Archive for Январь, 2015

Из сферы в сферу перетекая

Пятница, Январь 30th, 2015

Andrei Bitov. OglashennyeЯ-персонаж живёт в ожидании катастрофы. [1] Причин для этого ожидания у него нет: море, небо, лето, заповедная и пограничная зона — Куршская коса, рай на земле. Но я-персонаж ожидал её, не понимая, откуда исходит угроза. Ясно, что это не война. Война прошла не так давно, чтобы плоды победы нельзя было ещё чувствовать, и не так недавно, чтобы тяжело ранить. «Любопытно, — отметил я. – Давненько мы не воевали». И сам же  понижает своё предположение в ранге: «Можно ли считать современный туризм сублимированной агрессией?» [2] Война не тревожила, но ограждала от чувства тревоги. Бомба? Нет, бомба согласуется с теорией о хищниках, в ходе эволюции вместе с оружием получивших мораль. Перенаселение? По крайней мере, место, где пребывает я-персонаж, об этой проблеме ничего не слыхало. Загрязнение окружающей среды? Аргументов за то, что оно не станет катастрофическим, достаточно. Космос? Ну, если есть вести из космоса, поделитесь ими. Я-персонаж находился в полной безопасности, ничто ему не угрожало. Остаётся только предположить, что само это состояние, когда ему ничто не угрожало, и тревожило его. Или, другими Hunter Thompson. Romovyi dnevnikсловами, он находился на такой высоте состояний, откуда был только один путь – вниз. «Лишь сфера духа является для человека доступной однородной средой. …Лишь на самом верху мы будем иметь окончательную общую природу, с которой мы рождены». [3] Но этой сферы он уже достиг: рай, долгие разговоры с равными по духу людьми, отсутствие заботы о еде, питье, жилье — о них говорится вскользь или вовсе не говорится. О справедливости, заслужено ли оно или нет, такого положения дел ничего не известно. В свою очередь герои книги Хантера Томпсона получают из уст рассказчика настолько уничижительные характеристики, что падать некуда. Для них остаётся только один путь – подниматься. Они поднимаются, но, правда, так легко, что становится видна несправедливость этих характеристик. Понятно, что риторика, но успехам персонажей радуешься: одолжили денег, предложили квартиру, внесли залог, помогли с работой, составили компанию и так далее. Разговоры тоже оказываются не такими пустыми, как могло показаться на фоне разговоров на Куршской косе, но более лаконичными: не Конрад Лоренц – этология – мораль хищников – необходимость вооружённости, а просто, но по существу равно Конраду Лоренцу: мне нужен «люгер»! Чтобы, надо понимать, не произошло ничего безнравственного. В наиболее безнадёжное положение попадает один «бывший коммунист», но при этом «…всё время должен был доказывать, как радикально он перевоспитался …нападать на всё, что даже слабо попахивало политической левизной, ибо знал, что его распнут, если он этого не сделает». [4] А значит, получал шанс выдраться из полученных эпитетов. Наверх. Навстречу падающим.

[1] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4

[2] Здесь же, страница 53-я.

[3] Здесь же, страница 40-я.

[4] Хантер Томпсон. Ромовый дневник: роман. Санкт-Петербург. Амфора. 2002-й год. Перевод М.К. Кондратьева. Страница 102-я.

