Archive for Февраль, 2015

Декодирующая протоплазма

Воскресенье, Февраль 15th, 2015

Aleksandr Nikonov. Anna Karenina, samkaАлександр Никонов, проводя ментальную атаку против одного из персонажей русской литературы, [1] не только разрушает его жизненное пространство и систему ценностей, но невольно показывает читателей, от имени которых и, возможно, ради которых проводится атака. Кажется, раз персонаж подвергается нападению в пространстве русского языка и логики, что читатели тоже принадлежат этому пространству. Но выясняется, что часть русского языка для этих читателей не годится, поскольку они требуют перевода и не с русского на другой язык, а в иной синонимический ряд. Читатели состоят из таких же людей, как прочие, так же употребляют русский язык, но по неизвестной причине используют набор слов, из которого по неизвестной причине исключён ряд слов, не принадлежащий, прежде всего, терминологическому словарю физиологии, биохимии, бионики, а также некоторым другим наукам. Вообразить таких людей можно. И этот усечённый язык тоже. Но необходимо его объяснить. Если читатель не знаком со словами, например, «нога» и «рука», а на замену им использует только словосочетания «нижние конечности» и «верхние конечности», то, возможно, ему незнакомы не слова, а понятия руки и ноги как таковые. И это предположение подтверждается, поскольку читатели книги требуют для себя дальше не буквального перевода, а пространных объяснений. И автор их даёт, помещая в текст как бы энциклопедические статьи, как делается в случае понятия «палец»: «Передние конечности …имели особые чувствительные манипуляторы, которые, однако, были далеки по цепкости и подвижности от щупальцев, например, спрута, поскольку их гибкость ограничивалась трубчатыми костями, находящимися внутри. К счастью, кости имели шарнирные сочленения, что позволяло …сгибать каждый манипулятор, правда, в одной плоскости. Но зато этих манипуляторов было по пять на каждой конечности, что в сочетании с шарнирным сочленением в районе кисти, локтя и плеча делало …конечность чрезвычайно ловким приспособлением для захвата разных предметов и перемещения их с места на место». [2] Отсюда следует, что читатели не знакомы не только с пальцем, ногой и рукой, но и с внутренним скелетом, суставом и, видимо, с человеческим телом. Им известны физические, биохимические, физиологические процессы, а так же раздражители, приносящие «радость, удовольствие». Но при этом они требуют объяснить, что такое слух и ухо, зрение и глаз, пища и рот, дыхание и нос, зубы и еда, горизонтальное и вертикальное положение тела, ходьба и покой, сон и сновидения, волосяной покров и кожа, которая оказывается перфорированной плёнкой. Кожа для понимания читателей важнее всего, поскольку кожа – это граница человека, то, на чём он проявляется, пусть часто как болезнь. Последнее замечание можно опустить, поскольку принадлежит кому-то из поэтов, а наша ментальная атака проводится не со стороны мифопоэтических высот – высшего суда, неземной любви и горних голосов, — а со стороны биологии. Читатели представляют собой аморфную протоплазму, которая, как следует из книги, умеет декодировать, но не умеет читать.

[1] Александр Никонов. Анна Каренина, самка. Москва: аст. 2013-й год.

[2] Здесь же, страница 9-я.

