Archive for Февраль, 2015

Неизбежность

Четверг, Февраль 26th, 2015

Bahyt Kenzheev. Obrezanie pasynkovСхождение пространства, тела, сознания, взятых в связи с метаморфизацией, а так же раздвоение личности, [1] которое, в общем, есть момент трансформации, но из-за остроты переживаний им вызываемых, должно быть поставлено особо. Начальное пространство – спичечный коробок, — ограниченное как будто физическими границами, которые должны считаться границами культурными в силу того, хотя бы, что прямые углы в природе не встречаются. Характер границ не меняется, но увеличивается объём: аквариум, гроб, холодильник, комната и «почтовый ящик», особый — не для писем, а для работы. Появляются пространства полуоткрытые – двор, проулок, улица, но ведут они из одних закрытых пространств в другие закрытые: из квартиры в школу, в кинотеатр, в универмаг, а так же в университет, который в свою очередь состоит из отдельных корпусов, называемых «зонами». Универсум в закрытом пространстве. Когда объём культурного пространства перерастает возможности персонажа, оно начинает дробиться. Возникает модель раздробленного пространства в виде комода, изготовленного из двенадцати спичечных коробков, каждый из которых содержал какую-нибудь вещицу, затем в одном из корпусов университета находится уникальное по свои характеристикам пространство, которое персонаж относит к «пресловутой privacy», то есть, согласно книге, пространству одиночества. [2] Причины, ведущие к расширению пространства, а затем к его дроблению, не объясняются. Возможно, пространство дышит, но речи об этом нет. Каждый вид пространства обязательно связан с метаморфозой, а спичечный коробок прямо с преображением бабочки: «Всего интереснее были полосатые гусеницы, которые от отчаяния начинали оплетать себя густой паутиной, быстро ссыхавшейся до коричневого панциря. Коробок с образовавшейся куколкой следовало приоткрыть, чтобы возникающая из неё бабочка не поломала крылья и могла спокойно улететь восвояси, навстречу непривычной воздушной жизни». [3] Связь пространства с частной метаморфозой, правда, не всегда легко обнаружить, но общая метаморфоза присутствует во всём. Персонаж, переживающий пространства, разделён – он, во-первых, мальчик, а во-вторых, взрослый мужчина: мальчик пространства переживает непосредственно, а взрослый как будто только переживает его переживание, хотя постепенно их переживания смешиваются. Мальчик, для которого спичечный коробок недавно был пространством более чем значительным, идёт в кинотеатр, а взрослый замечает: «приземистое здание»; [4] мальчик гостит у соседей, а взрослый сочувствует: «пенальчик площадью, вероятно, не более десятка квадратных метров». [5] Мальчика можно обнаружить в рассуждениях взрослого, которые стремятся не к тому, чтобы выяснить истину, а победить в споре, даже незначительном: «один, реже два сборничка бесспорных лирических текстов остаётся даже от самых выдающихся» поэтов. [6] А Пушкин? «Если, однако,произвести нехитрую операцию вычитания, изъяв из того же Пушкина поэмы, сказки, прозу, письма, исторические сочинения, драматургию, то останется неизбежный сравнительно тощий томик». [7] Персонаж рождён, чтобы увидеть берег моря. Или край степи.

[1] Бахыт Кенжеев. Обрезание пасынков: вольный роман. Москва: аст. Астрель. 2010-й год.

[2] Здесь же, страница 30-я.

[3] Здесь же, страница 9-я.

[4] Здесь же, страница 46-я.

[5] Здесь же, страница 51-я.

[6] Здесь же, страница 19-я.

[7] Здесь же, страница 20-я.

