Archive for Март, 2015

Трактат о том, что не существует

Вторник, Март 17th, 2015

Jurii Miloslavskii. PriglashennaiaРассказчик подошёл к проблеме времени. [1] К сожалению, читатель, а точнее, слушатель, раз существует рассказчик, но и читатель, раз существует роман, должен признаться, что считает время, в том смысле как о нём говорит рассказчик, предметом веры. И в это время он не верит. Правда, трактат о времени, созданный рассказчиком он ещё не дочитал, не дослушал. Читатель верит в пространство – в ширину, длину и пресвятую высоту. Всё, что принято относить ко времени, он находит в пространстве как пространства же свойства, за исключением разного рода пространственно-временных континуумов, чёрных дыр, горизонтов событий, которые суть драматизации математических формул, подобных тем, к которым учёные прибегали всегда, но метафоры Любви, Вражды, Соития, Свадьбы вышли из обихода, а метафора Времени прижилась, хотя уже порядком утомила. Присказка «время – деньги» лучше всего отражает существо времени, поскольку деньги – это эквивалент, то есть, время — заменим деньги эквивалентом — это тоже эквивалент, а поскольку время, следовательно, эквивалент, то присказку должно читать как «эквивалент есть эквивалент». Время – это пространственное соотношение. В антропоцентричной системе, в которой за точку отсчёта берётся человек воспринимающий, настоящее – это не время, не абстракция, а настоящее пространство. В нём содержится будущее пространство и прошлое пространство. В пределах настоящего пространства и даже дальше, поскольку пространство изменяется, можно ставить эксперименты с будущим и прошлым, путешествовать в них, изменять, искривлять и так далее. Возьмите чашку и переставьте в сторону – вы создали будущее, хотя, если чашка уже стояла на этом месте, может быть, создали прошлое. Можно пойти в магазин, который будет точно таким же, каким он был в прошлом, с теми же работниками, ассортиментом товаров и адресом. Магазин будет понемногу меняться, даже исчезнет однажды, но настоящее длится, покуда не перестаёт в указанной системе быть узнаваемым. Тут следует говорить: время! И горестно качать головой. Хотя, может быть, это только воздушная эрозия. Но время ни в коем случае не миг. Создавать будущее – значит открывать новые пространства, географические, космические или микробиологические. Машина времени – это ладья Семёна Дежнёва. Машина времени – это космический корабль. А то и обычный торговый караван. Машина времени – это машина пространства. В пространстве, как только становится ясно, что есть только пространство, можно осуществить эксперименты и временные аттракционы в духе фантастической литературы, которые потребуют не знаний времени вообще, а знания определённых физических, биологических и других законов: для помещения в прошлое чашки достаточно движения руки, а планеты – «необходимы гигантские гравитационные силы». [2] Пространство, в отличие от так называемого времени, человечно. Оно открывает перед ним самые широкие перспективы, чудеса получше Вест-Индии, находящиеся здесь, в этом пространстве, а не в параллельном. И конечно, в этом пространстве находится тот, имя которого рассказчик трепещет произносить.

[1] Юрий Милославский. Приглашённая: роман. Москва: аст: Редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страница 332-я и далее.

[2] Здесь же, страница 338-я.

