Archive for Март, 2015

Умственная жизнь в условиях контроля-правды

Воскресенье, Март 29th, 2015

Dmitrii Bykov. SpisannyeХотя считается, что лабиринт предшествует нити, на самом деле нить предшествует лабиринту. Люди, заставшие до-электронную эпоху в строительстве, подтвердят: строительство начиналось с нити и велось с нею. Нить предшествует лабиринту как в историческом, так и в метаморфическом контексте. В последнем случае нить и вовсе – строительный материал, а лабиринт – место метаморфозы. Главный герой получает список, то есть нить. Минотавр как будто известен, если говорить о наивных надеждах персонажей, это «они», осуществляющие контроль над «мы», но Ариадна не является главному герою, о ней он пока гадает. Трудно сказать, старался ли Тесей скрыть правду, когда получил нить от Ариадны, но главный герой не может помыслить об этом – он искренне не понимает, что получил в своё распоряжение. Непонимание главного героя оправдывается тем, что лабиринта ещё нет и присутствие мифа, таким образом, становится как будто не обязательным. Однако, как только главный герой получает нить, лабиринт начинает воздвигаться сам собой и при этом вокруг него. Лабиринт метафорический, состоящий из социальных связей и метафизических пояснений, страхов и предпочтений, но не менее физически явный, чем, например, лабиринт в Кноссе. По мере возведения стен места для непонимания становится всё меньше и меньше. Главный герой, таким образом, представляется первостроителем и изначальным насельником лабиринта, ожидающим формально второго героя, который получит вторую нить от второй Ариадны, но для всех почитателей мифа станет как раз главным героем, победителем чудовища. «Они» исключаются из списка участников метаморфозы, стоят над ней. Непонимание героя спасительно для него, хотя в обществе контроля-правды непонимание, во-первых, имеет границы, а во-вторых, герой может не понимать искренне, но не может делать вид, что не понимает. Правда находится внутри него. Правда следит за его непониманием. Но понимание не может быть связано с насилием, открытым вмешательством в него. Главный герой должен понять сам. Ему постоянно задают вопрос «понял ли он?», но сами объясняются с ним только при помощи метафор, доступных современному человеку. Метафор много, они взяты из самых разных областей жизни, они друг другу противоречат, но сходны в том, что список, в который главный герой попал, ловушка. Не лабиринт. Указание на лабиринт было бы слишком явным — главный герой испугается, ведь он культурный герой, сценарист, в его кровь попадут ненужные вещества и метаморфозы не произойдёт. Главный герой думает, что он что-то не так сделал, хотя не может найти за собой никакой вины, но дело не в том, что он сделал, а в том, что сделать ему предстоит. Речь не о формальном, отстранённом интеллектуальном понимании, а о понимании-приятии, согласии, которое сделает невозможным соединение понимания, например, с побегом или с испугом. Впрочем, он уже настолько близок к пониманию, что, кажется, ему остаётся только проговорить его. Разъять себя он уже попросил. Пусть теперь из быка Аписа явится миру бог Осирис.

[1] Дмитрий Быков. Списанные: роман. Москва: Прозаик. 2012-й год.