Метаморфическая цивилизация

Четверг, Февраль 26th, 2015

Andrei Bitov. OglashennyeМир Андрея Битова так велик, что читателю, спросившему, например, не нашлось ли в нём места для упоминания «Метаморфоз» Публия Овидия Назона, лучше не думая ответить «нашлось», чем «нет». Так вернее. К тому же, все книги, которые этот мир притянул к себе во время чтения, говорят в первую очередь о трансформациях тела и личности. В некоторых из них Овидия называют прямо, в других на него намекают, но прозрачно, в третьих используют восточный вариант «Метаморфоз» — «Бардо Тёдол». Овидию сопутствуют различные трансформации персонажей или моменты этих трансформаций: современные герои наследуют свойства исторических личностей и друг друга; ребёнок превращается во взрослую мужскую особь, а та в женщину; один персонаж итальянской литературы превращается в персонажа русской литературы, потом в третьего русской, потом ещё в один русской, то есть, наконец, в самого себя; человек обращается в биохимический процесс, а там и в механизм; мухи мимикрируют под ос и шмелей до степени неразличения их случайными наблюдателями; люди перестают казаться теми, кем они являются на самом деле, но кажутся теми, кем не являются; обезьяна под руководством человека эволюционирует в человека, хотя трансформироваться до конца ей не дали. Раздвоение в этих условиях есть только момент метаморфозы, а не что-то абсолютное: тело или личность распадаются, в них попадает нечто — застревает песчинка в теле моллюска, — потом собираются, но в уже новые тела и личности, чреватые жемчужиной. Волшебный процесс трансформации технологически редуцируется – об этом, видимо, книга Андрея Битова, — и эта редукция в общих чертах ясна. Метаморфозе сопутствует изменение пространства, поскольку пространство порождается телом и личностью и полностью им соответствует. Новый персонаж – новое пространство. За появлением Автора или, как его называет автор, Автор-хана, следуют изменения пространства и не всегда приятные. Публий Овидий Назон должен быть и здесь. Понятно, что берег Чёрного моря отсылает к Овидию, а действие последней части книги разворачивается как раз на черноморском берегу, пусть и в противоположной стороне от места ссылки поэта. Язон (упоминается) – Назон (предполагается), Юлия Первоклассница (упоминается) – Юлия Старшая (предполагается). Животные появляются на страницах книги в последовательности «так называемого Восточного (китайского) гороскопа!  …Не может быть, чтобы автор построил её по столь изысканному принципу! Однако это именно так!» [1] Несмотря на иронию астрологического комментария и его многочисленные натяжки, ясно, что символика восточного календаря не локализующая, а метаморфическая. Восточный календарь – это китайские метаморфозы. Обнажается основание пафоса, с которым автор «провозглашает «начало Эсхатологической цивилизации, осознавшей угрозу конца как своё начало, кладущей своё отчаяние в фундамент надежды, а крушение надежд – в основание веры». [2] Другими словами, эсхатологической цивилизации быть не может, но только цивилизация метаморфическая. Для полноты картины остаётся только узнать имя китайского Публия Овидия Назона.

[1] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4 Страница 297-я.

[2] Здесь же, страница 301-я.