Лёгкое/трудное

Вторник, Март 10th, 2015

Jurii Miloslavskii. PriglashennaiaПространство есть, но легкое, без труда преодолеваемое. Настолько легкое, что им можно пренебречь в физических или метафизических расчётах. Возлюбленная рассказчика из города …ов уехала «на Дальний Восток, а потом, лет за десять до Крушения 1991 года, перебралась в Казахстан», а оттуда «уже перед самым Крушением, году этак в 1990-м» в …ев, видимо, в России или на Украине. [1] Несмотря на расстояние между …ов, который находится на западе страны и, например, Дальним Востоком, рассказчик получает сведения о ней «бесперебойно», [2] но не от неё самой, что, может быть, ничего не сказало бы о пространстве, а окольными путями, от людей совершенно посторонних. Пространство, лежащее между Дальним Востоком и …овом, не так уж велико. Частное пространство, занятие которого как будто требует от каждого немалых хлопот, так же даётся рассказчику без особого труда: «спустя всего полтора года после нашего [рассказчика и его супруги] бракосочетания» тестю «удалось раздобыть для нас отдельную двухкомнатную квартиру, а до той поры нам была выделена и обмеблирована самая большая горница в …солидной, раннего образца трёхкомнатной «сталинке». [3] Государственные границы, именно «условные географические пределы», [4] преодолеваются при помощи родственного приглашения. Условные пределы – формальные средства Хотя кое-каких усилий они от рассказчика потребовали. Первостепенное физическое значение имеет возлюбленная, избежать которого при помощи «увеличения расстояния», [5] к чему стремится рассказчик, видимо, напрасная затея. К тому же, там, за условными пределами, лёгкое пространство не кончается: вот рассказчик уже на Манхэттене, вот он получает в едва ли не пожизненную аренду квартиру, вот с наибольшей выгодой для себя её оставляет. Препятствие как будто возникает при возвращении в …ов, но, по-видимому, и оно будет преодолено. Лёгкое пространство требует равный себе строй мыслей и равного себе человека, разумеется, человека русского, которого рассказчик, правда, относит к прошлому. «Расширительное, а потому ошибочное толкование теологумена «Бог всё видит», — а видит он потому, что таковы свойства пространства, — питало «свойственное нам, русским» «специфическое ощущение безнаказанности», согласно которому «случиться с нами чему-либо непоправимому не попустят», [6] если брать наш оптимизм даже в его связи с властью. При этом «мы не заблуждались» — всегда «вожделенная помощь откуда-то приходила» — и оставались «уверены и беззаботны. …Мы могли любить и страдать сколько угодно, без ограничений, когда заблагорассудится». [7] Но вдруг выяснилось, хотя и непонятно как, поскольку пространство как будто осталось прежним, что «душа обязана быть маленькой и узкой», а «разрешение на существование (лицензию) необходимо регулярно подтверждать». [8] Русский человек со всего маху столкнулся с нью-йоркскими домовладельцами, безработицей среди знатоков оставленной им родины и необеспеченной страховкой старостью. Трудное пространство.

[1] Юрий Милославский. Приглашённая: роман. Москва: аст: Редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страница 43-я.

[2] Здесь же, страница 47-я.

[3] Здесь же, страница 51-я.

[4] Здесь же, страница 59-я.

[5] Здесь же, страница 60-я.

[6] Здесь же, страница 116-я и 117-я.

[7] Здесь же, страница 119-я.

