы во тьме. Как хочешь, так и смотри, только мы их видим, а они нас – нет». [2] Однако для чего видим – не говорит.

[1] Мо Янь. Устал рождаться и умирать: роман. Санкт-Петербург. Амфора. Перевод И.А. Егорова. 2014-й год. Страница 322-я.

[2] Здесь же, страница 313-я.

Мо Янь пошёл на май-июнь

Вторник, Май 19th, 2015

Mo Jan. UstalКрасный, белый и синий. Красный – это цвет массы, совсем не крови, как можно подумать, цвет народа и, в частном проявлении, цвет толпы. Многие люди, принадлежащие красному, но получившие право говорить от его имени, могли потерять его, а те, кто не имел, обрести его помимо своей воли: красным цветом были выкрашены «двери, окна и даже стены. Красным было размалёвано всё, даже большой абрикос во дворе». [1] Когда отец рассказчика попытался выразить своё не недовольство даже, но самостояние, — он не хотел, чтобы его дом красили красным, — то выкрасили его самого, обещая: «Вся страна уже красная …ни одного белого пятна не оставим». [2] Белый – цвет отделившихся от красного людей, как тех, кто к нему никогда не принадлежал, так и тех, кто выделился из него, чтобы хотя бы только говорить или действовать от его имени: бывший секретарь парторганизации, бывший бригадир большой производственной бригады, бывший командир помещичьего отряда самообороны, бывший зажиточный крестьянин, бывший предатель, бывшая помещичья жена и единственный не бывший – последний крестьянин-единоличник, тот самый отец рассказчика. [3] Красные во всём видят общее, поэтому и белые в их глазах тоже выглядят единством. Каждый из белых, однако, не представляет никого, кроме себя, у каждого из них своя жизнь, своя судьба, которая входит в столкновения с судьбами других белых, и по этой причине, видимо, они не могут быть зрителями, не могут быть в толпе, их всё время выталкивает на сцену, делает участниками фарса, в котором им отведена роль попираемых пережитков прошлого. «Народ», надо отдать ему должное, глазел на происходящее, и ему «было плевать, революционер ты или контрреволюционер». [4] То есть, белый ты или красный по цвету, — главное, на сцене ты или в толпе. Цвет массы может быть и белым, лишь бы никто из белых не выделялся среди других. Есть, однако, третий цвет — синий, которым определяется не отношение к массе, поскольку синие не принадлежат массе, то есть красным, и не принадлежат личностям, то есть белым, но в отличие от белых и красных, цвета которых взаимозаменяемы, и иногда красные становятся белыми, а белые – красными, а значит, их цвета относятся к знакам, которые «когда-то были придуманы» людьми, [5] синие есть проявление природы. Остаются синими, несмотря на то кем их считают в данный момент – белыми или красными. Синие принадлежат метаморфозе, они её хранители и непосредственные участники в том смысле, что сами преображаются. Их отделяют от других не символы, а природные признаки, которые, может увидеть всякий, но понять, только они. Значение синих указывает место истории: история – это внешнее, спектакль, подлинное – это метаморфоза.

[1] Мо Янь. Устал рождаться и умирать: роман. Санкт-Петербург. Амфора. Перевод И.А. Егорова. 2014-й год. Страница 183-я.

[2] Здесь же, страница 184-я.

[3] Здесь же, страница 195-я.

[4] Здесь же, страница 200-я.

[5] Здесь же, страница 198-я.