Ищи язык

Среда, Февраль 25th, 2015

Gaito Gazdanov. Prizrak Aleksandra WolfaРаздвоенный персонаж нуждается в раздвоенном языке. Если, например, рассказчик «…страдал всю свою жизнь от непреодолимого и чрезвычайно упорного раздвоения, с которым тщетно пытался бороться и которое отравило лучшие часы моего существования», [1] то и говорит он на двух языках: во-первых, на русском и французском; во-вторых, русский и французский в свою очередь словно отдельные персонажи раздваиваются на язык света и язык улицы. Пусть раздвоение персонажа имело «совершенно невинный характер» и проявлялось в том, что его «привлекали две противоположные вещи: с одной стороны, история искусства и культуры, чтение, которому я уделял очень много времени, и склонность к отвлечённым проблемам; с другой стороны – столь же неумеренная любовь к спорту и всему, что касалось чисто физической, мускульно-животной силы». [2] К спорту следует отнести его склонность к уличным дракам, но, тем не менее, язык раздвоился. Расчетверился! Правило соответствия языку касается всех персонажей: например, некий инспектор полиции, персонаж романа, «обладал удивительным даром перевоплощения – или, вернее, был жертвой своеобразного раздвоения личности. Когда он вёл свою профессиональную работу и допрашивал, например, очередного клиента, его шляпа всегда была сдвинута на затылок, папироса была в углу рта и он говорил отрывисто, односложно и почти исключительно на арго. Но как только он обращался к следователю или журналисту, он мгновенно менялся и превращался в человека с явно светскими претензиями: — Если вы соблаговолите дать себе труд предварительно, так сказать, проанализировать некоторые из тех данных…» [3] В любимой главного героя так же «был несомненный разлад между тем, как существовало её тело, и тем, как, вслед за этим упругим существованием, медленно и отставая, шла её душевная жизнь». [4] Правда, о языке её можно только догадываться, хотя и несложно это сделать, ведь «жизнь с ней заключала в себе два резко различных романа: чувственное сближение, в котором всё было вообще естественно, и душевная близость, бесконечно более трудная, более медленная и которой могло совсем не быть», [5] но никаких противоречивых образцов её речи не представлено. Раздвоение проявляется в языке – это главное. Причины его, однако, не столь естественно непреложны — отрыв от родины, гражданская война и какое-нибудь частное, личное потрясение – их можно избежать. Но это значит, что разрыв языка можно вызвать искусственным путём и даже без привлечения истории, а только разрывая персонажей в лабораторных условиях. Разорванные персонажи, однако, стремятся к единству, во всяком случае, надеются, что «двойственность» может быть «мнимой», а всё, что в ней «казалось противоречивым» — только «различными элементами …душевной гармонии». [6] Некоторые единство обретают, пусть слишком большой ценой. Но если язык един, то двойственность – игра, или, может быть, неловкие попались персонажам экспериментаторы.

[1] Гайто Газданов. Призрак Александра Вольфа. Санкт-Петербург: Азбука-классика. 2004-й год. Страница 59-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 188-я.

[4] Здесь же, страница 114-я.

[5] Здесь же, страница 117-я.

[6] Здесь же, страница 59-я.

Прилетайте, птицы!

Понедельник, Февраль 23rd, 2015

Andrei Bitov. OglashennyeДиапазон, в котором персонажи согласно их собственным представлениям существуют, в первую очередь говорит как будто об ограниченности, а там и узости этого существования, на деле необыкновенно широк. Язык персонажей указывает на его широту. В нём соединились словари метафизики, науки, обиходной речи, фрагменты других языков и даже брани, которые, впрочем, перестают быть самостоятельными в нём, но подчиняются общему единству, да так, что ни метафизика, ни брань не кажутся чужеродными ни ему, ни друг другу. Есть, конечно, словари, которые этот язык не принял: в первую очередь, словарь официальный, от которого деться некуда, но проникает он в речь персонажей не по их воле, а по жизненной необходимости, а во вторую, словарь церковный: в случае необходимости я-персонаж может переписать образец этого словаря из книги, [1] но никогда не говорит на нём: намёки на него, иносказания принадлежат не этому языку, а общему. Язык персонажей не только согласуется с пространством, но и, видимо, служит ему выражением. Он не может дать основание для раздвоенности пространства, ни я-персонажа, которую, однако, тот переживает. Да, в этом языке существуют более или менее обособленные словари, подобные островам в пространстве, которые я-персонаж воображает, но все они открыты, проницаемы и временны. Не острова, а дрейфующие льдины: сейчас поле, через час – шуга. Раздвоенный язык служил бы лучшим доказательством распада персонажей на части, но он един. Существование в одном авторском теле я-персонажа и он-персонажа, поэтому, следует отнести на счёт игры, которую я-персонаж определяет, в конце концов, как заговор. С целью объявления авторства, надо думать. Я-персонаж становится авторским «Я», он-персонаж – собственным «Я», которое, между прочим, и подписи само поставить не может. Диалог, часто шуточный, перерос в отношения собственности, которые иронии не терпят. Однако язык остаётся единым, а право авторства может быть подкреплено только его распадом. Язык угрожает автору. Автор спохватывается только в послесловии: «Мы-то уж знали чего бояться: Сталина, чк, цк, кпсс, кгб, мпс, гкчп. Эти скрипучие аббревиатуры, которые уже не слова человеческие, суть синонимы и страха нечеловеческого». [2] Но я-персонаж не пользовался этим языком, и нет основания, что теперь кто-то примет его в качестве доказательства, раз он остался в прошлом: «прошлое уже не пугает нас, мимикрируя под счастье. Счастье ведь мы всегда ценили, и оно всегда в прошлом». [3] Без своего особого языка, отличного от языка он-персонажа, автор так и останется гомункулусом, выведенным в секретной лаборатории: «Как, однако, первоначальные птички расклевали мою головку». [4] Птичка по зёрнышку… Необходимо, чтобы с русским языком случился бы тоже  какой-нибудь скандал, разрыв и решительное размежевание. Вызвать бы его, как был вызван распад я-персонажа. Автору – авторово, телу – телово.

