Archive for Октябрь, 2014

Первая после мамы

Вторник, Октябрь 7th, 2014

Задача эстонской полиции состоит в том, чтобы выяснять и умерять русскую мысль. К каждому русскому приставлены телефон, телевизор и компьютер, которые одним своим видом, даже обесточенные, транслируют что-то важное, возможно, переводят государство из внешнего по Andrei Ivanov. Harbinskie motylkiотношению к русскому состоянию во внутреннее. Но приборов, видимо, недостаточно. Нужен полицейский во плоти. Трудно сказать, есть ли свой личный эстонский полицейский у каждого русского, но у протагониста [1] есть и проявляет он себя во все кризисные моменты жизни главного героя. Полиция последней делает ему ручкой, когда он бежит из страны; полиция, если не считать ближайших родственников, первой встречает его по возвращении. При этом полиция совершенно не похожа на себя полувековой давности, [2] когда она могла и нагрубить русскому художнику, и напугать его. Угрозы теперь хорошо завуалированы, рассчитаны на человека с воображением, склонного развивать ассоциативные цепочки, мыслящего, тонкого, ранимого. Полиция – это теперь приятель, собеседник, добрый советчик, иногда собутыльник, но собутыльник трезвый. Последнее – парадокс, но жизненный, в романе описанный. Полиция находит протагонисту работу и подхватывает его, когда он работу теряет. Полиция в целом делает для него много хорошего. Она привлекает его внимание к каким-то бизнес-проектам, довольно глупым, но всё-таки… Тем не менее, протагонист считает, что с полицией лучше помалкивать. Возможно, это у него наследственное – его мать боялась, а его дед не любил, говорить по телефону, — то есть, болезненное. Но, возможно, он просто понимает скрытые угрозы. «Приходится самое подлинное в себе подавлять», — говорит протагонист самому себе, хотя его окружают друзья. [3] Мысль подавлена, но внешне он выглядит вполне благополучно: «Моё отражение в зеркале расплывалось всё больше и больше, но это было обманом, на самом деле внутри меня происходило нечто обратное, сжатие, коллапс был не за горами». [4] Переживание сдавливания сопутствует рассказу протагониста об энтомологической коллекции одного его эстонского приятеля. Читателя это тревожит. Но при чём здесь полиция? Протагонист сам свою мысль подавляет, сам переживает внутреннее сжатие, сам увязывает его с энтомологией. Полиция делает так, чтобы он не стал участником беспорядков. Хотя он уверяет себя, что и не собирается протестовать, но сам же своим уверениям не верит. А внутри он становится ещё меньше: «Меня почти нет. Тень призрак. Дрянь». [5] Но мечтает о ещё большем: «…я хочу, чтоб меня стало ещё меньше». [6] И добивается своего, когда обнаруживает в себе на месте своих мыслей горсть праха. К чему бы он ни обратился мыслью – всё прах. Да, из этого праха вырастет новая мысль, но когда уж? Эстонская полиция может быть довольна собой.

[1] Андрей Иванов. Горсть праха: роман. В: Харбинские мотыльки. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год.

[2] Андрей Иванов. Харбинские мотыльки: роман. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год.

[3] Горсть праха, страница 446-я.

[4] Здесь же, страница 461-я.

[5] Здесь же, страница 473-я.

[6] Здесь же.

Из-под коммуникаций

Понедельник, Октябрь 6th, 2014

Русские под давлением. Все стороны их жизни испытывают перегрузки, часто разрушительные, однако самые яркие примеры давления на них касаются коммуникаций. Век-то информационный. Телефон, телевизор, компьютер, радиоприёмник – приборы, способные улучшить жизнь любого Andrei Ivanov. Harbinskie motylkiчеловека, вызывают среди русских противоречивые и даже враждебные чувства. Понять при этом, чем вызвана враждебность, часто невозможно. Мать протагониста «… купила телефон. У нас уже был телефон». [1] Протагонист: «…Я не понимаю, зачем нам два телефона, если нам всё равно никто не звонит. А сама она тем более. Очень редко, очень. Она боится звонить. Ей всё время кажется, что подслушивают. Дешевле его выключить». [2] Мать законопослушный человек, бояться ей, даже если подслушивают, нечего. Но боится. Но не отключает. Протагонист в этой непоследовательности следует за матерью: «Я лежал и курил, курил и слушал радио. Оттуда лезла чума всякая, но я всё равно слушал». [3] Для себя находит оправдание, но оно есть и у его матери – на распродаже она купила телефон. Дед протагониста «звонил редко и коротко: так и не привык к телефону». [4] Наверное, у него и своего телефона не было. Зато дед был единственным человеком в семье, который получил гражданство – однажды случайно, но правильно проголосовал, объясняет протагонист. Напрашивается другое объяснение: не говорил много по телефону. Кто-то пытается укрыться в раю доцифровой эпохи: «Уралы», «Дзинтарсы», «Шауляи» …»Квн-49», «Садко», «Радуги», «Рубины». [5] Но неприятие, которое протагонист испытывает к средствам коммуникации, так велико, что перекидывается даже на рай: «Хлам! Ещё десять лет назад я сам был сентиментальный дурачок, мне нравились бобины, похрустывание иглы… Но теперь – всё к чертям. Кинескопы и жидкокристаллические экраны – всё хлам. Я терпеть не могу разговоры о новых дигитальных камерах даже больше, чем фотографии! Не говоря о прошлом. Прошлого нет». [6] Спорит, видимо, с кем-то, кто считает, что прошлое не только есть, но тщательно задокументировано. Запротоколировано. И протокол с его точки зрения — правда. Но что, если желание избавляться от прошлого – это такая же человеческая потребность, как потребность в еде, и тот, кто сохраняет прошлое, нарушает естественное право человека? И в том числе право на то, чтобы прошлое свободно воображать, а не быть рабом стенограмм, протоколов и тем более газетных статей. Отрицая архив, протагонисту, однако, приходится отрицать будущее и настоящее: «Нет никакого развития, прогресса, нет улучшений… и не будет». [7] Но отрицая, он составляет свой собственный архив — ведь он ещё и рассказчик. Он пытается выбраться из-под гнёта навязанных ему коммуникаций. Он по своему разумению созидает  настоящее и будущее. Правительство тревожится. Но он пытается.