Чувства в условиях контроля-правды

Воскресенье, Март 29th, 2015

Dmitrii Bykov. SpisannyeПравда угнетает чувства. Чувства, которые переживает главный герой, обрезаны и придавлены. Если он счастлив, а такое с ним случается, то «стыдно счастлив». [1] Если радуется, то «гадкой радостью», благодарит «стыдливой благодарностью». [2] Он испытывает «поганые чувства», даже если они вызваны тем, что ему кажется, что он уже где-то видел своих новых знакомцев. [3] Так же чувствуют себя другие люди, которых он наблюдает, но если в них не находится таких чувств, то главный герой, если только его «злоба прошла» и «страх приутих», чувствует к ним «невыносимую жалость». [4] Если же некоторое чувство ещё не принижено, то на него прилепляется другое чувство, не очень хорошее, например, «омерзение» на «любопытство», и любопытство принижается. [5] Может показаться, что перед нами тип, не желающий социальных отношений, стремящийся к замкнутой, уединённой жизни, и что правда вообще разрушает общество. Вот и нет! Главный герой «радовался всякому доброму слову от полузнакомых людей, попавших в то же идиотское положение», то есть в список. [6] «Настолько» главный герой «разрушился», по мнению автора. Угнетённые чувства делают человека доверчивым, податливым, пластичным, социальным. Отсюда, видимо, происходят нехитрые психотехники. Количество контактов главного героя превосходит мыслимое: на всех ступенях общественной лестницы у него есть знакомые и друзья, большинство из которых могли бы одарить драгоценным приятельством любого человека не угнетённого правдой. И знакомые при этом прибывают и прибывают – едва ли не по списку. Но как только главный герой встречается с проявлением неправды, чувства его расцветают, а контакты рушатся. Так происходит в его отношениях с любимой. Любимая скрыла, что она тоже в списке. Она не говорила «нет, я не в списке», она молчала. Кажется, что это не такая уж неправда, но в свете сияющем правды – ужасающая ложь. При приближении к лжи, хотя герой ещё не знает о существовании её лжи, чувства его очищаются и расцветают: «…никогда ещё с самого порога, да что – с подъезда, не погружался в такой крепкий настой безнадёжности и грусти. Грустно было всё – медленно густевшая небесная синева, скрип качелей, крики детей во дворе, брошенные старые машины вдоль её длинного дома; или это он был невыносимо, расслабленно грустен». [7] Грустен нисколько не пошло, не гадко, не гнусно. Правда становится явной, но любимая упорствует, отказываясь жить не по лжи, пусть без списка, он же и дальше собирается жить по правде, но со списком. Правда, однако, экспансионист. Иначе не объяснить крик героя ли, автора: «Раскрой меня, Господи, или я не знаю». [8] Да зачем тебе? Ты и так уже книга распахнутая.

[1] Дмитрий Быков. Списанные: роман. Москва: Прозаик. 2012-й год. Страница 160-я.

[2] Здесь же, страница 103-я.

[3] Здесь же, страница 104-я.

[4] Здесь же, страница 120-я.

[5] Здесь же, страница 104-я.

[6] Здесь же, страница 117-я.

[7] Здесь же, страница 236-я.

[8] Здесь же, страница 244-я.

Большой Контроль

Четверг, Март 26th, 2015

Dmitrii Bykov. SpisannyeНекто невидимый – «они» — осуществляет Контроль. «Мы» худо-бедно контролю подчиняются. Контроль в веществе своём тоже невидим, и, наверное, должны быть невидимы контролёры, но в силу того, что человек не может подчиняться только невидимому, но должен видеть своё подчинение, возникает слой людей, которые не столько относят себя к Контролю, сколько указывают на него, а человек, поскольку других проявлений Контроля не находится, соглашается видеть в них невидимое. Речь не о государстве, поскольку в государстве главный герой, оказавшись в положении, угрожающем его жизни, действует хорошо известным образом, обращаясь за помощью в полицию, в больницу или в банк, но главный герой ни к одному из этих способов не прибегает. Он обращается к людям, в которых видит представителей Контроля. В принципе он предлагает им пройти тест: выбросьте меня из списка, в который я попал, и я поверю в то, что вы представляете невидимое. Никто не может ему помочь. В принципе есть только один список на Земле, из которого нельзя вычеркнуть человека, хотя некоторые берутся, но список, в который главный герой угодил, есть, по его мнению, нечто политическое, а не экзистенциальное. Значит, и Контроль тоже находится здесь, в политической области, на него можно влиять, просить, комбинировать против него и так далее. Поведение главного героя, возможно, объясняется тотальным политическим видением мира. Но в любом случае возникает первая область конфликта, самого, пожалуй, простого – между «мы» и теми из них, кто взялся представлять или ссылаться в своих действиях на Контроль. Вторая область конфликта ещё главным героем вполне не осознаётся, хотя он и развивается в этом отношении: главный недостаток Контроля тот, что он порождает как раз слой людей, которые его представляют, на самом деле ничего не представляя, но которых, тем не менее, Контроль использует в своих целях. Единственное, что «мы» знают о Контроле как явлении физическом – это то, что он порождает слой мнимых контролёров и что эти контролёры не всегда хорошо его представляют. Контроль сам по себе, однако, сомнению не подвергается, что парадоксальным образом порождает вторую область конфликта как раз между Контролем и «мы», во всяком случае, одним из них – главным героем. Контроль не устраивает главного героя в той части, что он явлен и не очень удачно. Неудачная, по мнению главного героя, явленность Контроля заставляет его не хотеть очевидного физического присутствия Контроля, а напротив, требовать большей, полной его невидимости, незримости, неощутимости, но с тем, чтобы он усилился, как «мы» хотят этого и для блага. Недовольство главного героя свидетельствует, что он нашёл способ, каким можно Контроль усилить: перенести Контроль, который снаружи каждого из «мы», но уже в «мы» общем находится, внутрь каждого человека. Носителем Контроля станут не посредники, а правда. Главный герой говорит, что к самоконтролю не способен, но правда уже в нём.