Реальность

Воскресенье, Февраль 15th, 2015

Andrei Bitov. OglashennyeЯ-персонаж не теряет реальности. [1] Нельзя сказать, что «никогда не теряет», но время от времени обнаруживает её, несмотря на давление метафоры и отравляющих веществ. Реальность даёт себя знать как пол, стены и потолок помещений и земля. Александр Никонов, описывая разрушение персонажа, уделяет немало времени остранению таких понятий как «ноги», «ходьба» и «грунт». [2] Последнее менее всего поддаётся приёму и превращается в «поверхность планеты» — не такой уж и чужой. Реальность – это потребность в ориентации, которая последней пропадает из всех потребностей и первой возникает. Я-персонаж начинает с неё: «Мы живём на дне воздушного океана». [3] К ней он обращается в самые тяжёлые минуты опьянения и метафоризации, не только чувствуя физические пол, потолок, стены, но находя «пейзаж нашего знакомства» в общей метафоре: «безумие – это когда уже там, а не здесь». [4] Говорим здесь, а находимся там. Персонаж, однако, знает способ пребывать здесь: «Тихо, на Aleksandr Nikonov. Anna Karenina, samkaцыпочках я вышел из квартиры… Тут только я заметил, что я в носках, но за туфлями решительно не вернулся, а направился в сторону предполагаемой трассы ловить машину и ехать туда, где меня ждало своё объяснение». [5] Помнить о земле, чувствовать её. Я-персонаж – почвенник: песок Куршской косы, тропинки и тротуары старинного русского города, камни, болота и пляжи Абхазии – он не даёт себе забыть, где находится. В абхазском богатом доме, на втором этаже, предназначенном для торжественных случаев и в том числе для приёма гостей: я-персонаж – гость, удивляясь убранству второго этажа, помнит, что «жизнь и работа кипят на первом этаже, на уровне грешной земли ради построения этого домашнего рая на этаже втором, где при жизни никто не то что недостоин, но не успевает пожить. Много дела внизу – на второй этаж бегать». [6] Но коснулся реальности и улетел в следующий слой метафор, даром ли хозяева щедры на угощенье: «…вспомнил я вдруг небесную северную деревеньку …где всё это когда-то было: и колодец, и колонка, и неистоптанный лужок, и разные крылечки, и наличники. Возвышалась деревенька как храм на пригорке, и когда ты взбирался туда, то и оказывался в храме, из которого можно было помолиться на весь Божий мир, который тут же к тебе подступал, тут же тебя окружал нетесным, но близким кольцом, тот мир, которого тебе вполне хватало, и лес, обнимавший поле, вставал монастырской стеною, и на одной возвышающейся над ним сосне можно было различить явственный крест…» [7] Ищи реальность. Я-персонаж находит способ встать из-за абхазского стола. Истина – в движении.

[1] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4

[2] Александр Никонов. Анна Каренина, самка. Москва: аст. 2013-й год.

[3] Андрей Битов, страница 11-я.

[4]  Здесь же, страница 99-я.

[5] Здесь же, страница 117-я.

[6] Здесь же, страница 156-я.

[7] Здесь же, страница 160-я.

Антисистема

Пятница, Февраль 13th, 2015

Magnus Florin. SadЧеловек организует пространство внутри себя и вокруг. Карл Линней [1] действует последовательно, как будто ему заранее ведом общий очерк Системы. Я-персонаж [2] находится в свободном поиске, радуясь то одному, то другому пространству, которые он по праву открывателя себе присваивает. Первенство здесь желательно, но не так уж важно. Пространства продолжают тело, куда бы они ни распространялись – внутрь или вовне, — во всяком случае, в отношении единства,  но однажды Карл Линней и я-персонаж находят в системе раздвоение: Карл Линней помимо себя — Творца, я-персонаж – Автора. Нельзя сказать, что они не знали об их существовании, но теперь их присутствие они начинают понимать как помеху или как обузу. Система перестаёт быть органической, единой, телесной. В ней появляются разрывы. Враждебный наблюдатель понимает их как возможность для внесения в неё изменений, вплоть, в идеале, до полного её подчинения через изгнание не только я-персонажа, но и Автора, и Творца, и замены их неким управляемым со стороны образованием. И Карл Линней и я-персонаж переживают давление со стороны, но понимают Andrei Bitov. Oglashennyeего как естественный процесс, жизнь. Беспечные персонажи. Но, например, Александр Никонов [3] описывает это давление как технологию. Для примерной атаки, правда, им выбирается ослабленный уже персонаж, находящийся в состоянии постоянного химического отравления, но, видимо, только для того, чтобы придать сюжету большую динамику. Внутренняя среда персонажа зыбкая. Внешняя среда делается зыбкой через остранение. Привычные понятия, к каким обращается персонаж в общении, да хотя бы стол, стул или кровать, подаются ему как нечто невиданное, требующее долгих и утомительных объяснений. Представления, связанные с внутренними переживаниями, остраняются через помещение их в контекст биологических, прежде всего, наук, а точнее в некий непривычный, неприемлемый и часто непонятный ряд синонимов: не женщина, а самка, не мужчина, а самец, не ребёнок, а детёныш, не желание, а гормональный процесс, не рука, а бионический манипулятор, не страна, а ареал, Aleksandr Nikonov. Anna Karenina, samkaне народ, а стадо. Наряду с химическим персонаж получает информационное отравление: важные эмоциональные связи не кажутся ему значимыми, пустяки занимают систему. Слабые возражения, к которым он ещё прибегает, отметаются при помощи приёма «норма – сбой»: то, что работает против персонажа – норма, то, что за – сбой. Система, которой персонаж ещё недавно так дорожил и которую он сам же и создавал — жизненное пространство во всём многообразии проявлений, теряет для него ценность и он покидает её. Понятие ценности тоже разрушается. Атака оказывается настолько удачной, что систему покидает не только персонаж, против которого атака проводилась непосредственно, но и персонажи ближней его периферии. Их место заступает человек, который эту систему, как намекает автор, прикончит.