Контрольная группа

Четверг, Январь 29th, 2015

Andrei Bitov. OglashennyeЯ-персонаж бежит от 1968-го года. [1] Пол Кемп, персонаж романа Хантера Томпсона, тоже бежит — потому что «хотел сбежать». [2] Оба беглеца — журналисты, они бегут, конечно, но оказываются именно там, где в них есть особая нужда – на границе. Я-персонаж – на Куршской косе; Пол Кемп — в Пуэрто-Рико, через который как раз идёт переправка людей с Кубы. Я-персонаж пишет роман, персонаж Хантера Томпсона ведёт дневник, который оборачивается романом. Существует разрыв между тем, что они говорят о причинах своего бегства и тем, что они делают на самом деле: они вводят пограничье в литературный контекст. Задача Я кажется при этом неимоверно более сложной, поскольку контекст уже существует и более чем мощный. Я приходится его учитывать. Я-персонаж пытается вырвать Косу из прошлого. Пусть для начала в никуда. Он наделяет её особыми свойствами, благодаря которым она исключается из окружающих природных, метафизических и политических пространств: «…на этой наиболее отрешённой из земных поверхностей, с истончившимися, почти невидимыми нитями всех четырёх измерений. Два из них перетёрлись. Казалось, Hunter Thompson. Romovyi dnevnikперетрись последнее – и отлетит это земное облако». [3] Не принадлежит этому миру, но физически остаётся здесь. «Коса …была морем, а не землёю. Это было дно, гипертрофированная отмель, высунувшаяся из воды. Строгий учёный сказал бы, что она не более земля, чем спина кита, вынырнувшего из моря, с тем чтобы через время нырнуть опять». [4] Косу не имеет смысла картографировать, а значит, она не может принадлежать и политическим пространствам. «Побывав на Косе и не встретив в своей жизни ничего ей подобного, я могу себе представить рай будто бы с большей достоверностью …этот мир …лишён нашего отношения к нему: он есть, но он без нас, он как бы и без себя. Оттого и существование здесь так удивительно не отягощено, что нас в нём нет, а когда мы в нём, то это – как бы уже и не мы». [5] Но то, что нас нет в нём, наше решение. Коса вырывается из прошлого и включается в контекст русского романа. Пол Кемп как будто лишён способности к долгим и сложным обоснованиям. Он включается в рекламную компанию по продвижению Пуэрто-Рико и соседних островов на материке, но это не значит, что его действия имеют другой характер, когда он попал в схожие условия: «Первым моим желанием было немедленно воткнуть в песок шест и сделать заявку на этот участок. …Никогда мне не доводилось видеть такой красотищи». [6] Воткнуть шест романа. И эта земля в литературном смысле тоже будет освоена.

[1] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4

[2] Хантер Томпсон. Ромовый дневник: роман. Санкт-Петербург. Амфора. 2002-й год. Перевод М.К. Кондратьева. Страница 88-я.

[3] Андрей Битов, страница 40-я.

[4] Здесь же, страница 41-я.

[5] Здесь же, страницы 42-я и 43-я.

[6] Хантер Томпсон, страница 182-я.

Птицы границы

Среда, Январь 28th, 2015

Andrei Bitov. Oglashennye«Я приехал сюда – на Косу, на биостанцию – в седьмой раз, а может, уже и не в седьмой – для круглого счёт цифра семь… Впервые я бежал сюда от 1968 года, как за границу». [1] Коса – это Куршская коса. Беглец – это Андрей Битов. 1968-й – имперское лето. Всё довольно определённо, за исключением того немалого обстоятельства, что бегство на границу или, в другом варианте, если границы не устоялись, на окраину, есть имперское деяние, которое доступно частному лицу, и, повторюсь, это бегство, если не считать войны, есть единственное имперское деяние, которое может совершить человек. Деяние, имеющее значение независимо от слов, которыми деятель его сопровождает: обругав голубые мундиры, отправиться на Кавказ; проклиная помещиков – на Дон; посылая кары на головы противников – в Сибирь. Или, как в случае Андрея Битова, спасаясь от 1968-го года, — на Куршскую косу, которая, между прочим, всего лишь четверть века назад была завоёвана. Имперец движется из центра к окраинам, анти-имперец с окраин в центр – и не надо слов. Рассказчик не крестьянин, а газетный корреспондент, он не должен по роду занятий оставаться на одном месте, но десятилетия его наездов на Косу, не оставляют сомнений в том, кто он по существу своему. Почему при этом нужно говорить одно, а делать другое – трудно сказать, может быть, для того чтобы снизить пафос или устранить какие-то другие, сопутствующие империи обстоятельства. Тема границ, с которой рассказчик начинает, тоже говорит в пользу его имперской сущности. Он находит границы определённые, более или менее ясные, и границы размытые, которые именно окраины без точной линии разграничения. «Мы живём на дне воздушного океана… Мы живём на границе двух сред… На этой границе – постоянный конфликт и инцидент». [2] Воздух и земля – граница не просто определённая, а физически непреодолимая. Откуда тогда «конфликт и инцидент», если рассказчик не имперец? Если граница для него не система подвижных засечных черт? Второй вид границы — окраины — определяют птицы, которые летают по небу словно «…на краю нашего сознания как нарисованные как раз на внутренней стороне того колпака, которым мы накрыли обитаемый мир. Кажущиеся теперь столь наивными представления о небесном своде – по сути, точная внутренняя граница  нашего сознания, которую объявили внешней. Этот непрозрачный колпак, который мы несём с собою, чуть колышется при каждом шаге. Птица летает всегда на краю его, и приблизиться мы к ней не можем – там кривизна, загиб, соскольз…» [3] Птицы летают по краю того, о чём представления наши наивны, что колышется при каждом нашем шаге, принадлежит нашему сознанию, но при этом перенесено во внешний мир и, кроме того, оно «там не кончается». Старая добрая точность.