[1] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4 Страница 244-я.

[2] Здесь же, страница 292-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 262-я.

Заговор против географии

Суббота, Февраль 21st, 2015

Andrei Bitov. OglashennyeВоображаемые границы требуют, чтобы их воображали, в отличие от береговой линии, которую воображать не надо, — островитянин выходит к морю и просто видит, что есть море и берег. Пусть «человеку не хватало естественных границ из гор, морей и рек, чтобы не перебить друг друга…», [1] но лучше них всё равно ничего нет, а в них лучшее – берег моря. Воображать границы может кто угодно, но дело это всё-таки знатоков, которые занимались им так хорошо, что на эти даже воображаемые границы никто не смел покуситься извне. Я-персонаж двигается от одной границы к другой и находит, что везде спокойно. Точки перехода существуют, но это свойство границы, а не угроза. И контрабанду приходится подделывать,  и американских профессоров, по-видимому, тоже. Речь идёт о времени с августа 1968 года по август 1991 года. Тем не менее, воображать надо. Не единственный вообще, но в тех условиях единственный способ изменить что-то в границах — повреждение машины воображения. Хотя, кажется, что и повреждать не надо, коли сознание островное дробит пространство на отдельные территории, а дать машине волю. Но в нашем случае островное сознание стремится к большему, а не к меньшему, поскольку физический остров больше воображаемого. Дай волю и существующие границы будут повреждены не в пользу меньших, а в пользу больших пространств. Я-персонаж говорит: «Заговор!» [2] Сначала он формализует отношения между собой и он-персонажем: себя нарекает Автором, или авторским «Я», того – собственным «я». Он уже забыл, что разделение его «я» тоже стало результатом заговора, во всяком случае, намеренного воздействия, но теперь понимает его как естественное. «И началось». [3] Появляются заговорщики, находящиеся как бы вне его двух «я», которые стремятся к тому, чтобы остановить его, «реализовав» его же «воображение». [4] Он воображает не только границы большого пространства, но дробит его — это формальное содержание ему и предъявляют, хотя я-персонаж и заговорщики понимают суть того, что он воображает, одинаково. Но заговорщики поняли и просчитали последствия, а я-персонаж только их почувствовал. И неожиданно для себя я-персонаж становится диссидентом. Он находит в новом положении много возможностей, но всё-таки главное в нём — неудобство: как-то неправильно он себя ведёт, а как правильно – не говорят. Однако ему подаются знаки: горит гостиница «Абхазия», в которой он жил; как бумага в огне, сворачивается пейзаж; лежит человек у обочины. И не только эти, но ещё более явные. Я-персонаж смиряется, понимает, что остаётся только ждать: «…потому что ты предопределён, потому что ты описан, потому что внутри описания ты находишься». [5] То есть, «богобоязнь», а не «география». [6] Заговорщики спасли мир от русского воображения.

[1] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4 Страница 254-я.

[2] Здесь же, страница 248-я.

[3] Здесь же, страница 247-я.

[4] Здесь же, страница 248-я.