Возвращение в Метаморфоз

Воскресенье, Март 8th, 2015

Bahyt Kenzheev. Obrezanie pasynkovПосёлок, в котором находится спецфилиал дома творчества, носит название метаморфическое — Переделкино. Имя города Сент-Джонс, — в нём расположился санаторий, в котором проводит последние дни жизни мальчик-мужчина, — тоже надо отнести к трансформации. К тому же устройство канадского санатория во всех своих частях повторяет устройство подмосковного спецфилиала. Охраняемая, но без явных признаков охранения, территория – дом в городе. Ни изгороди, ни вышек, ни собак – браслет и полиция, прибывающая по мере надобности. Но питание, распорядок дня, одежда, общение, входящая информация – контролируются. К личному пространству относится только ящик в столе или даже какая-то коробка, но этого, впрочем, вполне хватает для развития сюжета. Фильтр для сети, спорт для телевизора. Система стимулов заменяет колючую проволоку. Часть прошлого блокируется пережитым, но, возможно, внушённым или постоянно внушаемым тяжёлым переживанием. Князь Мещерский, праха персть, ключевая фигура русской культуры, присутствует в виде воображаемого мальчиком-мужчиной собеседника и разрешённого собутыльника, – канадские врачи делают вид, что не понимают её. Мальчик-мужчина, правда, находится в состоянии постоянного медикаментозного отравления, чего нельзя сказать о писателях спецфилиала. Мальчик, а именно Другой мальчик, сначала отсутствует, но затем становится корреспондентом мальчика-мужчины, который, несмотря на то что провёл двадцать лет жизни в летаргическом сне, сумел вспомнить компьютер, электронную почту и написать роман: третья часть эпистолярий, первая – мемуар, вторая – биография. Главное в третьей части – детство Другого мальчика. Кровное родство всех трёх мальчиков сомнительно, хотя по фамилии они родственники, но уж точно они родственники по метаморфозе. То есть метаморфоза — это не дед-отец-внук. Или не только они. Слова, вещи, тела участвуют в ней. Мальчик-мужчина много сделал для трансформации Другого мальчика. Русская речь, как будто ненужная, русские праздники, несовпадающие с привычными датами, русские вещи, некрасивые, ломкие, непонятные, странные, русская еда, а часто даже польская или какая-нибудь другая, но близкая, – однажды воспоминания о них возвращаются. И возвращается мальчик, а вместе с ним восстанавливается картина мира, в частях своих необычная, но соединяющая то, что казалось несоединимым, а так же устанавливается новая речь. Новые слова, склонность к которым мальчик-мужчина заимствует у своего отца, изначального мальчика, которого он однажды обвиняет даже в чрезмерной осторожности, указывает на то, что метаморфоза нигде не прекращалась. Не хватает третьего кокона, из которого вылетел мальчик-мужчина, но почему бы не быть им той московской квартире в полуподвальном этаже, где он провёл своё детство. Мальчик-мужчина читает Другому мальчику книгу о доисторическом мальчике: в ней «всё казалось необычным – охота на мамонтов, шкуры, потухший костёр в пещере, суливший гибель всему племени. И всё же суть жизни – для всех общая. Написать такую книгу, обнаружив узелки, черты сходства между людьми, выросшими в разное время и в совершенно разной обстановке, но всё-таки любящими друг друга». [1] Когда ещё всё началось…

[1] Бахыт Кенжеев. Обрезание пасынков: вольный роман. Москва: Аст, Астрель. 2010-й год. Страница 373-я и 374-я.

