Archive for Декабрь, 2014

За пером

Понедельник, Декабрь 29th, 2014

Aleksandr Ilichevskii. PersТоварищ рассказчика, говорит рассказчик, «…был на грани того, чтобы объявить себя Богом, по сути, он уже совершил это, я находился рядом – не то потакая ему, не то готовясь его заклать». [1] Скорее потакая — показывая страждущим чудеса при помощи антибиотиков шестого поколения, — и ожидая, «…когда он скажет: я — мессия. И дождался». [2] Однако проблема Бога здесь — это проблема авторства, то есть проблема литературоведческая, поскольку товарищ рассказчика, как утверждает рассказчик, это «…воскресший Хлебников …воскресший и окрепший, исполнивший многие свои предназначения, какие не успел при жизни, Велимир Хлебников собственной поэтической персоной». [3] Творения Хлебникова товарищ рассказчика переписал. Претворил. И следовательно, здесь возникает и проблема самозванства, поскольку он всё-таки не Бог, не Мессия и не Хлебников, но тоже как проблема терминологии. Дело в том, во-первых, что все основные персонажи романа формально – самозванцы, включая отчасти рассказчика, который однажды объявляет себя читателю Матфеем. Антиподом товарищу рассказчика служит Принц, который тоже на самом деле «…не «его величество». Он всего-то однокурсник племянника правителя Дубая, они вместе учились в Джидде. Этот Принц – Velimir Chlebnikov. Tvorenijaголоворез…» [4] Поскольку пара «самозванец» — «настоящий, законный кто бы то ни было» не возникает, а только «самозванец» — «самозванец», то персонажи оказываются погружёнными в ситуацию, которую рассказчик переживает как «болезнь» и «безумие», [5] которые, однако, должно понимать в первую очередь как военное поражение. Самозванцы – дети военных поражений. Товарищ рассказчика воссоздаёт русский Апшеронский полк, и в него вступают несколько десятков егерей – полк терпит не полное, но поражение. К самозванцам необходимо причислить Велимира Хлебникова, поскольку поход Красной армии в Персию, в котором он принимал участие, по крайней мере, как пророк, закончился неудачей. Принц, пусть за пределами романа, тоже терпит поражение. Явление самозванца через строки Велимира Хлебникова «Он, божий ветер, вдруг прилетел, налетел / В людные улицы, с гор снеговых, / Дикий священник цветов, / Белой пушинкой кому-то грозя» [6] может получить другое название: не самозванец, а – «божий ветер» — камикадзе, жертвователь. А белая пушинка в его руках —  «белых пух / Перо лебедя» — указывает на ещё один мир, полный, если судить по обложке, самозванцев и поэтов, связанных, конечно, с военным поражением: «Затем он предложил Салех-паше Leonid Yuzefovich. Juravli i karlikiследующий план действий: султан Ибрагим даёт ему турецких ратных людей, с этим войском он пойдёт на московских ратных людей, которые против него, царского сына, воевать не станут и перейдут под его святое знамя. Он займёт отеческий престол, а в благодарность уступит султану Астрахань с окрестностями». [7] Судьба протагониста известна.

[1] Александр Иличевский. Принц: роман. Москва. Аст. Астрель. 2011-й год. Страница 586-я.

[2] Здесь же, страница 558-я.

[3] Здесь же, страница 502-я.

[4] Здесь же, страница 552-я.

[5] Здесь же, страница 558-я.

[6] Велимир Хлебников. Творения. Москва. Советский писатель. 1986-й год. Страница 348-я.

[7] Леонид Юзефович. Журавли и карлики: роман. Москва: Аст и Астрель. Владимир: Вкт. 2009-й год. Страница 120-я.