 

[1] Дмитрий Быков. Списанные: роман. Москва: Прозаик. 2012-й год.

Ничего, кроме правды

Среда, Март 25th, 2015

Dmitrii Bykov. SpisannyeПравда выжигает неправду как напалм – джунгли. Недаром в прежнее время правдами называли газеты, а ещё раньше – уголовные кодексы. Последнее говорит о том, что правда – занятие для профессионалов, журналистов и судей, остальным правдой надо пользоваться осторожно. Однако главный герой живёт в обществе, где все говорят правду. Делают правду и думают её. Правда повсеместна и общедоступна, как сорняк, не дающий, кроме прочего, произрасти ни малейшей раздвоенности, зыбкости, нечёткости. Главный герой говорит об обществе, поражённом болезнью, но не говорит какой. Общество, поражёно правдой. Поскольку происходит в нём только правда, а правда – средство сильнодействующее, то главный герой всё время раздражён, возмущён, смущён и до болезненности напуган. Он любит умерших, поскольку правда исходит от живых, но он молод и любимых умерших у него не так уж много. Обычному человеку, который получает правду небольшими порциями, да ещё в смеси с болеутоляющей неправдой, который, может быть, вообще, избегает правды, словно соли в бессолевой диете, поведение главного героя может показаться странным, но, тем не менее, главного героя должно понять – ему негде преклонить израненное правдой сознание. Он не может спрятаться в грёзе, в воображении, в шутке, в иронии, вообще, в спасительной благословенной лжи, правда настигает его и там и там, пока не добирается до основы всей его жизни, — чтобы жить, ему приходится творить, то есть выдумывать, ведь он писатель, — и если он подчинится правде и в этом, то лишится заработков. И это не общее положение, а буквальное следствие: выслушивает правду — и не может писать. Он шутит, но всегда довольно неловко, ведь шутка – это вариант, нечто не существующее, а он, конечно, помнит, что есть только правда. Мало того, он всегда маркирует свои шутки: я пошутил. Он постоянно извиняется за свои творения, аттестует их последними словами и верно – выдумка всё это. Язык главного героя – язык правды, не летучий, не сочный, язык страшный или — в словаре главного героя – «страшноватый», прямолинейный, что противоречит, конечно, роду его занятий. Но занятым мы его не видим, а вне работы творцы не творят так же, как грузчики не грузят. Во время своих странствий за правдой, главный герой, однако, слышит другие языки – соседка по подъезду, бывший спецназовец, предприниматели, знакомая из Краснодара – они говорят на своих языках. Ему они кажутся низкими, но, тем не менее, это особые языки. Значит, кто-то ещё сопротивляется правде. Языки для главного героя суть проявление типизированного мира, к которому он как-будто не принадлежит. Мир типов истекает из него вместе с языками, поскольку они свидетельствуют о них, а значит, они тоже истекают из него вместе с правдой, поскольку правда является в основном в языке. Главный герой своими руками творит мир, который не оставляет места для лжи. И министерства не надо.