[5] Здесь же, страница 268-я.

[6] Здесь же, страница 254-я.

Остров завтра

Пятница, Февраль 20th, 2015

Andrei Bitov. OglashennyeРусское сознание [1] и норвежское [2] кажутся близкими друг другу, как, во-первых, сознания пространственные и, во-вторых, как островные, то есть склонные вычленять в большом пространстве малые. Томас Эспедал говорит о квартирах и домах, Андрей Битов о закрытых охраняемых территориях вроде заповедников и пограничных зон. Другие русские, однако, мало что знают об островах такого рода, и понимают большое пространство или как поле психологической войны, или место жестоких научных экспериментов, в котором укрыться негде. Разрешение возникшего противоречия не терпит отлагательства. Норвежское островное сознание основано на физически существующих островах, но таких, которые оказывают значительное влияние на культуру в силу, видимо, того, что они обычны. Жить на острове – это то же самое, что жить в небольшом, а иногда в большом городе или деревне. Для русских жить на островах не так обычно, как для норвежцев. Русские острова где-то там, Tomas Espedal. Vopreki iskusstvuдалеко, на границах культуры и сознания. А потребность в островах существует, хотя, чем она вызвана, нам неизвестно. Русское сознание, как его описывает Андрей Битов, не видя островов как таковых, начинает воображать их не в определённых с точки зрения географии пространствах, а в любой территории, хоть чем-нибудь отличающейся от соседних. Для основы такому острову годится полуостров, исторический заповедник, курорт и тому подобное. Беда же заключается в том, что границы этих островов не физические, а условные, которые без большого относительно труда можно изменить. Заново вообразить. Или, точнее, границы русского острова неправильно установлены, без учёта его физических очертаний. Пусть эти очертания выходят за пределы писательского воображения. Воображаемые границы не позволяют мыслить свой дом островом, хотя некоторое время они держатся, но, видимо, за счёт очень больших усилий, и дом, находящийся внутри этих границ, тоже находится в зоне спокойствия, но потом силы кончаются и море захлёстывает остров. Я-персонаж Андрея Битова в течение почти пятнадцати лет находивший покой и безопасность на воображаемых островах внезапно для себя – как раз «из окон дуло очередной ноябрьской годовщиной – шестьдесят пятой? шестьдесят шестой? шестьдесят седьмой?», [3] как если бы эта годовщина стала причиной последующих неприятностей, — не может найти ни покоя, ни безопасности уже у себя дома. Его дом заполняют странные, нежеланные и опасные личности: «Я им что-то насчёт того, что как-то так… а они: ничего, ничего, не стоит, мол, мне беспокоиться. И все такие круглые, ненервные, как бы даже застенчивые, но наглые». [4] Сначала во сне, а потом и наяву. Они наследуют тем двум типам, которые пробили сознание я-персонажа и загрузили в него метафору о неважности его связи с пространством. А будь граница физической… Острова ещё нет.

[1] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4

[2] Томас Эспедал. Вопреки искусству: роман. Перевод с норвежского А. Наумовой. Москва: Астрель. Corpus. 2012-й год.

[3] Андрей Битов, страница 207-я.

[4] Здесь же.