[1] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4

[2] Здесь же, страница 11-я.

[3] Здесь же, страница 12-я.

Начала имперской этологии

Вторник, Январь 27th, 2015

Поведение птиц на фоне империи погружает империю в биологический контекст. Всем известно о неприемлемости как антропоморфизма, то есть перенесении Andrei Bitov. Oglashennyeформ поведения человека на животных, так и «зоо- или биоморфизма», [1] обратного переноса, но это мало помогает, поскольку так же известно, что человек «биологическое существо» по крайней мере «в трёх неоспоримых проявлениях: он размножается, питается и умирает как животное». [2] Не как животное как таковое, а как живое, потому что речь о птицах. А империя о чём? Рождаться, питаться и умирать. Первое условие империи – граница: «Возьмём… замкнутое… пространство… ограниченный со всех сторон объём. Герметичный. Без доступа. В нём ничего нет. …И поместим в него птицу». [3] Заботит нас не граница, а живая птица. Для того чтобы она могла существовать, граница должна быть, во-первых; проницаемой, во-вторых; и настолько проницаемой, что, в-третьих, она едва ли не перестаёт существовать. Возьмём птицу и оставим её без границ, которые понимаются как физические преграды. Нет, границу определяют не формы и тем более не формальности, а «формулы бытия», среди которых первое место занимает вооружённость. Сильная вооружённость даёт сдержанность, доверие и даже порождает любовь – «в первичную, животную, мораль человека, по-видимому, входил запрет причинять ущерб тем, кто ему доверяет» [4] — слабая вооружённость – безудержную агрессию. Имеются отношения внутри вида. «Нежнейшие из голубков, символ поцелуйной любви с пальмовой веточкой в клювике, никому не способные причинить зла, ничем не вооружённые, кроме клювика, которым они вряд ли и жука-то расклюют, да коготками, которыми и земли не роют… так вот, если их не разнять, то они-то и заклюют друг друга до смерти. И победитель никак уж не остановится над поверженным издыхающим врагом, а таки дотюкает его нежным своим клювиком… Он слабо вооружён – у него слабая мораль. В отношениях с особями своего вида у него нет моральной преграды». [5] В пример голубкам ставятся хищники, у которых побеждённый не истребляется, а «тихо, не оглядываясь, уйдёт с территории». [6] То есть речь идёт не о морали, а об уме, пусть во многих отношения это одно и то же: хищники обдумывают силу противника перед схваткой, а заодно последствия, и обдумав, в схватку не вступают. Голубки отдаются на волю чувств. Разговоры о поведении птиц ведутся на фоне Куршской косы, которая приобретает свойства инородные окружающим пространствам: «ни Россия, ни Литва, ни Германия, ни Пруссия, ни Польша». [7] Инородные в смысле состояния природы — «безлюдье, нерастоптанность, звери», [8] – которые, определяются пограничным и заповедным запретом, а на самом деле хищниками, которые стали думать.