[1] Магнус Флорин. Сад: роман. Перевод с шведского Нины Фёдоровой. Издательство Ивана Лимбаха. Санкт-Петербург. 2005-й год.

[2] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4

[3] Александр Никонов. Анна Каренина, самка. Москва: аст. 2013-й год.

Далее без автора

Среда, Февраль 11th, 2015

Andrei Bitov. OglashennyeОстрова, которые в строгом смысле не являются островами, но при этом обладают свойствами территорий, омываемых со всех сторон чужеродной им средой, а так же точки перехода из одной среды в другую, – эти явления наблюдает не только я-персонаж, [1] но независимые от него исследователи тоже, например Фредрик Шёберг. [2] Ни острова, ни точки перехода не принадлежат миру поэзии, но находятся в природном контексте. Неспроста я-персонаж  беседует только с орнитологами, художниками-реставраторами и приматологами. Сообщение я-персонажа о существе, занимающем вместе с ним одно человеческое тело, он-персонаже, авторе, иногда составляющем с я-персонажем мы-персонаж, но обычно всё-таки пребывающем в третьем лице, тоже должно найти себе подтверждение и природный контекст. Я-персонаж говорит: «Я достаточно томил и мучил его, давая лишь немного есть и долго спать, раз в день выгуливая к морю и купая; не позволял ему ни капли алкоголя, ни даже помыслить о прекрасной половине…» [3] Всё ради того, чтобы написать предыдущую главу книги. Зависимость относительная, поскольку он-персонаж обладает свободной Fredrik Shenberg. Lovushka Malezaволей: «…он стряхнул цыплёнка с ноги и, прежде чем я успел о чём-либо таком подумать, уже достал ни разу ещё не ношенные мною белые джинсы и впрыгнул в них так стремительно и дерзко», что я-персонаж не успел ничего сказать. [4] История близнецов как будто должна прояснить отношения я-персонажа с он-персонажем, но только запутывает их: старший близнец сидит в тюрьме, а младший иногда занимает его место; старший совершает преступление и снова садится в тюрьму; у старшего надёжное алиби, но у младшего-то его нет. Младший, хоть и не разбойник, но должен сидеть в тюрьме. Смысл у подмены есть только в том случае, если о младшем никто не знает, но о нём знают. Допустим, что человеческое тело – тюрьма. Я-персонаж и автор с этой точки зрения — близнецы. Но как бы они ни менялись местами, они нам уже известны и известно, кто из них заводила. Значительно более точно ситуацию описывает Магнус Флорин на примере Карла Линнея. [5] Пусть здесь придётся допустить, что тело человека – это система, которую он сам же строит, подражая Творению, или точнее, они строят, поскольку и в случае Карла Линнея изначально строителей было Magnus Florin. Sadдвое, но один из них погиб. Может показаться, что для своей системы Карл Линней автор, но нет, автор для неё – Творец, а Карл Линней — я-персонаж, который, как можно думать, начал думать об изгнании из неё Творца.

[1] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4 Страница 123-я.