Норвежское островное сознание

Четверг, Февраль 19th, 2015

Tomas Espedal. Vopreki iskusstvuИскусство, а там и культура и, может быть, сама цивилизация толкуют о материке или даже о планете в целом, а норвежское сознание, находящееся под спудом, грезит об острове. [1] Остров физический присутствует, автор – островитянин в прямом значении этого слова, но остров никак не влияет на персонажей. Он расположен к городу так близко, что считается то ли районом его, то ли пригородом. Никаких островных реалий не предъявляется. Деревня, населённая дачниками, не более того. Но остров физический позволяет проявиться норвежской островной грёзе. Нельзя сказать, что остров видится повсюду, но в жилище в любом случае. Квартиры – острова. Дома – острова. Квартира бабушки и дедушки со стороны матери, квартира бабушки и дедушки со стороны отца, квартира в многоэтажном доме, где он провёл первые тринадцать лет жизни, комната в студенческом общежитии, квартира родителей, дом на острове, трейлер, снова квартира родителей – острова. Они связаны морскими коммуникациями, вокруг которых идёт неустанная борьба. Дедушка, когда был мальчиком, неустанно дрался на улице. Мол, рабочий район. А это на самом деле море. Отец окультурил драку боксом. В детстве дрался и сам писатель, хотя открыл однажды, что если бежать из школы домой, а не идти, то драчуны просто не успеют среагировать. Бег ради жизни. Во время работы над романом писатель сцепляется с островным фермером, который не держал своих собак на привязи, а мимо них писателю приходилось ходить в магазин. Дело дошло до серьёзных взаимных угроз. Жизнь есть только на островах. Ни в школе, ни в магазине, ни на фабриках, ни в университете ничего значительного не происходит. Все события происходят в квартирах. Кажется, что какие-то уличные события должны иметь продолжение, по крайней мере, в полиции, но нет – такого острова нет. Писатель думает о романе, посвящённом переезду из квартиры в квартиру. Тема может показаться смешной, но переезд — это, по сути, морское путешествие. Из Исландии в Гренландию, например. Острова населены родственниками. Все здесь всех знают и друг другу наследуют самих себя. И настолько полно, что в писателе, например, соединившиеся предки, не оставляют место для нового человека. Есть только они, а его нет. Однажды пущенная в ход островная грёза трудно останавливается. Она требует острова всё меньших и меньших размеров. Он с радостью переселяется из деревенского дома в трейлер. Словно на скалу. Однажды он ставит кровать под лестницей, чтобы укрываться на ней в минуту бессонницы или испуга: «Это как спать в гнезде, в пещере, в норе». [2] Но, тем не менее, он находит в себе силы, чтобы освоить трёхэтажную квартиру в маленьком домике, рассчитанном на «несколько семей с крылечком возле каждого входа». [3] Только на острове он дома. Больше нигде.

[1] Томас Эспедал. Вопреки искусству: роман. Перевод с норвежского А. Наумовой. Москва: Астрель. Corpus. 2012-й год.

[2] Здесь же, страница 217-я.

[3] Здесь же, страница 223-я.

К смягчению концепций

Четверг, Февраль 19th, 2015

Leonid Yuzefovich. Peschanye vsadnikiИдёт война журавлей и карликов. Весной побеждают журавли, осенью – карлики. Победа обеспечивается переходом одного из карликов к журавлям или одного из журавлей к карликам. Война началась в Перми Великой в незапамятные времена, но распространилась по всему свету, когда журавли и карлики научились воплощаться в людей. Мир раздвоился. Вины указанных противников как будто в этом нет, но и русские исторические персонажи тоже двоятся, во всяком случае, под взглядом исследователя, распадаясь на персонажей более позднего времени, не обязательно исторических, обычных людей. Гипотеза бескомпромиссная, но подтверждённая многочисленными данными. Некий американский историк наблюдает, как царевич Алексей, предмет его научных интересов, в реальном времени «утрачивает ясность очертаний», которая «не просто расплывалась, а растягивалась между» двумя его собеседниками и сотрапезниками, «принимая образ то одного, то другого». [1] Раздвоение перекинулось с исторического персонажа на исследователя словно заразная болезнь, но, с другой стороны, две части, на которые распался царевич, становятся равны между собой и могут считаться одним лицом. Теория антропогенеза, которую поведал автору бурятский пастух, утверждает, что человек двоичный существовал не изначально: бурхан сделал первого в степи человека «с душой белой, как лебедь», но подумав, что это «нехорошо …как такой человек станет барашка резать? С голоду помрёт. Сломал его, другого сделал. С душой чёрной, как ворон. Подумал-подумал – нехорошо! Так он прямо в ад пойдёт. Снова сломал, третьего сделал. Дал ему душу пёструю, как сорока. От него все люди пошли, но все маленько разные. У кого чёрных перьев много, у кого – мало». [2] Но этот третий человек тоже не двоичный, не распадается на две равные части, а двойственный – есть в нём и то и это,  — пропорции только разные. Ещё одна поправка. Война журавлей и карликов, хотя никто из героев этого романа о ней ещё не ведает, понимается как зло опосредующее добро. Всё крутится, потому что есть зло. Однако здесь перелётные птицы понимаются как непосредственное благо, и бурятские женщины, поэтому, окропляют их след молоком, как если бы это были уходящие из дому мужчины — чтобы вернулись. И это поправка. Барон Р.Ф. Унгерн-Штернберг, персонаж, перешёл из белой веры в жёлтую, чтобы сразиться с верой красной, в согласии, видимо, с концепцией перехода, который обеспечивает победу одной из сторон, в момент, когда надо дать надёжную клятву, даёт её по требованию принимающего клятву как православный. Переход не засчитан. Значит, победу обеспечивает не всякий переход, а особый. Китайские генералы, пока их войска сражаются друг с другом, играют между собой в шашки. Огорчаются, когда наносят поражение друг другу. Просят прощения. Они, захваченные журавлями и карликами, невольники войны, но не настолько, чтобы не выразить сочувствие противнику. Последняя поправка. Жестокость русских исторических концепций смягчается художественным воплощением.