[1] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4 Страница 28-я.

[2] Здесь же, страница 32-я.

[3] Здесь же, страница 14-я.

[4] Здесь же, страница 22-я.

[5] Здесь же, страница 26-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 40-я.

[8] Здесь же.

На бесптичье

Понедельник, Январь 26th, 2015

Lev Danilkin. Chelovek s jaitsomОбратимся к книгам с пара-птичьими обложками. Есть книги с птичьими обложками, на них нарисована именно птица или нечто, что указывает только на птицу, например, перо, следы птичьих лап, а есть с пара-птичьими, на которых птицу ещё надо увидеть. Огородное пугало — птичий знак, поскольку никого оно не пугает кроме птиц. Хотя нет, детей может напугать, что ж, тогда это будет знак пара-птичий, как и гнездо, раз его строят не только птицы. Яйцо тоже указывает не только на птиц — на пресмыкающихся или даже на Ивана-царевича, который нашёл его в утке, а в яйце иглу, а на кончики иглы смерть Кощееву. В книгу с яйцом требуется заглянуть, прежде чем будет решено, птичья она или нет. Трудно представить, чтобы автор не развивал метафору, которую явил художник, но здесь, [1] правда, сомнение в согласованности автора и художника возникает, поскольку на обложке изображён не человек с яйцом, как того требует название, а человек в яйце, которого со всеми возникающими связями должно понимать как некий символ; как символ, который ещё в грядущем, хотя мы уже можем рассмотреть, кто он; как символ, который несёт в себе смерть Кощею, то есть другому Andrei Bitov. Oglashennyeсимволу. Зато на первых страницах поминаются «Птицы» Хичкока. Съесть яйцо означает снятие векового противоречия, как если бы мы съели одновременно журавлей и карликов, а вместе с ними будущее, которое они предопределяют. Прочесть значит съесть. Иначе откуда бы взялись все эти «вкусно написанные книги»? Лёгкость, с какой можно изменить будущее, конечно, настораживает, но почему бы не рискнуть? Есть, однако, случай ещё более пара-птичий. [2] В этом тексте тоже присутствует птичья тема, во всяком случае, у входа в книгу читателя встречают те же «Птицы» Хичкока, да ещё Аристофана. На обложку, на супер-обложку, вынесены, однако, сгоревшая спичка и пачка старинных папирос со схемой авторских путешествий из Кёнигсберга (уже из Кёнигсберга) в Сухуми (ещё в Сухуми) через Москву. Путешествие в Крым не указано, хотя часть книги написана в Крыму. Звёздочки, которыми обозначены пункты путешествия, могут пониматься как птицы, точно так же как воспринимается птицей Серп и Молот, пусть как несколько птиц сразу, стая, и не только внешне, но внутренне через falco – серп – сокол, например, но это слишком длинные связи. Двадцать лет назад, когда была издана книга, рисунок на обложке воспринимался слишком болезненно, как даже издёвка. Теперь — нет. На общую карту наложена карта личная, как бы отменяющая общее, но обращённая, однако, учитывая и скрытый Крым, к границам. Обращённость же к границам есть форма деяния, которая одна доступна человеку, стремящемуся принять участие в общем деле.

[1] Лев Данилкин. Человек с яйцом. Жизнь и мнения Александра Проханова. Москва. Ad marginem. 2007-й год. Художник Андрей Бондаренко.