Большие игры, в которые играют большие дети

Пятница, Декабрь 26th, 2014

Дети играют в игры. Большие дети играют в Большие игры. Детство, рай, Большая игра. Не важно, что из перечисленного предикат, а что атрибут. Игра Aleksandr Ilichevskii. Persзаключается как будто в том, чтобы на территорию наложить карту. Дети-островитяне совмещают свой песчаный остров с картой Голландии времени гёзов, по земле Ширванского заповедника егеря прочерчивают карту Святой земли. И всё ещё сложнее, — егеря, они же дервиши, они же русские поэты, они же пехотинцы Апшеронского полка, — значит, в игре присутствуют русские карты. Остров Артёма – родина детей, для старых мореходов – это остров Святой, теперь – Престол Аллаха. Может показаться, что дети играют сами с собой, что в их игре нет экспансии, как в игре классы, однако, если судить по тому, что их игра получает решительный и жестокий отпор со всех сторон, это не так. Островная карта детства заметена песком. Рассказчик находит родной дом и сад заброшенными. Священники объявляют начальника егерей колдуном. По касательной, но прилетает егерям от националистов. В заповедник высаживаются арабские сокольники. Директор заповедника проговорился в блоге, что во вверенном ему хозяйстве численность дрофы-красотки, за которой арабские шейхи гоняются по всей Евразии, восстановилась. Арабы получают «от правительства разрешение на соколиную охоту в Муганских степях». [1] Картина высадки охотников на ближайшей к заповеднику бывшей советской авиабазе поражает воображение. Кажется, что смесь русской поэзии, русской военной истории, иранской философии и тюркской музыкальной культуры, которую практиковали егеря, уступает миксу арабской средневековой традиции и современной западной технологии. Сокол, оснащённый системами навигации и видеозаписи, ничем не хуже беспилотника. Тем не менее «семьдесят восемь соколов арабских шейхов, охотничья делегация которых была навязана министру экологии президентом, были уничтожены в Ширване в течение одного дня с помощью двенадцати егерей, вооружённых дробовиками, и пяти кормушек со жмыхом, разнесённых по сторонам света». [2] Случился международный скандал. «Расстрел соколов привёл в Ширван спецназ». [3] Егеря оказались в тюрьме, включая рассказчика, но после отлёта арабских охотников, их выпустили на свободу. Жестокие события заставляют героев думать, что теперь «…детство недостижимо, словно жизнь, недоступная душе после смерти». [4] Или даже, что «…состоялись наконец похороны детства». [5] А значит, игры и рая. От детства они стремились избавиться. Ничего подобного из текста романа не следует. Егеря перевозят дрофу-красотку, сокровище своё, на иранскую территорию, где нет даже егерских сторожек, «ибо законопослушные персы не нуждаются в понукании», [6] а сами разбредаются по свету. На их место приходят отряды «новых егерей», что «идут напористо, что-то поют и бьют себя ремнями, крест-накрест, нещадно». [6] Метафора такая ясная, что признаться в том, что понял её, нет сил.

[1] Александр Иличевский. Принц: роман. Москва. Аст. Астрель. 2011-й год. Страница 595-я.

[2] Здесь же, страница 599-я.

[3] Здесь же, страница 605-я.

[4] Здесь же, страница 573-я.

[5] Здесь же, страница 629-я.

[6] Здесь же, страница 603-я.

[7] Здесь же, страница 636-я.