[1] Дмитрий Быков. Списанные: роман. Москва: Прозаик. 2012-й год.

Привилегия

Вторник, Март 24th, 2015

Uiliam Boid. NeugomonnaiaХотя сказано, что «нужно думать, что все постоянно лгут тебе. …Так гораздо безопаснее», [1] главный герой считает, что все говорят правду. Ошибаются, но намеренно не лгут, а так же не шутят, не иронизируют, не подсмеиваются, не оговариваются. Поэтому над предположением одного из персонажей, что список «они не стали бы в Интернете размещать. …Там же абы кто не может разместить, правильно?», он не хохочет от души, а спокойно возражает: «Как раз может абы кто». [2] Кажется, что он не заботится о своей безопасности. Отнюдь. Одномерное, без подтекста, понимание чужих слов означает перекладывание ответственности за сказанное на говорящего, никогда на слушающего, а там и на стоящие за говорящим общности. Мир главного героя типизирован. Каждый человек есть частное проявление какого-либо типа человека. Типы перечтены, главного героя удивить не могут, поскольку, возможно, существуют только в его голове. Выяснение истины состоит для него в том, чтобы верно соотнести тип, проявление его, и главное, речь, в человеке и некоторые социальные обстоятельства. Если речь, представление и обстоятельства Dmitrii Bykov. Spisannyeсходятся, хотя бывает достаточно первых двух пунктов, то вот вам истина, требующая, конечно, серьёзного к себе отношения. Сам главный герой к типам не принадлежит. Типы как будто истекают из него. Главный герой волен шутить и понимать, в силу того что понимает себя изнутри, что шутит. Феномены не шутят, иначе их трудно отнести к тому или другому типу. В минуту особого раздражения, а раздражён герой всё время, он называет типы имманентностями. «Всё зло в мире от имманентностей: кровь, почва, родня». [3] Но сам не может мыслить, не используя их. Устройство мира таково: в центре находится главный герой, из него истекают типы, возвращающиеся к нему в виде феноменов. За сферой имманентностей находится сфера, из которой некие «они» контролируют главного героя, типы и феномены, используя их комбинации друг против друга, но в первую очередь против главного героя. Его типизации, следовательно, достигают до «них», хотя герою кажется, что «они» полностью независимы. Может быть, «они» тоже придуманы им. Несмотря на иерархию «главный герой – другие», все, кто находится по эту сторону типов, есть «мы». Наверное, иллюзия. Во всяком случае, главный герой всеми силами избегает типизации самого себя. Таинственный список, из-за которого возникает вся история, вызывает его отторжение по этой причине. Однажды хулиганы определяют его как писателя, учителя жизни, что со всех сторон верно, поскольку он сценарист телевизионных сериалов, но он отрекается. Отречение не настоящее, а ситуативное: просто не захотел представляться писателем. Шутка. В этом его отличие от Ромеро и его группы, хотя все вместе они находятся внутри Контроля: они ради истины рискуют, он ею жив. Удивительная, нечеловеческая привилегия.

[1] Уильям Бойд. Неугомонная: роман. Перевод С.П.Зубкова. Санкт-Петербург: Амфора, тид Амфора. 2009-й год. Страница 217-я.

[2] Дмитрий Быков. Списанные: роман. Москва: Прозаик. 2012-й год. Страница 89-я.

[3] Дмитрий Быков, страница 127-я.