[2] Фредрик Шёберг. Ловушка Малёза, или О счастье жить в плену необычной страсти, мухах и причудах судьбы. Перевод со шведского А. Савицкой. Москва. Астрель. Corpus. 2012-й год.

[3] Андрей Битов, страница 123-я.

[4] Здесь же.

[5] Магнус Флорин. Сад: роман. Перевод с шведского Нины Фёдоровой. Издательство Ивана Лимбаха. Санкт-Петербург. 2005-й год.

Пень-точка переход

Понедельник, Февраль 9th, 2015

Andrei Bitov. OglashennyeЯ-персонаж, нашедший точку перехода в старинном русском городе, [1] не говорит, что эта точка единственная, но так же не утверждает подобно некоторым мыслителям своего времени, а точку он обнаружил не позднее 23 августа 1983-года и не раньше 21 августа 1968-го года, что «мыслить можно начинать в любой точке». Во всяком случае на Куршской косе он находит что-то похожее. Первое читательское впечатление – точка единственная! Потом, правда, по здравому размышлению это впечатление уступает место предположению, что точек перехода много, поскольку, хотя бы, другие тоже мыслят. Представление о многих точках перехода могло бы указать на близость шведского и русского сознаний, если бы подтвердилось. Фредрик Шёберг споря с некой ограничивающей силой, сводящей число точек перехода к минимуму и стремящейся управлять ими, находит их в количестве достаточном, чтобы обнадёжить любого человека, пытающегося выйти за пределы ограничений. Речь в данном случае идёт о связи природы и культуры, но эту связь вполне возможно понимать и как связь культур. «…кто-то задумал раздобыть массу редких видов – Fredrik Shenberg. Lovushka Malezaлишайников, грибов, насекомых, их личинок, всех скопом, — чтобы использовать их в качестве козыря в очередной войне между бюрократами. Короче говоря, запросили денег, если я правильно помню, на покупку нескольких заповедников». [2] Организаторы акции при этом верили, что «правильная природа непременно должна быть нетронутой или, на худой конец, выглядеть как в сказках Астрид Линдгрен». [4] Здесь Фредрик Шёберг расходится с оппонентами в основных понятиях: он говорит о точке перехода, которая, по его мнению, исключительно разнообразна в отношении видов; они говорят о правильной природе, в которой, однако, такого разнообразия может не быть. Понятно, что результаты, определённые этими расхождениями, тоже будут расходиться: «…пока все остальные, высунув язык, носились по сугубо диким местам с сачками наперевес, он взвалил на плечо стремянку и отправился к месту вырубки, где, как он знал, торчал одинокий восьмиметровый осиновый пень. Его-то мой приятель и обследовал». [5] Поражают не только размеры шведских пней, но и результаты обследования: на этом пне удалось найти «почти столько отнесённых к вымирающим древесным видам насекомых, сколько конкурирующая команда общими усилиями обнаружила на сотне квадратных километров». [6] С точки зрения обилия видов, пень надо взять под охрану, но он, к сожалению, находится в зоне контакта культуры и природы, и не может быть отнесён к какой-либо из этих двух сторон. Природа думает о своих, культура защищает своих. И только люди подобные я-персонажу или Фредрику Шёбергу думают о связях.

[1] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4

[2] Фредрик Шёберг. Ловушка Малёза, или О счастье жить в плену необычной страсти, мухах и причудах судьбы. Перевод со шведского А. Савицкой. Москва. Астрель. Corpus. 2012-й год.

[3] Фредрик Шёберг, страницы 183-я и 184-я.

[4] Здесь же, страница 184-я.

[5] Здесь же, страницы 184-я и 185-я.

[6] Здесь же.