[2] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4 Художники Э.Миниович и В.Н.Щёкин

Газировкой и сном

Воскресенье, Январь 25th, 2015

Salman Rushdi. Garun i Okean SkazanijГарун жил в городе, который забыл своё название. [1] Его отец был сказителем, а мама красавицей. Папа решал судьбу парламентских выборов, за это его любили и хорошо платили — сосед не любил. Зато он любил маму Гаруна. Сосед нападал на папу прямо в сердце его дара, считая занятие сказителя никчемным, мама поверила и убежала с ним. Папа потерял дар, как оказалось впоследствии без всякой связи с мамой, его перестали любить, но не Гарун. Город, который забыл своё название, находился в счастливых тропиках, но имел ворох проблем, в первую очередь демографических и экологических. Из труб валил дым, бездомные ночевали на улицах, но платили бандитам и за это. Тем временем в большом северном городе жил ещё один сказитель, писатель Шубин. [2] У него тоже был дар, жена и маленький сын, зато не было наглого соседа, который бы смел критиковать его. Писатель Шубин никогда не терял своего дара, хотя ему приходилось часто менять темы сказаний, чтобы угодить читателю, пока не оказалось, что дар его не нужен, но только в том смысле, что за него не платили. Проблемы писателя Шубина были внешние, проблемы папы Гаруна внутренние. В городе писателя были, наверное, экологические и демографические проблемы, но о них ничего не говорится, хотя Leonid Yuzefovich. Juravli i karlikiпостепенно парламентские выборы, бездомные, голодные, а вслед за ними бандиты, появились. Писатель Шубин решил их всех перетерпеть. Что думал его маленький сын, мы не знаем, но каждый вечер жена писателя укладывала его спать, а значит, он попадал во вселенную сновидений, где не всё, но многое возможно. Во всяком случае, однажды мы находим писателя Шубина в Монголии, в юрте и он говорит, что не смел о таком и мечтать. Гарун тоже однажды заснул в гостинице «Тысяча и одна ночь плюс», попал на планету, состоящую из вещества литературы, очень удачно вступил в битву между болтунами и молчунами и заслужил одобрение людей управляющих процессами, которые слишком сложно объяснить. Мама Гаруна вернулась, извинилась и стала распевать песенки, как она это делала раньше. Как и жена писателя, кстати. Папа получил обратно свой дар, который, правда, поменял плюс на минус: если раньше человека, о котором он говорил, обязательно избирали в парламент, то теперь обязательно не избирали. Папа стал чёрным сказителем. Над городом пролился неурочный очистительный дождь с пузырьками. Люди веселились, купались в грязной воде, текущей по улицам и радовались тому, что они вспомнили наконец старое забытое название, которое на деле оказалось родовым именем – Рассказ. Город Город. Река Река. Газировка сыграла свою роль и в том городе, где жил писатель Шубин, но там вместе с ней пришли проблемы. А в город Гаруна – надежда.

[1] Салман Рушди. Гарун и Океан Сказаний. Перевод Е. Бросалиной. Амфора. Санкт-Петербург. 2014-й год.

[2] Леонид Юзефович. Журавли и карлики: роман. Москва: Аст и Астрель. Владимир: Вкт. 2009-й год.