Нет правил — есть контроль

Понедельник, Март 23rd, 2015

Uiliam Boid. NeugomonnaiaРусские мужчины не пользуются русской мужской философией или, точнее, правилами Ромеро. Ромеро – русский разведчик. Во время войны он установил для членов своей группы правила, которые спасли всех, кто им следовал. [1] Философия подтверждается практикой. Но спустя полвека является тип русского мужчины, который указанной философии не только не следует, но открыто ею пренебрегает и прямо попирает все её положения, практические выводы и основания. Поскольку основание правил Ромеро покоится на терпении и терпимости, составляющих, как известно, основание всего русского мира, то, в общем, нового русского мужчину должно отнести к типам нетерпимым и нетерпеливым, несмотря на то, что он принадлежит по роду занятий и происхождению к тем, кто в первую очередь должен быть терпим и терпелив. Главный герой, а дальше мы русского мужчину будем называть именно так, чтобы не создавать расширительных толкований, узнаёт, что он попал в некий список. [2] Что за список, кто его создал – неизвестно. Последствий никаких. На границе задержали на пять минут, выяснили, что главный герой в списке и Dmitrii Bykov. Spisannyeпропустили. Согласно правилам Ромеро, в случае возникновения аномалии, а главный герой считает, что попадание в список — аномалия, нужно бежать. Или хотя бы посидеть и подумать. Ведь список, из-за которого человека задерживают на пять минут на границе, это, конечно, плохой список. Главный герой, однако, начинает выяснять, что за список, и поднимает волну. Волна возвращается, одна, другая и, надо думать, вскоре к нему вернётся буря. Оправдывает героя то обстоятельство, от него как будто не зависящее, что он живёт с чувством полного внешнего контроля. Все его несчастья и, попробуем идти до конца, удачи инспирированы и известны кому надо ещё до того как он сам о них узнаёт: заначки, измены и сопротивление возможны, но бесполезны. При этом тот, кому надо, это не другие, — не ад и не рай, — главный герой от других не зависит и, значит, можно нарушить ещё одно правило Ромеро, гласящее, что «никто в наше время не может быть «всего лишь». [3] На протяжении первой трети романа главный герой ни об одном персонаже, будь это ребёнок, женщина или мужчина не отозвался хорошо, а часто даже своё пренебрежение выказывал открыто. О его дедушке говорят хорошо, да, но не он сам. Среди людей есть те, от которых прямо зависит его благополучие, зависело бы, если бы у него не было чувства всеобъемлющей подконтрольности, а так — люди «всего лишь». Но и контролю он грубит – «будь они прокляты со своими списками». [4] Знает, что контроль – он как папа с мамой… Поймёт и простит.

[1] Уильям Бойд. Неугомонная: роман. Перевод С.П.Зубкова. Санкт-Петербург: Амфора, тид Амфора. 2009-й год. Например, страница 79-я и далее по всему тексту романа.

[2] Дмитрий Быков. Списанные: роман. Москва: Прозаик. 2012-й год. Страница 9-я и далее.

[3] Уильям Бойд, страница 196-я.

[4] Дмитрий Быков, страница 40-я.