Который всегда с тобой

Пятница, Декабрь 12th, 2014

Aleksandr Ilichevskii. PersРай Александра Иличевского [1] конгруэнтен раю Татьяны Толстой [2]: он расположен на берегу водоёма. Каспийское море конгруэнтно озеру Хепоярви. На водоёме есть волшебный остров: на озере это Ландышевый остров, на котором однажды, во время преследования правительством коров, одна сердобольная хозяйка спрятала свою любимую: корова «бродила по нему, ничего не понимая, и, вероятно, жевала эти ландыши, а хозяйка ездила к ней на утреннюю дойку… с ведром и чистыми бидонами для белого этого, ландышевого молока». [3] На Каспии — Нефтяные камни. Нефть конгруэнтна ландышевому молоку. Пожары и штормы на море — подводные ловушки на Хепоярви. На том берегу водоёмов расположились военные полигоны: из-за озера доносятся звуки разрывов — небо за Каспием пылает зарницами во время пусков баллистических ракет. Опасности осознаются, но рай глубже опасностей. Рай на Хепоярви как будто даже связан с людьми, но вот они расходятся, а рай остаётся — остров, озеро и, может быть, два дерева — «там далеко посреди далёкого леса далёкая чистая поляна, и на ней два дерева, как два брата или две Snob 07-08сестры. Там – рай». [4] Если у тебя был рай, то он уже никуда не денется. Это проблема. С ней столкнулись и персонажи романа Александра Иличевского. Закончились детство, юность, жизнь в апогее, а рай продолжается. Надо это как-то объяснить и что-то с этим делать. Поиски, которые ведут персонажи, путанные, но, в общем, становится ясно, что «рай доступен только детям. Взрослым рай скучен». [5] Джонатан Франзен называет скукой свободное время. [6] Отними у человека свободное время и рай закончится. Все надежды в конце концов они возлагают на Принца, «руководителя всемирной террористической сети, бросившего вызов западной цивилизации», [7] то есть, собственно, скуке. Принц при этом не понимается как угроза, но как потеха, как развлечение. Как упражнение: «Как поймать его? Да очень просто. Вот как поймать в пустыне льва? Нужно зайти в клетку, закрыть её и после совершить преобразование инверсии относительно границ клетки. В результате лев окажется внутри, а ты Dzhonatan Franzen. Dalnij ostrovсам снаружи. Так же следует поступить и с Принцем. Следует выплеснуть себя вовне – во всю Вселенную, а Принца всунуть в свою оболочку. И убить. Убить дважды. Сначала себя – освободиться от себя. Затем – убить Принца». [8] То есть посадить Принца в рай, поскольку персонажи в нём находятся, в рай скуки, чтения, орнитологии, капитализма, а в идеале – детства и вечной жизни. А самим бежать. План едва ли не фантастический, но, видимо, удался. По крайней мере, в жизни.

[1] Александр Иличевский. Перс: роман. Москва. Аст. Астрель. 2011-й год.

[2] Татьяна Толстая. Невидимая дева. В: Сноб. Июль-август 2014-го года.

[3] Здесь же, страница 139-я.

[4] Здесь же, страница 137-я.

[5] Александр Иличевский, страница 455-я.

[6] Джонатан Франзен. Дальний остров. Аст. Corpus. Перевод Леонида Метелёва. Москва. 2014-й год.

[7] Александр Иличевский, страница 449-я.

[8] Здесь же, страница 447-я.