Мальчик улетел

Воскресенье, Март 8th, 2015

Bahyt Kenzheev. Obrezanie pasynkovТайна метафоризации велика есть. Три русских писателя, из которых один, по крайней мере, гений, запираются в спецфилиале дома творчества, чтобы явить миру одно большое и одно включённое объяснение действительности под присмотром коменданта и работницы. Фамилии писателей не оглашаются, имена искажены. Общение писателей с окружающим миром ограничено. Информация поступает в пакете с сургучными печатями. Еда, движение, бельё, работа – всё находится под контролем. Ни жён, ни других близких возле них нет. Вокруг строятся писательские дачи, крестьяне выселяются в соседние деревни: новая жизнь служит дополнительной изоляцией – выйдешь, а вокруг те же писатели. Некоторые писатели с внешней стороны рвутся приникнуть к работе, но их не пускают. В результате недели-другой усилий писатели представляют какое-то объяснение действительности, качество которого строго не известно, но судя по тому, что все, кто зависел от него, включая охранников и самих авторов, умерли, должно признать его превосходным. На основании сохранившихся дневниковых записей, а так же рассказанной здесь притчи о Драконе, можно, однако, восстановить не только состав источников, но и содержание общего объяснения. Три источника — эстетика, психология и политика. Из них вытекает, что враги, а объяснить надо было как раз наличие врагов и необходимости бороться с ними, во-первых, не умеют писать стихов, во-вторых, враги – сумасшедшие, и в-третьих, враги – это враги. Или через «потому что»: враги — потому что не умеют писать стихов, потому что сумасшедшие и потому что враги. Ключевая притча повествует об уездном городке, жители которого свергли мучившего их девятиглавого Дракона, отрубили ему две головы, семь оставили, и изгнали, но после переворота обнаружили пропажу свежих булочек в булочной. Жизнь, то есть, не стала лучше. По здравому размышлению стало ясно, что лучше раз в месяц отдавать дракону на съедение самую красивую девушку из оставшихся в городке, чем каждый день терпеть чёрствые булочки. Пришлось «…восстать ещё раз, пойти войной на драконовских последышей», из-за которых, не считая булочек, ещё «не мылится мыло, засоряются примусы, невозможно разыскать в магазинах детскую обувь». [1] Все участники метафоризации, как сказано, умирают. Из кокона спецфилиала вырывается только мальчик, который не только станет впоследствии отцом мальчика-взрослого, рассказывающего общую для трёх поколений мальчиков историю, но и дедом Другого мальчика, родившегося на той стороне Земли. Изначальный мальчик уносит с собой не общую, а свою собственную метафору, составившуюся из истории гонений на христиан, газетных сообщений о борьбе со шпионами и детских страшилок. Его метафора не только складывается содержательно, но получает особый стиль — стиль египетского фараонова писца — и отчасти даже новый лексикон. Метафора мальчика спящая, но когда-то, видимо, раскрывается, иначе рассказчик не узнал бы о ней, и переходит в новые метафоры. Третья метафора, которая бытует в спецфилиале, – метафора муравейника и грибницы – развития не получает в силу обстоятельств непреодолимой силы.

[1] Бахыт Кенжеев. Обрезание пасынков: вольный роман. Москв: Аст, Астрель. 2010-й год. Страница 168-я.

Старик Алабин нам покажет

Вторник, Март 3rd, 2015

Vladimir Makanin. ObstrelПусть спящим снятся сны Зигмунда Фрейда, Карла Густава Юнга и Жана Бодрийяра. Пусть им снятся сны, которые кому-то множество раз приснились. Старику Алабину [1] жалко людей, которые по коровьи пережёвывают пережёванное, обращаются к символам, значение которых очевидно и они уже не символы, а то, что символизируют, то есть, никакой нужды в этих символах нет, но по большому счёту ему всё равно, кому там что снится, кто там каким овладевает символическим значением, хотя сами спящие не такие гуманисты, как он, но готовы вовлекать в свои сны тех, кто ни сном ни духом, а старик Алабин как раз бодрствует, то есть находится в другой символической системе, но, видимо, ещё не такой затасканной. Старик Алабин мастер входить и выходить из замкнутых пространств. Для города умение обычное, но он мастер несанкционированного входа-выхода, а это мастерство уже более редкое, которым, по его уверениям, он овладел поздно и только ради того, чтобы любоваться спящими женщинами. Глупости. Во всех упомянутых им проникновениях, спящие женщины просыпались и вовлекали старика Алабина в долгие и опасные приключения. В одном случае он вынужден отправиться из замкнутого пространства в другое, как раз, по случайному совпадению, попавшее под обстрел, где, однако, сумел предотвратить наступающий кошмар войны между сновидцами, явив противоборствующим сторонам символ, выпадающий из их сонников: стоящий на крыше осаждённого дома голый мужчина со своим извечным спутником вместе. Мужчина был истолкован превратно, но в силу этой ошибки кошмар не наступил, если, конечно, рассматривать его в указанных символических системах. С точки зрения других, может быть, и наступил. Старик Алабин, впрочем, для нас важнее: раз он не был понят, то есть не стал частью этих систем, то, значит, он им и не принадлежит. Сам по себе старик. В другом случае он попадает в клинику, но и здесь его непринадлежность к символическим системам ещё раз, теперь как диагноз, подтверждается. Ну, может быть, есть какие-то мудрецы, но обязательно молодые, которые могли бы его объяснить, а так: ночь, луна, перистые облака… «временами неадекватен по отношению к реалиям жизни». [2] Старик Алабин объясняет себя сам. Самая важная символическая система, относительно которой он строит своё поведение, стремясь к ней или отталкиваясь от неё, это поколение. Поколение – составная часть городского потока. В замкнутые пространства можно входить и покидать их, поток — нет. Человек принадлежит потоку, даже когда работает в дачном садике. Основной символ поколения – время. Отношение к символам старика Алабина известно: «Старым психам наверняка же интересно про Время». [3] Но с поколением ничего поделать нельзя. Отвлечься… Переключить внимание на спящих женщин…