Дядя Коля

Воскресенье, Март 22nd, 2015

Uiliam Boid. NeugomonnaiaФилософия мужская, но проза женская, пусть стилизованная мужчиной. Женский мемуар и женский детектив в сумме дают женский роман воспитания. Кто, кого и что воспитывает: мать воспитывает дочь. Мать русская, во время войны работала на дочернем предприятии английской разведки, которое было создано для человека, бывшего, по мнению героинь, русским агентом. Русские не хотели вступления американцев в войну, потому что думали, что американцы могут вступить в неё на неправильной стороне. Или, как предполагается в книге, они были уверены, что сами разберутся с немцами. Немцы, видимо, не хотели вступления американцев в войну по этим же причинам. Американцы были солидарны с немцами и, как становится ясно из романа, с русскими. В конце концов, есть дела поважнее мировой войны, например, бейсбол. Мир желал Америке добра. И только англичане стремились втянуть заокеанских братьев в европейские дела, выдумывая угрозы, которых на самом деле не было. Предприятие, на котором работала героиня-мать, как будто тоже занималось введением в заблуждение общественного мнения, но, по сути разоблачая английские козни, стремилось к свету истины. Японцы, напав на американцев, подорвали мирные надежды русских, немцев, американцев, всего мирового сообщества, и, по-видимому, даже самих японцев, заставив американцев вступить в войну. Комбинации, которые проводило предприятие, на котором работала мать-героиня, расстроились, многие за это поплатились, но руководитель предприятия и мать-героиня уцелели, хотя и потеряли друг друга из виду. Возможно, сделали вид, что потеряли. Об этом мемуар. Детектив: дочь-героиня, покамест англичанка, читает воспоминания своей матери. Моя мать английская шпионка! Но не сильно об этом переживает. Дело обычное. Но выясняется, кроме прочего, что она русская по происхождению. Последнее вызывает значительно больше чувств. Руководитель матери работал на русскую разведку. Он русский шпион! Англичанин – русский шпион, русская – английская шпионка. Что-то их должно объединять. Русская, в общем, история, скреплённая русской мужской философией, стилизованная русской женской прозой и не лишённая внутреннего конфликта между русскими – женщинами и мужчинами. Немецкий след оказывается ложным. Но дочь-героиня видит лишь часть целого, которое так и не открывается для неё полностью, но становится ясным. Метафора – русское правило. У матери был брат, убитый французскими нацистами русский разведчик. В память о нём мать поступила на английскую, а на деле — русскую службу. «Какой он был, мой дядя Коля?» Не сомневайся: «Дядя Коля …Он был замечательным …тебе бы он понравился». [1] Таинственная история, опасная инсценировка и напряжение, которое дочь с досадой называет паранойей, – мать-героиня использовала все средства. В конце концов она достаёт бинокль, устраивается в ракитнике за изгородью и наблюдает за лесом, пытаясь, якобы, упредить свою Немезиду. Я жду, говорит она. Дочь соглашается: это «и есть наша жизнь, в этом и заключается смертность человека, это и есть признак человечности». [2] Да, иносказание.

[1] Уильям Бойд. Неугомонная: роман. Перевод С.П.Зубкова. Санкт-Петербург: Амфора, тид Амфора. 2009-й год. Страница 412-я.

[2] Здесь же, страница 413-я.

Пол и геополитика

Воскресенье, Март 22nd, 2015

Uiliam Boid. NeugomonnaiaМужская философия, поданная под видом правил шпионажа. Исходное положение — «никогда никому не верь. …Не верь никому – даже тому, кому, по-твоему, можно доверять больше всех в мире. Всегда всех подозревай. Никогда никому не доверяй». [1] Отсюда проистекает практическое требование двойной жизни, которая понимается как жизнь надёжная: «Имей безопасное убежище», [2] помимо основного, известного жилища. «Выходи из игры – и немедленно», если «чувствуешь, что-то неладно – не медли, не оценивай правоту своих действий, не старайся исправить положение вещей. Просто уходи, тут же». [3] Имей запас средств на чёрный день – деньги, документы, бутылку виски. [4] «Пользуйся иносказаниями, не шифрами или кодами – они слишком сложные, либо легко вскрываемые». [5] Ничего не бойся, точнее, никого не бойся, пусть это требование можно применять только в Оксфорде, в остальных местах мира – на усмотрение адепта. [6] Если нечто «становится привычкой, то её нужно менять». [7] «При возникновении аномалии реагируй на неё немедленно». [8] Кроме того, исходный тезис помимо практических следствий имеет множество инвариантов, например: «никто в наше время не может быть «всего лишь», [9] то есть не может быть незначительной фигурой, которую можно было бы игнорировать; «нужно думать, что все постоянно лгут тебе. …Так гораздо безопаснее». [10] Философия смягчена тем, что её в условиях военного времени, конечно, должны использовать женщины, которые на опыте убеждаются, что, например, есть мужчины, которым можно доверять. Но возникают странные коллизии: мужчины, которым можно доверять, не получают ничего, не получают даже утешительных обещаний, но сами ещё платят, а получают те, которым доверять нельзя. Женщины чувствуют себя обманутыми. У предательства, с точки зрения философии, есть три причины – деньги, шантаж и месть. Но эти причины актуальны, когда предают Англию. Если предают женщин, то нет. Нет объяснений. Ситуация усложняется тем, что женщины – англичанки по паспорту, но русские по происхождению, мужчины, которым можно доверять, — англичане или американцы с канадцами, а обманщики, которые получают всё – немцы или те, кто работает на немецкую разведку. Ответственность за мужскую философию лежит на последних, хотя используют её все. Такой расклад возникает, если соотнести персонажей с полом. Если же связать их с геополитикой, то англичане при помощи обмана пытаются втянуть американцев в войну против философствующих немцев, используя русских, которые делают грязную работу. Как оказались втянутыми русские – не говорится, хотя догадаться не трудно, ведь это война, на которой все средства хороши. Женщины пытаются отомстить, но месть невозможно, потому что она – предательство. Мир.