[1] Андрей Иванов. Горсть праха: роман. В: Харбинские мотыльки. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страницы 376-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страницы 376-я и 377-я.

[4] Здесь же, страница 371-я.

[5] Здесь же, страница 387-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 388-я.

Вниз, к истине

Суббота, Октябрь 4th, 2014

Отношения протагониста с архитектурой не развиваются, но выясняются, а вот отношения с языками развиваются. Протагонист спускается с сияющих лингвистических высот – в этом состоит развитие. Характер сияния не сложно реконструировать: языки – не инструмент истины, знания, Andrei Ivanov. Harbinskie motylkiумственного наслаждения, но источник успеха, материального благополучия и политической, даже цивилизационной лояльности. Гражданство, работа, профессия привязываются к языку, не наоборот, сначала язык – потом всё остальное. Кроме того, весь мир учит языки. И значит, мир может обойти, обогнать тех, кто с языками не дружит. Последнее порождает череду парадоксов. Начальник отдела одной компания во время визита в китайское производственное подразделение выступает перед рабочими: «вызубрил три листа какой-то белиберды. Хотел всех китайцев ошеломить своим английским спичем. …собрал толпу и произнёс сорокапятиминутную речь». Рабочие с уважением выслушали, но не отреагировали, потому что, как объяснили в конце концов оратору, «они ни слова не понимают по-английски». [1] Протагонист на стороне начальника: всё таки тот «речь по-английски произнёс». Аудиторией только ошибся. Упрекнуть китайцев он не осмеливается, но нападает на человека, который рассказывает этот анекдот, припоминая ему всю его не очень складную на взгляд протагониста жизнь и, прежде всего, конечно, плохое знание языков. Протагонист ещё держится за указанное выше представление о языках, но уже осмеливается обратиться к противоречиям: язык выучен, а говорить на нём не с кем. Протагонист занимался продажами по телефону на датском рынке из Эстонии, а датчане «пьют своё пиво и ставят свои трубы и краны. Даже если они во сто раз хуже импортных». [2] «Это ж датчане!» [3] И «в этом заключается патриотизм датчан». [4] А значит, говорить с ними надо было не на английском и, тем более, не на эстонском, а на датском языке. Протагонист – полиглот, но даже ему приходится столкнуться с недоверием, вызванным его акцентом. Он обнаруживает людей, которые предпочитают говорить на родном языке, тем более с продавцами по телефону. При этом ни китайские сборщики телефонов, ни датские водопроводчики не раздражают его, раздражают русские, не знающие языков. Возможно, это ревность, которую сдерживало только то, что он, великий продавец, зарабатывал меньше, чем его тесть, использовавший вместо лингвистической старую добрую стратегию «пенсия — ремесленная работа – халтура». Датский с точки зрения благополучия не нужен. Не нужен эстонский: «кому нужен эстонский? Ну, кому-у?» [5] Не нужен русский: «Вот зачем русским мальчикам и девочка русский язык в нашей стране?» [6] Изгнание языков из центра мира завершается, когда протагонист обнаруживает, что его знание языков годится только для того, чтобы позлить им своего тестя. Неумение протагониста водить автомобиль злило родственника куда как сильнее.

[1] Андрей Иванов. Горсть праха: роман. В: Харбинские мотыльки. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страницы 385-я.

[2] Здесь же, страница 412-я.

[3] Здесь же, страница 403-я.

[4] Здесь же, страница 412-я.

[5] Здесь же, страница 367-я.

[6] Здесь же, страница 416-я.