Начинай сначала

Пятница, Январь 23rd, 2015

Leonid Yuzefovich. Juravli i karlikiКонец истории – одна из самых замечательных идей, витавших в воздухе 1993-го года, ключевого года для романа Леонида Юзефовича, [1] по какой-то причине персонажами не отражённая. Однако теперь, по прочтении сказки Салмана Рушди, [2] а она была опубликована в 1990-м году, становится ясно, что роман в целом и в частностях своих, вроде темы вечной войны журавлей и карликов, например, – это реакция на ту стародавнюю идею. Конец истории, как и всё остальное в сказке Салмана Рушди, двоится. Есть два конца истории: один конец готовится тенью правителя сумеречной зоны, населённой молчунами, – при помощи гигантской затычки он собирается остановить источник, дающий начало Океану Сказаний, и покончить с ним и со всеми историями на свете; второй, удачный конец истории произошёл по воле правительства светлой зоны, хотя оно его не готовило, населённой болтунами,  — оно разрушило стену, отделявшую друг от друга две зоны, и самоё сумеречную зону тоже. Молчуны превратились в болтунов, как будто того и ждали, но сохранили независимость и даже форму правления, хотя вместо неправильного правителя получили из рук победителя Мудру, вовремя перешедшего на противную сторону. В основе успеха светлых сил лежало волшебство, совершённое Salman Rushdi. Garun i Okean Skazanijпришельцем из нижнего мира, то есть человеком, которое не умаляет, однако, труда, решимости и мужества Болтунов, а так же удач разного рода им сопутствовавших, вроде ко времени похищенной противником принцессы или того же Мудры. Между делом выясняется и превосходство общественного устройства светлой зоны, речи над молчанием, а в контексте литературы, раз уж планета, на которой разворачиваются события, состоит из вещества литературы, то и автора над слушателем. Салман Рушди, между прочим, совершает выпад против некоего правящего класса. Дело в том, что планета, состоящая из вещества литературы, управляется, включая даже скорость вращения, орбиту и так далее, при помощи процессов, которые слишком сложно объяснить, но, тем не менее, ими тоже можно управлять. Центр управления находится на светлой стороне, но власть его распространяется на всю планету, а это значит, что загрязнение Океана, молчание молчунов, жестокое правление в сумеречной зоне, разделение теней и их носителей, — часть процессов, которые слишком сложно объяснить. Волшебство положило конец этим процессам, но дало начало новым, которые объяснить ещё сложнее. На уровне персонажей конец истории проявляется как счастливый конец истории или хеппи-энд, который, правда, тоже в свою очередь двоится, поскольку половина молчунов, а известно, что как народ они состояли из собственно молчунов и своих отделившихся и воплотившихся теней, испарилась под лучами взошедшего над их страной солнца. Сознание как историка так и литератора вопиёт против конца истории. Леонид Юзефович предлагает правильные стратегии, которые позволяют пережить конец истории. Салман Рушди переносит конец в начало. Новая сказка.

[1] Леонид Юзефович. Журавли и карлики: роман. Москва: Аст и Астрель. Владимир: Вкт. 2009-й год.

[2] Салман Рушди. Гарун и Океан Сказаний. Перевод Е. Бросалиной. Амфора. Санкт-Петербург. 2014-й год.

Салман Рушди-2

Четверг, Январь 22nd, 2015

Leonid Yuzefovich. Juravli i karlikiТимофей Анкудинов [1] мог бы написать книгу Салмана Рушди, доведись ему пожить подольше. Круг его воззрений – это круг воззрений Салмана Рушди, — с поправкой на научные достижения трёх веков, которые их разделяют, — и не удивительно, ведь Тимофей Анкудинов не только формально побывал в лоне основных европейских религий, но на самом деле впитал их мудрость. Список этих религий особенных изменений с семнадцатого века и до сего дня не претерпел, и мудрость их тоже. Тот, кто живёт сегодня, ничем в этом смысле не отличается от тех, кто жил в семнадцатом веке. Тимофей Анкудинов обращался и к мудрости Востока, не только через европейских посредников, но, оказавшись в Монголии, напрямую. Важно не то, в какое время мыслитель живёт, а согласно посылу книги Леонида Юзефовича, как медленно он мыслит. Мыслит тот, кто мыслит последним, а значит, спешить не надо. И это важно не только в отношении качества мысли, но и качества жизни, ведь, если согласиться с персонажами книги, немного изменив их слова, кто рано понял, тот рано помер. Только в этой части, кажется, что Тимофею Анкудинову, — а он был тоже медленный мыслитель, полагавшийся на путешествия, на опыт, на разговоры с людьми, имевшими опыт, — книга Салмана Рушди не по силам, раз мир в ней Salman Rushdi. Garun i Okean Skazanijописанный значительно более скоростной, чем земной. Всё, что можно в нём объяснить, объясняется скоростью, а всё, что нельзя, отсылается к «процессу, который слишком сложно объяснить». [3] Персонажи Леонида Юзефовича, однако, много раз так или иначе выказывают неприятие скорости, поэтому нетрудно представить себе, что Тимофей Анкудинов смог бы преодолеть «скорость» как, например, простую отговорку. Всё остальное в сказке согласуется с его опытом. Его путешествие на Запад показало, что мир, который как будто стремится к единству, ждёт удвоения, желает его и собственно удваивается. Об этом говорит то обстоятельство, что везде на Западе его с радостью, любопытством и надеждой принимали как удвоение русского царя и никогда по собственной воле не отказывали в гостеприимстве, по той причине, впрочем, что это было удвоение не их мира. Удвоение приводит к распаду мира физического, к появлению зла, к двойничеству, двоедушию, самозванству и потере сокровища. Есть Земля, медленное физическое тело, и есть планета, состоящая из вещества литературы, быстрое мыслимое тело. Планета литературы поделена на Светлую и Сумеречную зоны, народы которых враждуют между собой, пусть даже они олицетворяют собой различные способы передачи информации или искусства. Вражда их возможна благодаря перебежчикам, а это любимая мысль Тимофея Анкудинова. Правитель Сумеречной зоны благодаря собственной тени удваивается, а чистый источник Океана Сказаний загрязняется. Получаются два Океана. И два Салмана Рушди, один из которых Тимофей Анкудинов.