[1] Уильям Бойд. Неугомонная: роман. Перевод С.П.Зубкова. Санкт-Петербург: Амфора, тид Амфора. 2009-й год. Страница 79-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 125-я.

[4] Здесь же, страница 154-я.

[5] Здесь же, страница 157-я

[6] Здесь же, страница 181-я.

[7] Здесь же, страница 206-я.

[8] Здесь же, страница 343-я.

[9] Здесь же, страница 196-я.

[10] Здесь же, страница 217-я.

Сжатие и Значение

Пятница, Март 20th, 2015

Jurii Miloslavskii. PriglashennaiaРассказчик окукливается. Трудно сказать, когда этот процесс начинается, но однажды он замечает, что его личное пространство заметно, если не резко, сужается. Поскольку речь идёт о сужении в первую очередь ментального пространства, а не физического, то и замечает он давление того же порядка. Прежде всего, сдвигаются внутрь личные границы, хотя об этом он говорит экивоками, ссылаясь на городских бездомных, парадоксальным образом оказывающихся замкнутыми в пространстве радиусом шага в три-четыре, хотя они как будто избавились от последних им принадлежавших границ — границ своих жилищ — и должны были бы оказаться в пространстве свободном, ничем не ограниченном. Культурные феномены, с которыми, кажется, он раньше спокойно сосуществовал, вдруг начинают его тяготить и список этих феноменов стремительно расширяется: русская авторская песня, американская литература первой половины прошлого века, изменение русского языка как в восточноевропейском его варианте, так и американском, русская фантастическая литература и так далее. В этом сжатом пространстве должно было бы произойти и сжатие представлений рассказчика о самом себе. И они действительно сжимаются: «я уже довольно давно находился в состоянии, при котором нелегко возомнить будто бы творящееся со мной представляет хоть какой-нибудь интерес для другого/других. Распространённое убеждение в значимости собственной личности во мне давным-давно практически отмерло…» [1] Но это самоописание неверно или, точнее, противоречиво, поскольку в рассказчике «всё ещё продолжал упрямиться и своевольничать русский умник, который никак не желал признать, до чего довело его это своеволие», [2] и который, в конце концов, получает достойную оценку со стороны сторонних, пусть заинтересованных лиц, по мнению которых рассказчик «весьма неординарный (нерядовой) человек. Неординарный человек, который и вправду нуждается в кое-какой помощи. И который [этой] помощи заслуживает». [3] Помощь выражалась, видимо, не только в проведении метаморфических работ, но и в поддержании высокой самооценки рассказчика, каковая оценка была нужна для появления нового значения, то есть, возможно, новой бабочки. Рассказчик, может быть, остаётся в неведении относительно связи между сжатием, оценкой и значением, но редактор, который является полноправным персонажем романа и даже использует инициалы автора, подписывая ими комментарии, хорошо с этой связью знаком. Едва обозначив рассказчика русским, он уже нагружает его значениями, которые иной русский не вынесет: «Русский человек не умозрительно, а, почитай, утробно, спокойно и твёрдо знает, да только не обязательно проговаривается, насколько неточны, необязательны, невесть откуда и с какого боку привнесены – все, без изъятия, — частные проявления видимого бытия в их взаимосвязях со временем как составляющим всё того же бытия, — а в особенности те из них, кои ловко скрывают свою отменяемость, т.е. мастерски выдают себя за «так-всегда-было-есть-и-будет».[4] Русский живёт в состоянии сжатия со стороны «частных проявлений видимого бытия», знает себе цену и порождает новое значение.