[1] Леонид Юзефович. Песчаные всадники: роман. Бабочка. Колокольчик: рассказы. Москва: Zебра Е. 2005-й год. Страница 135-я.

[2] Здесь же. Песчаные всадники. Страница 73-я.

Чисто экологическая метафора

Вторник, Февраль 17th, 2015

Andrei Bitov. OglashennyeДля явления миру беспечности я-персонаж использует безопасные территории – заповедные места, пограничные зоны, охраняемые исторические памятники и пляжи морских курортов. 1983-й год, конец лета, он лежит как раз возле ведомственного санатория в Абхазии на газоне. Он выпил много вина и мог бы пролежать ещё лет десять вплоть до первых выстрелов гражданской войны — никто бы не побеспокоил. Накануне ему было видение человека, павшего у обочины дороги, но он не мог его истолковать. У беспечности есть два оправдания. Первое – процветание: «Была хорошая погода, много пищи, мало хищника. Всё потомство выжило, стая разрослась. …молодёжь становится как бы безрассудна. Она гибнет по всякому поводу, натыкается на лету на линии высоковольтных передач, даёт себя съесть кому не лень. …потому что там [дальше] их совсем необязательно ждёт такое же случайное благоприятствование, и лишний рот может оказаться по-прежнему ни к чему». [1] Я-персонаж лежит на газоне – это признак процветания. Второе – бедствие: «…стая размножилась по нормальным своим установкам, но – плохая погода, мало корма, много хищника. Потеря каждой особи становится сверхценной для существования всей стаи. …особь становится сильной, осмотрительной, смелой и готовой к самопожертвованию ради ближнего своего. …самопожертвование есть признак желания жить». [2] Я-персонаж всегда находится под защитой пограничников, орнитологов, гостеприимных абхазцев и милиции как, видимо, сверхценная личность – это признак бедствия. Однако не весь я-персонаж находится под защитой, сознание его открыто и в него проникают сущности, которые, хотя принимают вид давних его собеседников – орнитологов и художников-реставраторов, но, по сути, они совсем другие, поскольку говорят только между собой, а его если замечают, то, скорее, как тело. Раньше он с ними спорил, теперь они его просто грузят, подрывают связи с пространством, поскольку, как я-персонаж много раз признавался, они для него важнейшие: «…военно-промышленный комплекс! …Все эти самолёты и ракеты превратятся в металлолом, в понапрасну израсходованную материю. Они уже превратились…» [3] А полезные ископаемые? «Что такое уголь? Молчите. Тогда что такое нефть?» [4] Снова молчим. «Ленина похороним за церковной оградой как самоубийцу… А все остальные памятники… свезём их всех куда-нибудь в одно место… и сделаем такой свой Диснейленд, куда за валюту…» [5] И главное: «Нельзя восстановить государство без возрождения народа. Народа без пива быть не может, он вырождается». [6] Но жить на что? «Экологически чистые фермы. Мелкие хозяйства, производящие экологически чистые продукты. …Растёт экспорт – течёт золото. Мы у них, в ответ, дешёвые продукты покупаем в обмен на наши драгоценные – и копим, копим. …сами не едим». [7] Только пьём. Я-персонаж как будто смеётся. Не сдаётся.