Пращур

Четверг, Май 14th, 2015

Benzokolonka 1

По общему устройству, включающему будку охраны, а так же по типу колонок и, например, по тому, что цистерны находятся над землёй, — не поместились на фотографии, — эта заправочная станция принадлежала, видимо, какому-то большому сельскохозяйственному предприятию, скорее всего коллективному, то есть принадлежала прошедшей уже цивилизации. Под прошедшей цивилизацией мы понимаем ту часть цивилизации, которая прекратила своё развитие или, точнее, перестала работать. Если бы эта заправочная станция продолжала функционировать, то оставалась бы частью современной цивилизации, несмотря на то, что подвергалась бы и критике. Прошлый век и тому подобное. А та часть, которая работает, становится частью или даже основой современности. Картины упадка, поэтому, поначалу столь болезненные, особенно тогда, когда они внове, перестают вызывать острые, то есть, в этом случае, социальные чувства. Зато переходят в область эстетическую и дают собой любоваться. То, что создатели этой колонки понимали толк в прекрасном, становится особенно ясно теперь и здесь, на этом лугу в виду медленно, но непреклонно наступающего леса. Сравнения, которые порождает их творение, наверное, не стоит приводить, поскольку могут расстроить любителей других видов прекрасного, которые, конечно, нельзя и сравнивать с одиноким ржавым железным ящиком. Но сравнение его с роботом, хотя по сути это едва ли не робот, вряд ли кого-то заденет, раз цивилизация роботов ещё только впереди. Я говорю о том её варианте, когда роботы научатся обижаться. Нет, будут говорить они, наши предки были другими. Шакарла. Башкортостан. Планета Земля.

Моя жизнь среди цветов

Среда, Май 13th, 2015

Tarchany 4

Я поклоняюсь искусству музейной экскурсии. Искусству, как мне кажется, недооценённому, отчасти даже оболганному, если вспомнить опусы некоторых писателей, не будем называть здесь их прекрасные имена, но остающемуся изысканным, тонким и немного странным. Странность его состоит не в том, что оно вобрало в себя элементы школы, театра и психологической техники, но не перестало быть самим собой, а в его доступности. Слово неточное. В его возможной проявляемости, хотя оно должно быть невидимым. Ведь уже в том, чтобы входить в поместья, церкви, квартиры или государственные сокровищницы, заплатив небольшую обычно плату, есть много странного. Несмотря на то, что это здание — музей, это всё-таки обычно чей-то, пусть бывший, дом. Известное смущение, которое многие экскурсанты переживают, из этого, наверное, проистекает, — вошли без разрешения хозяев — и время смущения не убавляет. Мало того, что дом, но в этом доме экскурсанта ждёт встреча с человеком, готовым говорить для него час или даже больше, нередко отвлекаясь от темы и психологически раскрываясь. Речь, конечно, о небольших музеях. И о частной, не групповой экскурсии. Экскурсовод привязывает экскурсанта к месту, не только к музею, но к местности вообще. Он создаёт странное как раз чувство, что эта местность, бывшая незнакомой час назад, тебе уже знакома, что ты здесь не чужой, что у тебя здесь есть по крайней мере знакомые экскурсоводы. Герань. Музей-заповедник М.Ю. Лермонтова «Тарханы». Здесь мне, однако, получить экскурсию не удалось. Пензенская область. Планета Земля.

Вятская Венера

Вторник, Май 12th, 2015

Kirov 1

В прошлое Великое весеннее путешествие мне удалось побывать в краеведческом музее города Кирова и увидеть глиняную игрушку четырнадцатого, наверное, века, явную предшественницу Дымковской. Абашевскую игрушку я вывожу из Скифии и Сарматии. Дымковскую тяжело выводить, поскольку у неё нет родственниц. Нет аналогов. Её, как видно, можно вывести только из себя самой, из Дымковской слободы, из места её бытования, но тут археологи должны постараться. Ведь никто ничего подобного в древности не делал. Только здесь делали. И не будет, кажется, открытием, если выяснится, что покуда весь просвещённый мир ваял неолитических венер, вятские мастерицы уже украшали своих бырынь оборочками да чепцами, да сажали птичку на коровку — предполагаю, но желаю, чтобы сбылось. Абашевская игрушка – мужская, её делают мастера-мужчины. По фактуре, по краскам, по темам, часто хулиганским, а также по скрытым мотивам – это мужская работа. Отчасти это даже не игрушка, а мелкая, но дерзкая интерьерная пластика. Не то, игрушка дымковская, хотя с интерьером она тоже дружит, это женская работа, видно по всему, и авторские подписи об этом свидетельствуют, сделана, конечно, для мальчиков и девочек, если маленькие, а если постарше – только для девочек. А если для мальчиков — то не играть, а любоваться, любви не выдавая. Наверняка эта барыня не держит в одной руке меч, в другой – щит, как положено венерам, а несёт коромысло, курочку подмышкой или, может быть, пляшет. Краеведческий музей города Кирова. Планета Земля.