[1] Юрий Милославский. Приглашённая: роман. Москва: аст: Редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страницы 255-я.

[2] Здесь же, страницы 257-я.

[3] Здесь же, страница 260-я.

[4] Здесь же, страница 352-я и 353-я.

Теперь улетела девушка

Четверг, Март 19th, 2015

Jurii Miloslavskii. PriglashennaiaВремя не существует – не существует и хронотоп. Пространство проявляется не через время, а через другое пространство – надо говорить о пространственно-пространственном сожительстве. Рассказчик переживает взаимное проникновение пространств как ограничение, давление, вторжение в его личное пространство или, точнее, Контроль, если говорить об осмыслении этого переживания: «…в мире на всех уровнях постоянно действует внешняя корректирующая система, расположенная, условно говоря, по периметру всякого мало-мальски значительного явления, на его крайней границе. Изменять и подчинять Силы Природы, в том числе и природы собственной, мы можем исключительно внутри этой границы». [1] Указанное положение не принадлежит рассказчику, но при этом полностью согласуется с его философией и жизненной практикой: «прошлое», — т.е. собирательное название основного набора элементов, из которого только и состоит человек, — подвергается постоянному, весьма интенсивному кислотному воздействию окружающей нас среды «настоящего». Чем это «настоящее» нейтральней по отношению к погружённому в него «прошлому» человеку, тем легче последнему уцелеть. Мне удалось покинуть своё исконное «настоящее», к разъедающему воздействию которого мы в особенности чувствительны. Поэтому разъедание «настоящим» в моём случае было минимальным. Я находился в нейтральной, практически безразличной к моему составу среде. В ней не болело, не страдало, не разрушалось, не погибало (иначе говоря, не изменялось, не разлагалось, т.е. не превращалось в настоящее, а затем в «будущее») ничего, что было бы для меня существенно, ко мне прикосновенно, а значит – могло послужить катализатором реакции с моим участием». [2] Или, другими словами сказать, человек, который покинул настоящее, мёртв. Мёртвый рассказчик – явление не такое уж редкое, но наш рассказчик мёртв, прямо в ходе своего рассказа, то есть как бы жив и как бы мёртв в одном теле. Его состояние, очевидно, близко к состоянию куколки, хотя рассказчик находит новую, техногенную метафору для этого состояния. Внутри куколки происходит развитие и сохраняется память о прошлом. В прошлом рассказчик жил в открытом, лёгком, как ему помнится, пространстве, перелетая с места на место, часто на огромные расстояния, а теперь он заперт, сжат, упакован. Счастьем для него становится способность куколки вызывать к жизни другие куколки. И этим счастьем, пройдя необременительные бюрократические, психологические и медицинские процедуры он и воспользовался. В городе …еве, где-то в Восточной Европе, распалась старая хитиновая оболочка, а в городе Нью-Йорке вылетела сияющая бабочка. В смысле, девушка. Впрочем, рассказчик до конца, видимо, не понимает, с каким природным явлением он имеет дело. Или не желает говорить об этом прямо. Для него в первом случае или для читателя во втором возникает живописный портрет этой бабочки, крытый «ризой». Рисунок на ризе повторяет рисунок картины. Когда, однако, рассказчику дозволяют отделить один из фрагментов панциря, под ним оставалось только нечто «тёмное и неопределённое». [3] Счастливого полёта!

[1] Юрий Милославский. Приглашённая: роман. Москва: аст: Редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страницы 326-я и 327-я.

[2] Здесь же, страницы 323-я и 324-я.

[3] Здесь же, страница 467-я.