Магические круги

Воскресенье, Февраль 8th, 2015

Fredrik Shenberg. Lovushka MalezaМетафора, которую развивает Фредрик Шёберг, [1] самая поэтичная из всех своих энтомологических родственниц. С мухами-журчалками связываются представления о проникновении через замкнутые пространства, о способности перенимать более высокую культуру, например, ос и шмелей, то есть, кроме прочего, мимикрировать, рядиться в одежды чужой культуры, а также о благотворной способности населять пограничные области запущенных садов и обочин дорог. Метафора развивается, впрочем, на фоне энтомологического инвентаря. Но, несмотря на него, мухи-журчалки уже здесь. На Куршской косе я-персонаж [2] видит, как устроена оборона: закрытая страна, закрытая пограничная и заповедная зона и сознание, поддерживающее закрытость верхних уровней. В неназванном русском городе он так же находит глубокую оборону, но между дикостью и культурой, а не равными ландшафтами, считая от передовых отрядов трав, сопутствующих человеку, до кремля и в нём храма, от которого он вдруг получает ключ, что, возможно, развивает тему бреши, которую я-персонаж нашёл в обороне. На фоне ключа, помутнённого химическими веществами сознания и Andrei Bitov. Oglashennyeзакрытого города разыгрывается драма проникновения и предательства. Проникновение составляет первую часть её от момента, когда я-персонаж обнаруживает точку перехода из дикой природы в культуру, а предательство — вторую часть, которую запускает бегство собеседника от наряда патрульно-постовой службы. Брошенный я-персонаж проводит ночь в отделении. Ключ он оставляет в милиции: это ослабляет тему предательства, но зато освобождает его от более серьёзной ответственности. Хор возникающей реальности время от времени напоминает я-персонажу об ином смысле происходящего. Декорации Н.В. Гоголя, Франца Кафки и Вен. Ерофеева. Во всех своих частях драма перекликается с книгой Фредрика Шёберга. В роли мух-журчалок выступают, правда, художественные гении, у которых «общая с космосом природа». [3]. Мир многослоен, но человеку в нём отпущен только один диапазон, который «не толще живописного слоя» и этот диапазон есть именно живописный слой. [4] Никакой необходимости проникать в другие слои нет, есть задача жить. Гении, однако, идут поперёк слоёв: «холст, основа, а за ним – пропасть, дыра, рваные края, а там – пыль, темнота, стена с гвоздём и верёвкой…» [5] Вторая часть призвана убедить я-персонажа в том, что он предаст, раз, как ясно из рассказанных историй, все предают. Он не предаёт. За ключом он тоже не возвращается, не оставляя себе шанса. Я-персонаж об этом говорит без тени самодовольства: «меня приглашали …звали к себе …я старался, я подходил, я нравился… Когда это кончалось? В какую черту я упирался, каждый раз её не перейдя? Кто очертил меня этим магическим кругом?» [6] Цитадели, травы.

[1] Фредрик Шёберг. Ловушка Малёза, или О счастье жить в плену необычной страсти, мухах и причудах судьбы. Перевод со шведского А. Савицкой. Москва. Астрель. Corpus. 2012-й год.

[2] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4

[3] Андрей Битов, страница 95-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 96-я.

[6] Здесь же, страницы 118-я и 119-я.