[1] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4 Страница 177-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 197-я.

[4] Здесь же, страница 193-я.

[5] Здесь же, страница 198-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 199-я.

Я-персонаж и его собственность

Понедельник, Февраль 16th, 2015

Natan Dubovitskii. Diadia VaniaДядя Ваня: треть акций компании «Мы» (от слова «мыло», а оно, возможно, от «мыльница» — обиходного названия фотоаппарата или даже телефона, — а то и от «мыла» — электронной почты), полная финансовая, физиологическая и психическая состоятельность. Семья. Любимая собака. Большое завоёванное пространство, в которое Лондон включён, а Ла-Пас – бонус, хотя его не используют. Москва исключена с первой страницы, но формально — на деле она едет вслед за персонажем. Как багаж. Органическое единство, где на часть тела откликается часть культуры: Карло Коллоди – нос – Алексей Толстой – Буратино – театр – А.П.Чехов – дядя Ваня – Иван Великий – Бон Фрязин. На эту ассоциативную вязь, забегая вперёд, никто не посмеет покуситься. Итальянцы здесь для защитной дистанции, короткой, но всё-таки. Службу проходил в элитном подразделении, но говорит, что просто бегал от драчливых сослуживцев. Да-да, понимаем, при штабе кантовался. Искушённый, а может быть, универсальный солдат психических войн, на опыт ведения которых указывают останки технологических метафор: «Отсоединён от всех систем жизнеобеспечения. Висят в палате все эти путы – трубки, капельницы, катетеры, электроды, провода… И на всех мониторах – ноль. Нет меня. Я не здесь». [1] Обращается с метафорами вольно, как с чем-то неопасным: на самом деле не ноль, не отключён, не реанимация. У него примечательный способ возвращать себе реальность при помощи границ: «Стены, окна, потолки были сплошь в разного рода следах. Очевидно, постояльцы неустанно ходили по ним ногами и руками. Проливали на них кофе и вино. Роняли чемоданы и бутерброды. Майонезом вниз». [2] Да, Лондон, хотя поверить трудно. В общем, достойный объект для ментальной атаки. Не сравнить с той самкой человека… Втянулся в спор за долю акций, принадлежавшую погибшему товарищу, и… Нет, стены, пол, потолок не дают не верить. Кажется, придётся отдать и свою долю с рассрочкой на девяносто девять лет. График платежей не установлен. Метафора, которая против него применяется на этот раз – юридическая. Долгое, сложное, запутанное иносказание, связывающее, однако, в одно целое пространства на дальнем северо-востоке и глубоком западе Евразии, устье Лены и устье Темзы, разных людей, которые без её участия никогда бы не узнали друг друга и обстоятельства, в которых мог бы увидеть общее только гений. Очень сильная метафора. Но её усиливают ещё и подрывающие волю остраняющие факторы: новый город сам по себе, странные возможности и странные занятия, вроде ледяной диеты. Всё действует, но уже впустую. Дядя Ваня, конечно, не устоял бы перед этой метафорой, и он не устоял, но он продал свою долю до того, как против него начала работать поэзия. Утешением ему послужит то, что он сам привёл на своё место человека. А новый человек — задача атаки. Дядя Ваня победил.

[1] Натан Дубовицкий. Дядя Ваня [cover version]: роман. Москва: Московский финансово-промышленный университет (мфпу) «Синергия». 2014-й год. Страница 14-я.

[2] Здесь же, страницы 136-я и 137-я.