[1] Владимир Маканин. Обстрел: роман. [Новая авторская редакция] Москва: Эксмо. 2014-й год. Страница 8-я – «дед», «Пётр Петрович», страница 9-я – «старикан Алабин», далее «старик», если о себе, и «дед», если о нём.

[2] Здесь же, страница 222-я.

[3] Здесь же, страница 176-я.

Рождение гармонии из соединения добра и красоты

Понедельник, Март 2nd, 2015

Bahyt Kenzheev. Obrezanie pasynkovМомент, когда в пространстве детства никто не появляется и не исчезает, а все — кто и что – наличествуют, даны, словно в школьной задании. Но малейшие изменения – треснуло стекло в оконной раме — порождают новых людей или выводят старых, а те, независимо от того, уходят они или приходят, вызывают дополнительные изменения, а там их череду. Взрослый, с которым мальчик соединён в одном персонаже, обращает внимание мальчика на это обстоятельство, которое на самом деле нисколько не открытие, а основа городской жизни: мальчик – «городской мальчик». [1] Достаточно посмотреть на идущих по улице людей, чтобы понять, что все они за редким исключением тут же зарождаются и тут же исчезают. И как будто без причины. Поток – основная форма городской жизни. Мальчик, однако, когда начинает замечать появление и исчезновение людей, замечает их вместе, во-первых, с сопутствующими им вещами и, во-вторых, словами — керосинщик, чистильщик обучи, стекольщик и так далее – и в-третьих, не обязательно замечает сначала людей, а не вещи или слова. Люди – это не люди как таковые, а самодвижущиеся пространства, содержащие в себе тело, вещи и слова. Вещи, впрочем, тоже, в конце концов, оказываются словами, вошедшими или вышедшими из употребления. Употребление — тоже поток. Слово – тоже человек. Но привыкнуть к тому, что появляющийся, преобразующийся и исчезающий поток вызывается трещиной в оконном стекле, нелегко. Метаморфоза требует объяснения, но в детстве мальчика его не находит. «Многочисленные вещи, люди  обычаи безвозвратно исчезли за время детства мальчика, не отмеченное никакими войнами или государственными переворотами. На смену им приходили новые вещи, люди и обычаи, которые, однако, не воспроизводили старых, пускай в усовершенствованном виде, а были просто другими». [2] Объяснением могла бы послужить «…недобрая история двадцатого (или любого другого) века», [3] война или «сокрушительная революция», но «поколение, родившееся в середине века, оказалось едва ли не первым в истории России, если не человечества, которое знало войну только из газетных сообщений, да и войны-то были, прости Господи, локальные, далёкие, ничуть не охватывавшие всю страну». [4] Мирное время. Недостаток мирного времени — бессмыслица. В поисках смысла мальчик обращается к частным экспериментам, существо которых, видимо, составляет поэзия, а в той её части, которые могли послужить практической жизни, поиски гармонии. По крайней мере «цель поэзии состоит не в содержании и не в форме, а, боюсь, в гармонии», [5] которая в свою очередь «есть сочетание красоты и справедливости. Или, в идеальном случае, красоты и добра». [6] За каждым словом, как уже ясно, для мальчика стоит человек. Кто-то есть добро. Кто-то красота. Добро и красота, соединившись, дают миру гармонию. Кто-то есть гармония. И мы знаем кто.