Предваряющий ответ

Суббота, Февраль 7th, 2015

Fredrik Shenberg. Lovushka MalezaФредрик Шёберг, призывающий на остров мух-журчалок [1] и я-персонаж Андрея Битова, устанавливающий трансграничные связи при помощи пейзажа и артефактов заморской культуры, найденных в полосе прибоя, понимают, что контакты могут возникать самые неожиданные, но рассчитывают на свою принадлежность к мощной культуре. [2] Список бойцов прилагается. Фредрик Шёберг полемизирует с некой безымянной силой, обладающей таким запасом прочности, что могла бы дать и послабление. За нами Карл Линней, Петер Арктеди и Рене Малёз. Пусть прилетаю все, кто хочет, говорит Фредрик Шёберг. Если что, ловушки расставлены, хлороформ приготовлен, иглы наточены. Я-персонаж более осторожен: место перехода из дикой природы в культуру, которое он высмотрел, строго ограничено, как со стороны ландшафта, так и со стороны пейзажа. Рамки, границы, точки перехода, диапазон восприятия, шаг влево, шаг вправо. Хантер Томпсон отвечает на вопрос, который я-персонаж однажды задаёт: можно ли считать туризм сублимированной формой агрессии? То есть могут быть такие формы агрессии, которые не связаны с расхожими Andrei Bitov. Oglashennyeпредставлениями о ней: танки, самолёты… Ничего, что ответ получен на десять лет раньше, чем прозвучал вопрос. [3] 1959-й год — ответ. 1968-й год – вопрос. Некий человек, считающий делом своей жизни борьбу с коммунизмом, отправляется в Пуэрто-Рико, чтобы основать там англоязычную газету. Она должна составить конкуренцию местной испаноязычной прессе. Отовсюду на его зов слетаются журналисты, в том числе рассказчик. Хантер Томпсон не говорит, но не все эти журналисты были журналистами, то есть именно газету делали один-два человека, остальные занимались кто чем — мы не знаем чем. У Хантера Томпсона для таких случаев есть универсальное объяснение: пьянь, бродяги, отбросы общества. Общество журналистов, кроме того, замкнутое. С островитянами в обычном смысле они не общаются, если не считать местным населением тех, кто приехал на полгода раньше их. С местным населением они находятся в состоянии конфликта, который для рассказчика начинается ещё по пути на остров в самолёте и продолжается до конца романа. Объяснение всё то же: персонажи пьют, вот и попадают в неприятные ситуации. Размер «большого глотка», которым Hunter Thompson. Romovyi dnevnikони сопровождают свои приключения, однако, не известен. Содержание алкоголя в крови никто не измеряет. В отличие, например, от я-персонажа Андрея Битова, который образец точности, хотя бывает не всегда «уверен в последних пятидесяти граммах: 0,75 или 0,8 был «Кавказ»? [4] В конце концов, персонажи Хантера Томпсона несут ощутимые людские и финансовые потери и отступают. Газета закрывается. Агрессия или не агрессия? Закончилась или продолжится? Кто победил? Я-персонаж был бы доволен таким ответом.

[1] Фредрик Шёберг. Ловушка Малёза, или О счастье жить в плену необычной страсти, мухах и причудах судьбы. Перевод со шведского А. Савицкой. Москва. Астрель. Corpus. 2012-й год. Страница 116-я.

[2] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4 Страница 68-я.

[3] Хантер Томпсон. Ромовый дневник: роман. Перевод М.К. Кондратьева. Амфора. Санкт-Петербург. 2002-й год.

[4] Андрей Битов, страница 87-я.

Взаимный переход

Четверг, Февраль 5th, 2015

Andrei Bitov. OglashennyeФредрик Шёберг согласуется с русским гением – и тому и другому требуется остров. Но если требование первого удовлетворяются физически существующими островами, то второму приходится воображать их из того, что только напоминает остров. Оказавшись на родине, в неназванном старинном русском городе, я-персонаж устремляется по своему инстинкту к границам и, конечно же, находит их: «…незаметный переход из жизнеутверждающей некрасоты стройки в запустение и одичание! Бурьян. …Репей, лопух, одуванчик…» [1] На границе неспокойно: «…замечательно борется природа с культурным слоем! Эти мусорные цветы и травки, как пехота, отвоёвывают ей землю, чтобы восстановить свою культуру. Дикая природа не будет такой запущенной. Запущена она лишь там, где что-то раньше было, пусть даже прекрасный парк». [2] Упомянутые растения – синантропы, спутники человека. Нельзя сказать наверняка, находятся ли они в первых рядах наступающей дикой природы или наоборот, сдерживают её натиск. Но в любом случае, это граница «…дикой природы – с одичавшей культурой, одичавшей культуры – с культурным Fredrik Shenberg. Lovushka Malezaпространством, культурного пространства – с разрушением, разрухи – с одичанием, одичания – с дикостью… Всё тут было во взаимном переходе, во взаимном обрыве…» [3] Тем не менее, это именно пограничное состояние, а природа и культура сами по себе предельно чисты. То, что Андрею Битову видится как борьба, Фредрик Шёберг понимает как наилучшую среду для развития видов: «Меня тянет к садам и лугам, вернее к тому, что от них осталось. Для меня они более дикие и богатые, чем безлюдная природа, более интересные, — именно такими являются пастбища, аллеи, кладбища, обочины дорог, а в лесу – неприступные ряды линий электропередачи. Там есть мухи! Первозданная природа, разумеется, обладает своими достоинствами, но она редко может сравниться с землями, где прошёлся человек». [4] Прошёлся, но ушёл: «Теперь, когда крестьян на острове не осталось, на нём существует богатейшая фауна». [5] Фредрик Шёберг воспринимает разнообразие с радостью, я-персонаж, скорее, с грустью, что выдаёт в нём ревнителя чистоты. Но важно ещё одно, может быть, самое важное соответствие между мыслями шведского писателя-энтомолога и русского чистого писателя – они находят возможным переход из замкнутого пространства наружу и обратно внутрь. Фредрик Шёберг прямо выступает «…за отсутствие всяких правил переходного периода»; [6] Андрей Битов обнаруживает знаменитую «точку», из которой только можно увидеть прекрасный пейзаж: «Шаг влево – и стадо подъёмных кранов расклёвывает пространство на горизонте; шаг вправо – и вы летите под кручу…». [7] Пейзаж как тропа связывает природу и культуру, остров и море… Переходи здесь.