[1] Леонид Юзефович. Журавли и карлики: роман. Москва: Аст и Астрель. Владимир: Вкт. 2009-й год.

[2] Салман Рушди. Гарун и Океан Сказаний. Перевод Е. Бросалиной. Амфора. Санкт-Петербург. 2014-й год.

[3] Здесь же, страница 66-я.

По всему миру, и во сне, и в сказке

Вторник, Январь 20th, 2015

Leonid Yuzefovich. Juravli i karlikiДревняя жизнь обнаруживается в городе, там, где её, кажется, нет или она есть, но не в норме, а по краям. Горожанину привычнее думать, что это крестьянская или точнее деревенская жизнь подчинена древности, а жизнь городская от неё свободна. Стоит, однако, только увидеть, что древняя жизнь состоит в цикле и ритме, как тут же видишь, что городская жизнь не только сохранила и развила древнюю традицию, но полностью подпала под неё. Древности подчинилась не только жизнь городского человека, если понимать её как цикл, не только год его, но давно день, и час, а то и минута. Считать себя свободным, конечно, приятнее, но литературу, например, не обманешь – отчего бы она так стремилась созерцать деревенских чудаков? То есть свободных. Противопоставлять последних, правда, нужно не несвободным, а заведённым. Большинство персонажей, [1] независимо от жизненной стратегии, которую они реализуют, именно заведённые, и уже в сотне километров от Москвы они обнаруживают людей со значительной более слабым заводом, а в Монголии находят таких, завод которых едва ли не закончился, но, несмотря на это, — а ведь кажется, что с меньшей внутренней силой внешние преграды укрепляются, —  расстояния для этих людей сократились, количество времени увеличилось. Во Salman Rushdi. Garun i Okean Skazanijвсяком случае, они перестают быть для них проблемой. Прояснение древней сущности города стало возможным при феноменальном, то есть историческом, а не психологическом подходе к его описанию. Психология могла бы значительно смягчить открывшиеся читателю картины жизни, в основе которых лежат жёсткие бинарные системы, черпающие энергию из вечной войны журавлей и карликов, а если опустить даже эту метафору, то просто из войны, но не открыть истину. Откуда журавли и карлики сами берут энергию – нам не дано знать. Да и спасла бы нас психология? Герои сказки Салмана Рушди [2] оказываются на планете, океан которой суть литература, а сама планета находится во вселенной сновидений, то есть прямо в человеческой психике. У литературы есть агрегатные состояния, как у воды. На планете «…все истории находятся …в жидкой форме, они имеют возможность видоизменяться, варьироваться, сливаться с другими и рождаться заново». [3] Это саморазвивающаяся библиотека. Земные сказители получают океаническую воду по подписке, а перепродают в кристаллическом. Умение обращать жидкость в кристаллы – это и есть их талант. Иначе не понять, почему остальные земляне не подсоединятся к Океану Сказаний напрямую, а требуют посредника, да ещё и платят ему. Дар красноречия указывает, однако, на главнейшую здесь пару противоположностей: планета жидкой литературы поделена между Болтунами и Молчунами, которые извечно враждуют между собой. И вот снова они собрались сразиться, используя старый как литература повод — из-за прекрасной принцессы. Повод, надо сказать, подвергается осмеянию. Но вражда — нет.