[1] Бахыт Кенжеев. Обрезание пасынков: вольный роман. Москва: аст. Астрель. 2010-й год. Страница 100-я.

[2] Здесь же, страница 54-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 55-я.

[5] Здесь же, страница 37-я.

[6] Здесь же.

Другие голоса, другие мальчики

Воскресенье, Март 1st, 2015

Michail Bachtin. Epos i romanА если, говорит мой собственный мальчик, в природе всё-таки встречается прямой угол, то этот угол не должен считаться частью природы, но только частью культуры или, во всяком случае, проявлением метаморфозы, делающей природное культурным, как это происходит с кристаллами поваренной соли. «Мотив соли, как и мотив засухи, подготовляет и усиливает основной мотив жажды, под знаменем которой [например] и рождается Пантагрюэль – «король жаждущих». В год, день и час его рождения всё в мире жаждало». [1] Однако ко времени рождения мальчика, составляющего с мужчиной один персонаж романа Бахыта Кенжеева, соль, в отличие от раблезианской эпохи, находилась под контролем. Или точнее, контроль распространился не только на производство и распределение соли, но и на её потребление, то есть на культуру. Соль связывалась с другим продуктом, одна часть культуры включалась в другую часть культуры, а потребление этой другой части ограничивалось. Чтобы Пантагрюэль не родился, видимо. Речь о вобле, которую «иногда приносил дядя Юра». [2] «Дядя Юра» — культурный герой: он мастерит для мальчика торшер, Bahyt Kenzheev. Obrezanie pasynkovобъясняет, как заправлять фотоплёнку в кассету, приносит, наконец, воблу и показывает, как правильно её надо потреблять. «Дядя Юра» работает в «почтовом ящике», и «почтовый ящик», таким образом, становится для мальчика опосредованным, но источником культуры или, что важнее в контексте романа, метаморфозы. Контролируемое потребление соли связано, конечно, с жаждой, но так же и даже трижды контролируемой, поскольку, во-первых, воблу, культурный продукт, заливали, во-вторых, пивом, культурным продуктом, а в-третьих, делали это в скверах, культурных местах. [3] Культурно сидели. Вобла, несмотря на контроль, была проявлением метаморфозы, как нечто природное, ставшее культурным, но, правда, сделалась и символом её завершения: «Много лет спустя, уже переселившийся в другую страну, он [персонаж] обнаружил только что открывшуюся русскую лавочку, единственную на весь город, набитую гастрономией детских лет. На охлаждаемом рыбном прилавке посверкивала серебром та самая вобла…» Ситуация как будто ослабляется тем, что развивается «в другой стране», лишённой русской метаморфичности, но с лихвой усиливается Другим мальчиком: «Другой мальчик, его сын, войдя на кухню, вытаращил глаза и вскричал…»  Попытка мальчика-мужчина объясниться с Другим мальчиком – «всякая такая рыбка была для меня в детстве праздником» — ни к чему не приводит: «Папа, ты знаешь, как я тебя люблю… Как редко я тебя о чём-то прошу. Умоляю, не приноси больше в дом эту гадость или по крайней мере поедай её в моё отсутствие». [4] Напор Другого мальчика противоречит его состоянию, поскольку мальчик-мужчина готовит для него завтрак, а не наоборот: «…стебельки сельдерея, намазанные жёлто-коричневой арахисовой пастой, похожей на мягкую оконную замазку». [5] Мальчик-мужчина, соучаствует в новой метаморфозе. Старую он со вздохом прячет в полиэтиленовый пакет.

[1] Михаил Бахтин. Эпос и роман. Санкт-Петербург: Азбука. 2000-й год.

[2] Бахыт Кенжеев. Обрезание пасынков: вольный роман. Москва: аст, Астрель. 2010-й год. Страница 60-я.

[3] Здесь же, страница 61-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.