Рай рай рай

Среда, Декабрь 10th, 2014

Aleksandr Ilichevskii. PersУ мальчиков, проведших детство на острове в Каспийском море, свободного времени было так много, что им не пришлось ни с кем из-за него не то что конкурировать – препираться не пришлось. [1] Не замечая, они пользовались им вовсю — из них выросли умные, независимые и сильные люди. Родители как будто не прилагали усилий для этого – надо было только попасть на остров. Для рассказчика это сделали ещё деды, для его товарища – мать. Почему так много свободного времени нашлось именно на этом острове – загадка. С наступлением взрослости она не разгадалась: бывшие мальчики по-прежнему не испытывают нужды в свободном времени – они делают что хотят, едут куда пожелают, читают что только им угодно. Да, они пользуются тем, обращённым в знание временем, но это не всё объясняет. Они копили знания и после. Чтобы не вдаваться в долгие объяснения, Александр Иличевский возмужавших героев, их приятелей, а так же их Учителей, предшественников Учителей, вообще многих из их круга общения, оставляет холостяками. Ну, понятно, у холостяков много свободного времени… Хотя, будь все холостяки как эти, мы бы увидели Dzhonatan Franzen. Dalnij ostrovдругой, сияющий мир. Джонатан Франзен вспоминает время, когда свободного времени было значительно меньше, чем у мальчиков, то ли меньше вообще, то ли было больше желающих им воспользоваться, но людям приходилось бороться за него: «Мой отец хоть и писал письма, полные жизни и интереса к окружающему миру, не видел ничего дурного в том, что обрёк мою мать на четыре десятилетия готовки и домашней уборки, в то время как сам активно действовал в своё удовольствие в мужском мире». [3] Отец писателя присвоил свободное время матери писатели. Пятидесятые годы прошлого века. В это же время перераспределением свободного времени было занято одно семейство русских дачников. Дача, автомобиль. Семь детей, семь взрослых. Дел должно быть невпроворот. Однако у рассказчицы есть няня, которая освобождает её от каких-то, но забот, у младших детей тоже есть няня, которая освобождает старших детей от забот о младших. В доме нет телевизора! Дети «любили читать и играть в шарады, или сочинять стихотворную чепуху», [4] но мама работала, «подавая нам пример трудолюбия, — бесполезный пример, мы не двигались с места». [5] Snob 07-08Часть своего свободного времени рассказчица заняла у мамы, часть у няни, но его всё равно не хватало — рассказчица читает, но ещё не видит диких птиц. Девочка из состоятельной семьи. Она говорит – это был рай. Что ж, тогда мальчики, персонажи романа Александра Иличевского, тридцать лет спустя жили в раю раю раю.

[1] Александр Иличевский. Перс: роман. Москва. Аст. Астрель. 2011-й год.

[2] Джонатан Франзен. Я звоню только сказать, что люблю тебя. В книге: Джонатан Франзен. Дальний остров. Москва. Аст. Corpus. Перевод Леонида Метелёва. 2014-й год. Страница 241-я.

[4] Татьяна Толстая. Невидимая дева. В журнале «Сноб». Июль-август 2014-го года. Страница 139-я.

[5] Здесь же.

Автор — это я

Вторник, Декабрь 9th, 2014

Если верно, что чтение и наблюдение за птицами являются признаками особого слоя людей, который Джонатан Франзен [1] называет средним классом, то тогда у Dzhonatan Franzen. Dalnij ostrovнас есть образцовый представитель этого слоя – утончённый читатель русской и английской поэзии, начальник егерей в Ширванском заповеднике, товарищ рассказчика из книги Александра Иличевского. [2] Главный, более глубокий признак среднего класса, конечно, это обладание свободным временем, но оно не существует само по себе, оно должно проявляться физически – и проявляется в чтении и наблюдении за птицами в первую очередь, поскольку они наиболее полно свободное время характеризуют: если человек читает, то, скорее всего, он только читает, если наблюдает за птицами, то именно наблюдает, но если слушает музыку, то может заниматься другими делами, например, вести автомобиль. Почему именно средний класс обладает свободным временем? Наверное, он сам его производит, но Джонатан Франзен об этом ничего не говорит. Наблюдение, сделанное им в истории английской литературы и китайской орнитологии, позволяет, тем временем, увидеть новый пласт романа Александра Иличевского, — а рассказчик не раз намекал на его геологическое строение, — пласт социальный. Поверхностный слой романа – геополитический: рассказчик путешествует по всему миру, он нефтяник; арабские шейхи преследуют дрофу-красотку по всей центральной Евразии, они извели её в Белуджистане, Aleksandr Ilichevskii. Persони добрались уже в поисках её до Алтая. Ширванские егеря им противостоят, но, правда, одновременно поставляя на рынок ловчих соколов, как раз предназначенных для охоты на дроф. В слое среднего класса эта двойственность должна приводить к зыбкости. Товарищ рассказчика создаёт движение, близкий аналог которого видится в хуруфизме: «Хуруфиты – отряд из воинственных суфиев, интеллектуальной вершины ислама. Пять столетий назад хуруфиты обожествили букву, установив, что алфавит священен и части его заключают в себе тайну мира. Святое писание посредством букв открылось пророку как образ Бога. Человек, овладевший божественной мудростью, заключённой в природе букв, возвышается и сам становится Богом. «Бог – это я!» — говорят хуруфиты». [3] Они хотели, конечно, говорить: «Автор – это я», но в силу того, что литературоведение ещё не отпочковалось от теологии, им пришлось отвечать за свои слова по всей строгости средневекового копирайта. Александр Иличевский как будто открывает новый признак среднего класса — реформизм. В геологии романа, однако, этот признак получает другое звучание: средний класс требует не перемен, а пытается защитить своё  достояние — свободное время, то есть чтение и наблюдение за птицами, – от посягательств в первую очередь «имперских» религий, «и особенно тех, благодаря которым так близка к реализации идея мирового господства, распространяемая по планете авианосцами или частицами плоти мучеников». [4] Выбор невелик: в Каспийском море, на берегах которого разворачивается в основном действие романа, нет авианосцев.