[1] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4 Страница 68-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 69-я.

[4] Фредрик Шёберг. Ловушка Малёза, или О счастье жить в плену необычной страсти, мухах и причудах судьбы. Перевод со шведского А. Савицкой. Москва. Астрель. Corpus. 2012-й год. Страница 116-я.

[5] Здесь же, страница 118-я.

Обратная сторона Балтийского моря

Среда, Февраль 4th, 2015

Fredrik Shenberg. Lovushka MalezaИзвлечение Куршской косы из окружающих пространств [1] кажется задачей возможной, но перекличка, возникающая между книгами Андрея Битова и Фредрика Шёберга, [2] показывает насколько близки между собой ландшафты на этой и на той стороне Балтийского моря. Извлекать Косу придётся вместе с Балтикой. Море, подъём дна, биологические исследования, здесь орнитология, там энтомология, русские думают о шведах, а шведы о русских и, наконец, острова включают в себя ловушки. Сами по себе острова ловушками не являются. На косе расположено гигантское сооружение для ловли птиц, а на острове —  супер-ловушка Малёза для ловли мух-журчалок. Люди и там и там заняты примерно одним делом. Мыслимый остров Андрея Битова представляется территорией более замкнутой, чем остров Фредрика Шёберга, ведь это пограничная и заповедная зона, находящаяся, а речь идёт примерно о семидесятых годах, внутри закрытой страны. Кроме того, я-персонаж пытается закрыть её эмоционально и логически. Закрыть – закрыть – закрыть. Фредерик Шёберг по схожему случаю вспоминает новеллу Д.Г.Лоуренса, в которой персонаж, взявший однажды Andrei Bitov. Oglashennyeзакрываться, оказывается на одном острове, потом на другом, потом на третьем и один. Кажется, что Фредрик Шёберг находится совсем в другой ситуации. На его остров свободно приезжают люди, правительство, заинтересованное в развитии малонаселённых территорий, готово поддержать любое начинание, которое приведёт к подъёму островной промышленности. Промышленность не развивается. Многие начинания вызывают у Фредрика Шёберга улыбку, а основным населением острова остаются дачники. Он тоже дачник, между прочим, у него есть квартира в столице. Остров Фредрика Шёберга – открытая система. Но если это так, тогда становится не понятно, с кем он ведёт полемику об открытии острова. Примерно полтора века назад на острове стало модным выращивание нарциссов. Вместе с нарциссами, однако, появилась и средиземноморская нарциссовая муха, которая укоренилась на Балтике. Человеку она не досаждает, но тем не менее её не приглашали. «…теперь они чувствуют себя как дома и здесь. Пусть они когда-то и прибыли с юга как иностранцы, теперь они обладают таким же правом проживания, как и все остальные. Такова моя политическая позиция. Довольно безопасная, надо сказать, но это связано с тем, что политика в области мух никогда не выходит на передний план политических баталий. Не знаю почему …мухи никого не волнуют. …Но всё же это политика. И в отношении мух я либерал и ратую за отсутствие всяких правил переходного периода для включения их в нашу фауну. Пусть себе прилетают. С местом у нас хорошо». [3] Я-персонаж, бредущий по берегу моря с пустым ящиком из-под шведского пива, говорит о желательности открытия. Приходите с пивом.