[1] Леонид Юзефович. Журавли и карлики: роман. Москва: Аст и Астрель. Владимир: Вкт. 2009-й год.

[2] Салман Рушди. Гарун и Океан Сказаний. Перевод Е. Бросалиной. Амфора. Санкт-Петербург. 2014-й год.

[3] Здесь же, страница 85-я.

Колесо провернулось

Понедельник, Январь 19th, 2015

Leonid Yuzefovich. Juravli i karlikiЗапад, Москва, квартира, шанс, звёздное небо над головой – с одной стороны; Восток, Каракорум, дача, терпение, грибы-ягоды под ногами – с другой. Остаётся разнести по сторонам журавлей и карликов. Кажется, чего проще: журавли – небо, карлики – земля. Журавли летят, карлики ждут. Но это верно только для начальной легенды Тимофея Анкудинова, наиболее близкой Гомеру, но не позаимствованной у него: «…с криком стадами летят через быстрый поток Океана, / Бранью грозя и убийством мужам малорослым пигмеям, / С яростью страшной на коих с воздушных высот нападают». [1] Дальше, однако, Тимофей Анкудинов добавляет к ней три новых элемента: во-первых, победа достаётся поочерёдно то одной стороне, то другой; во-вторых, победа бывает возможна только после того, как один какой-нибудь перебежчик переходит в стан врага своего, а потом из стана этого другой перебежчик переходит к противнику и вслед за ним туда переходит победа; в-третьих, враждующие стороны свои тела давно не используют, но вселяются в людей, которые даже не подозревают, что воюют не за себя, а за журавлей или против них. Война, которая первоначально была локализована в Перми Великой, распространяется, следовательно, по всему свету, но не теряет исходных свойств: ритм, цикл и вечность. Хотя до конца аргументов Тимофея Анкудинова мы не знаем, поскольку он ограничивался указанием на пары противников — казаки и ляхи, генуэзцы и турки, — а его слушатель, видимо, должен был сам выявлять среди них журавлей и карликов. Однако не столько актуальная – для середины семнадцатого века – политика интересна, сколько то, что журавли и карлики — метафора. Не сразу это становится ясно. На самом деле они не принадлежат ни той, ни этой стороне, они проворачиваются относительно друг друга, как ротор и статор, чтобы напитать историю энергией, а там и литературу. Из семнадцатого века их война со всеми своими атрибутами перетекает в 1993-й год, захватывая и соединяя его с прошлым, объединяя в один мир — мир древний. Изначальный. Хотя персонажам тогда показалось, что это последнее соединение, дальше – размыкание. Осириса они вспоминают, конечно. Мир двух ежегодных битв, в одной из которых умирают, а в другой возрождаются. Мир, который не иллюзия, хотя шелухи в нём достаточно, впрочем, и за неё страшно заглядывать. Мир безвыходный, потому что нельзя пропустить, обойти, обхитрить весну ли, осень. Мир медленный, исполненный терпения. Лево – право, Запад – Восток, Москва – Каракорум. Всё это не альтернативы, а колея, жизненные стратегии. Альтернатива есть, но реализуется она только после того, как колесо истории провернётся. Существует, то есть, надежда: вот колесо провернётся…. Но колесо провернулось. Кто остался? Всё те же. И всё то же. Тот, кто терпит, надеется и работает. Тот, кто не сумел, получает долю едких, едва ли не самодовольных замечаний, вроде: не соблюли себя, значит.

[1] Леонид Юзефович. Журавли и карлики: роман. Москва: Аст и Астрель. Владимир: Вкт. 2009-й год. Страницы 409-я.