[1] Джонатан Франзен. Дальний остров. В книге: Дальний остров. Москва. Аст. Corpus. Перевод Леонида Мотылёва. 2014-й год.

[2] Александр Иличевский. Перс: роман. Москва. Аст. Астрель. 2011-й год.

[3] Здесь же, страница 420-я.

[4] Здесь же, страница 424-я.

Джонатан Франзен беспокоит и беспокоится

Воскресенье, Декабрь 7th, 2014

Джонатан Франзен утверждает, что Иан Уотт якобы «…связал бурный количественный рост романной продукции в XVIII веке с растущим спросом на домашние Dzhonatan Franzen. Dalnij ostrovразвлечения со стороны женщин, избавленных от традиционных хозяйственных забот и получивших слишком много свободного времени. Английский роман… в прямом смысле возрос из праха скуки». [1] Наблюдение Уотта-Франзена хорошо ложится на русскую почву: капитализм породил здесь не просто скуку, но, если вспомнить толщину русских романов, скуку смертную. Капитализм — досуг — роман. Однако роман продолжал существовать и в следующую эпоху, когда развитие капитализма как будто было остановлено, свободное время и его носители должны были исчезнуть тоже, с ними – роман. Но роман, его тиражи, качество и не в последнюю очередь объём, остались и свидетельствует теперь в пользу слоя людей, который Джонатан Франзен  в другом месте и в связи с защитой окружающей среды называет средним классом: видимо, защита окружающей среды так же порождена свободным временем. Китайцы, которые сопровождают писателя в поисках птиц вокруг Шанхая, это люди «…с большим количеством свободного времени и с позаимствованным у кого-то фотоаппаратом для дикой природы». [2] Работа вообще «…несовместима с полномасштабным наблюдением за птицами». [3] Таких людей, впрочем, немного: «…простые китайцы в большинстве своём, кажется, проявляют к кризису окружающей среды и особенно к состоянию дикой природы» [4] безразличие. Тем не менее у китайцев есть «давняя культурная традиция жизни «в гармонии с природой». Эти идеи существовали тысячи лет, они не могли просто взять и испариться. Они только временно потеряны в нашем поколении». [5] Следовательно, тысячи лет существовал слой людей, обладавший свободным временем или скукой, о чём говорит не только его способность думать о гармонии с природой, но и великая литература, шедевры которой осилит не каждый представитель современного среднего класса. Джонатан Франзен придерживается «удобной для бизнеса» теории, согласно которой «любое общество начинает беспокоиться об окружающей среде только после того, как, загрязняя всё на своём пути, приходит к состоянию, которое обеспечивает выросшему среднему классу богатство, досуг и права». [5] С той оговоркой, однако, что «в Китае очень мало хороших земель, а перемены идут очень быстро». [6] Быстрые перемены быстро вызовут к жизни средний класс — «любители природы западного типа» уже появились, — но Джонатан Франзен беспокоится. Как бы там ни было, у среднего класса, даже если его имя не называется, существуют два проявления — роман и защита окружающей среды. В Англии XVIII он проявлялся только через роман; в Китае его существование вызывает беспокойство; в Америке ему ничто не угрожает; в России прошлого века, если вспомнить самую читающую и, между прочим, самую охраняемую страну мира, он благоденствовал.