Моя жизнь среди деревьев

Понедельник, Май 11th, 2015

Tarchany 5

Для человека, воспитанного на той мысли, что русский лес находится в опасности, что он вот-вот исчезнет, повсеместное присутствие деревьев и даже там, где присутствие их не ожидается, будет большим сюрпризом. На картинах М.В. Нестерова в Башкирском художественном музее, а так же в каталоге его выставки, прошедшей когда-то в этом же музее, изображены деревья не чахлые, но совсем молодые, тонкие берёзки, липки и осинки, которые создают ощущение зыбкости и слабости, уязвимости русской культуры и жизни. Хотя, конечно, за берёзками и осинками всегда проглядывает лес. На картинах. Прошёл век со времени написания этих картин… Не везде, но повсеместно дороги окружены лесами, лесополосами и лесопосадками. Не юными и не чахлыми, но зрелыми. Только лесоводы могут знать, нужно ли сажать ещё или погодить, но вид бывших степей, например, говорит, что до лесной катастрофы далеко. Хотя, конечно, русский культурный человек не может видеть безлесого, то есть не окультуренного с его точки зрения пространства, леса ему всё время мало, он стремится, внутренне по крайней мере, насаждать. И, конечно, охранять. Благодаря этому стремлению, надо думать, лесопосадки, леса и даже припарковые земли часто имеют вид едва ли не девственный. В них чаще зверя увидишь, чем человека. А человек едет по дороге. От мотеля к мотелю. От бензоколонки к бензоколонке. От музея к музею. И в общем, от дерева к дереву. Лимонное дерево. Музей-заповедник М.Ю.Лермонтова «Тарханы». Лермонтово. Пензенская область. Планета Земля.

Космостепь

Понедельник, Май 11th, 2015

Bashkirskii muzei 2

Лес тёмен и прям. Степь прозрачна и округла. Отсюда происходит ложное противопоставление прямоты и кривизны в русской культуре, например, наши мечи прямы, а сабли степняков кривы. Русские сами пользовались саблями разного рода и ничего – не степняки. Сарматские мечи из Филипповки прямы, и те – не лесовики. Темнота, прямота, округлость и прозрачность имеют отношение не к частностям, а к пространству в целом. На картине «Вечер в ставке» Павла Кузнецова, которую мне посчастливилось видеть на днях в Башкирском художественном музее, прямые линии имеют отношение к частностям – двери, телега, какая-то утварь, — а в целом пространство округло, включая очертания юрт, небо и землю. Линия горизонта пряма, но взята она здесь как частность, как короткий промежуток между юртами, а откройся она — и округлится. Нет прямой линии, которая бы доминировала или хотя бы оппонировала степи. Прозрачность, если следовать за Павлом Кузнецовым, это свойство, которое возникает в результате соединения неба и земли. То есть, это не отсутствие чего-то, а присутствие – это степной космос. Космостепь. Прямая линия, однако, преобразует её во что-то другое, в иное пространство. И это не мои догадки. На картинах Рината Харисова, а я вижу репродукции в каталоге его выставки, пространство, очень схожее с космостепью Павла Кузнецова, расчерчено тонкими прямыми линиями, которые делят её на участки, ограничивают едва ли не как паутинки ограничивают небо, но они уже здесь. Башкирский художественный музей. Уфа. Планета Земля.