[1] Фредрик Шёберг. Ловушка Малёза, или О счастье жить в плену необычной страсти, мухах и причудах судьбы. Перевод со шведского А. Савицкой. Москва. Астрель. Corpus. 2012-й год.

[2] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4

[3] Фредрик Шёберг, страницы 115-я и 116-я.

Остров сейчас

Понедельник, Февраль 2nd, 2015

Hunter Thompson. Romovyi dnevnikИз всех персонажей романа, [1] — а это ещё один островной роман, его действие происходит в Пуэрто-Рико, — только тот, что был отрекомендован шведом, остаётся на острове надолго и отчасти вопреки своей воле, пока остальные поспешно разлетаются. Случай этот вряд ли подтверждает размышления Фредрика Шёберга, [2] но, по крайней мере, указывает на особые отношения шведов с ограниченными пространствами. Персонаж получает при этом самые нелестные характеристики от других персонажей, вызванные, может быть, его отношением к островам вообще, а не частным поведением, поскольку оно ничем особенным не отличается. Ограничения, накладываемые островом на его жителей, персонажей не касаются. Они свободно прибывают на него и свободно, хотя здесь возникает интрига – самолёт или паром – покидают его. А раз ограничения не действуют на них, то не возникает и перспектива. Они улетают, но, как они сами видят, ничто хорошее их не ждёт, куда бы они ни отправились. Единственным препятствием они считают время, от которого хотели бы избавиться на островах, где оно течёт вроде бы медленнее, да так, что его приходится подгонять, но, тем не менее, это всё-таки время — «тихое, смертоносное тиканье тысяч голодных часов, одинокий звук времени, что течёт всю долгую Fredrik Shenberg. Lovushka Malezaкарибскую ночь». [3] Персонажи обнаруживают, что, несмотря на замедленность островной жизни, им исполнилось по тридцать лет, а протагонисту так все тридцать два, и дальше жизнь пойдёт только по ухабам. Солнце Пуэрто-Рико «выжигало все иллюзии». [4] Но время не только идёт для всех одинаково, но и очевидно приводит всех к одним и тем же представлениям и переживаниям. Время – это абсолютная справедливость. Равенство. Братство. Отчасти, может быть, потому, что его нет. Даже солнце не светит для всех одинаково. А пространство у всех своё. Кроме того, пространство можно обработать или расширить, даже создать, как это делают шведские натуралисты, а время – нет. Карл Линней, создавший остров Системы, выслушивает не возражение, но дополнение к ней: «Существует тогда, и сейчас, и потом, — говорит часовщик. – Но всё происходит разом». [5] А поскольку всё сущее есть проблема величины и пропорции, то временем как не имеющим размерности, можно пренебречь. Для Карла Линнея, тем не менее, это неразрешимая задача, поскольку мир был сотворён, а значит, у мира есть срок. Его садовник подсказывает ему: «С какой стати ты Magnus Florin. Sadдумаешь, что мир был сотворён? Он ведь существовал изначально». [6] А значит, время ему не нужно. Ложная проблема.

[1] Хантер Томпсон. Ромовый дневник: роман. Перевод М.К.Кондратьева. Санкт-Петербург. Амфора. 2002-й год.

[2] Фредрик Шёберг. Ловушка Малёза, или О счастье жить в плену необычной страсти, мухах и причудах судьбы. Перевод со шведского А. Савицкой. Москва. Астрель. Corpus. 2012-й год.

[3] Хантер Томпсон, страница 285-я.

[4] Здесь же, страница 269-я.

[5] Магнус Флорин. Сад: роман. Перевод со шведского Нины Фёдоровой. Издательство Ивана Лимбаха. Санкт-Петербург. 2005-й год. Страница 121-я.

[6] Здесь же, страница 83-я.