[1] Джонатан Франзен. Дальний остров. В книге: Дальний остров. Москва. Аст. Corpus. Перевод Леонида Мотылёва. 2014-й год. Страница 35-я.

[2] Здесь же, страница 272-я.

[3] Здесь же, страница 275-я.

[4] Здесь же, страница 288-я.

[5] Здесь же, страница 315-я.

[6] Здесь же.

Два Учителя, два Ученика

Четверг, Декабрь 4th, 2014

Рассказчик [1] вспоминает о феномене своего детства – об Учителях. Один из них был руководителем театральной студии, другой возглавлял школу юных Aleksandr Ilichevskii. Persмореходов. Слово Учитель пишется с большой буквы не для того, чтобы подчеркнуть место в иерархии, но показать, что Учителя выходили из неё, делая больше, чем положено делать, находясь в ней. Или, скорее, не было известно, что они должны делать – они делали невозможное и недолжное, беря на себя ответственность, которую никто брать не может, наоборот, должен избегать её. Не должен вместе с детьми совершать высадку на только что возникший грязевой вулканический остров. Не должен поджигать нефть, естественным образом загрязнившую море. Не должен проникать в закрытые пограничные зоны. Путешествовать через горы, степи и полупустыни. Распространять запрещённую литературу, хранить такого же рода архивы. Научать ролям театральным или жизненным, оказавшимися ловушками, из которых ученики не могли выбраться. Всё это не входит в обязанности учителя, даже противоречит им, но, видимо, определяет звание Учителя. Оставив учеников или оставленные учениками, Учителя довели дело обучения до конца – один из них пропал где-то в Мексике, другой в Средиземном море, — то есть поставили на своём учительстве знак подлинности. К Ученикам рассказчик относит себя и своего товарища — себя больше к ученикам морехода, а  товарища к ученикам режиссёра, пытаясь в силу своего инженерного образа мыслей упростить ситуацию, сводя её к связке «один учитель – один ученик», к импритингу, но Учителей два, и Учеников два. Будь они птенцами дрофы, принимающими дельтаплан, с которого их сбросили в заповедник, за маму, они разорвались бы, поскольку их сбросили с двух дельтапланов сразу. Но они пребывают в гармонии. Мореход проявляется в них через любовь к воздухоплаванию, через знание страны, через путешествия, а режиссёр — через Велимира Хлебникова, и, в общем, через то, что оба они тоже становятся Учителями: рассказчик как рассказчик поучительных историй, а его товарищ как глава движения, ещё не вполне прояснившегося: «…почему ты занимаешься птицами, животными, степью, зачем тебе всё это, когда ты мог бы пойти по селениям, распространять свои идеи, заняться миссионерством, набрать посредников, обезопасить себя несколько, укрепить». [2] Товарищ ещё не посадил дерево, ­­ – не вырастил Птицу, видимо, ­- поэтому. Но, так или иначе, Ученикам придётся подтвердить подлинность своего ученичества. Рассказчик пытается уйти от неизбежного, уверяя, что свидетельство подлинности получено: «…детство кануло не напрасно, раз одной из главных его фигур был такой человек» как мореход. Мысль о том, что он «восходил в самом сердце морей», пока Ученик «транжирил клетки мозга и душу», «отогревала» рассказчика и «награждала сиянием истины». [3] Но выходит это у него не очень убедительно, раз становится ясно, что каждый Ученик отвечает за своё ученичество. А каждый ребёнок, следовательно, за своё детство.

[1] Александр Иличевский. Перс: роман. Москва. Аст. Астрель. 2011-й год.

[2] Здесь же, страница 356-я.

[3] Здесь же, страница 362-я.