Archive for Сентябрь, 2014

Феникс

Вторник, Сентябрь 30th, 2014

Нормальный русский парень. Протагонист. Что-то натворил в девяностые. Побежал в Данию, потом в Швецию. Выдержал семь лет, вернулся, как рыба возвращается в нерестовые реки. Нашёл работу, женился, взял кредит и ждал ребёнка. Разве это не тот гражданин, о котором мечтает Andrei Ivanov. Harbinskie motylkiгосударство? Но правительство решило перенести памятник советским солдатам, погибшим при освобождении Таллина, из центра города в какое-то тихое место. Русская община закипела, но протагонист был ещё далёк от этого. Его взгляды на современную эстонскую архитектуру были более чем определёнными, не зря же о них беспокоилась полиция, но его неприятие объяснений, к которым прибегали сторонники памятника, давали повод усомниться в этой определённости. Он добрался до такого уровня понимания русскости, перед которым аргументы, основанные на истории, политике, языке, религии, пользе рассыпались в прах. Например такие: «Я себя считаю потомком русской интеллигенции! Мои предки сюда не оккупантами пришли, а торговцами. Потомственные, видишь… У нас все в роду оттуда. Не из коммуняк, а из аристократов. Мы тут ещё до революции жили. …Я к советской власти не имею никакого отношения. …Зачем же коммунистическую систему русифицировать? Что ежели русский, то большевик?» [1] То есть, давайте отделять красноармейцев от большевиков. Протагонисту, однако, давно уже ясно, что отвечать мы будем, если что, и как коммунисты, и как торговцы, и как интеллигенты, и как аристократы, и как антикоммунисты. Есть уровень существования, который делает нас ответственными независимо ни от чего. Уровень русский. Протагонист отказался объясняться на политическом, религиозном или идеологическом языке. Язык, который только ему доступен теперь, — поэтический. Протагониста преследуют метафоры. События его жизни — потеря работы, расставание с другом, болезнь матери, а также связанные с ними переживания сжатия, раздробления и упрощения, — становятся метафорами разрушения. В ночь, когда противостояние вокруг памятника достигает предела, его поражает ещё одна метафора, самая тяжёлая, зато он обретает способность говорить так, чтобы, наконец, передать переживание происходящего своё и своей любимой: «…изолирована, заперта, замурована намертво какими-то сдавившими её изнутри засовами, кандалами, стенами». [2] Или: «Мы умерли и всё. Переселились душой в мир мёртвых, оставшись зримо – в силу плотской инерции – в мире живых для совершения формальностей». [3] Или: «Я просто животное, на которое всем наплевать!» [4] Физически протагонист не сопротивляется – отсюда, возможно, такое отчаяние — его сопротивление состоит в том, чтобы пережить и рассказать. Он достигает предела переживаний – «всё это горсть праха и ничего больше, совсем ничего», [5] – но этот предел неожиданно оказывается снова русским: горсть праха – это «праха персть», «праха персть» – это сам Г.Р. Державин, а от него протяни руку — и вот оно наше всё.

[1] Андрей Иванов. Горсть праха: роман. В: Харбинские мотыльки. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страницы 562-я и 563-я.

[2] Здесь же, страница 567-я.

[3] Здесь же, страница 568-я.

[4] Здесь же, страница 570-я.

[5] Здесь же, страница 573-я.

Тест главному герою!

Воскресенье, Сентябрь 28th, 2014

У русской общины свой тест. И тест этот, разумеется, литературный. Эстонскую полицию интересуют языки и архитектура, русским то и другое важно, но не само по себе: язык – на нём разговаривал В.В. Маяковский, Таллин – в него однажды заехал Ф.М. Достоевский. «Мне отчего-то в Andrei Ivanov. Harbinskie motylkiдевятнадцать лет начал нравиться Достоевский, но как только я узнал, что он какое-то время жил в Ревеле, я сразу потерял к нему интерес. Всё, что связано с этим городом, мелко, ничтожно, пошло». [1] Архитектура как будто первенствует над литературой. Однако, «если Morrissey приедет и поселится в Таллине, может, тогда этот город для меня изменится… не знаю». [2] Архитектурно-литературный диалог между эстонским полицейским и протагонистом: «Хилтон …слыхал?» — «Ну? Я слышал, что Метрополь…» — отвечает протагонист. [3] «Метрополь» — и в этом городе можно жить. Названия улиц — «Карла Маркса, Некрасова, Маяковского, Герцена», [4] — оказываются улицами с литературными, правда бывшими названиями. Архитектура литературна, что уж говорить о кино, драме, музыке. Едва протагонист переступает порог Эстонии после семи лет изгнания, как на него обрушиваются имена русских писателей, названия русских кинофильмов, спектаклей, музыкальных банд. Всё – новейшее. С той или другой долей иронии ли, сарказма, снобизма протагонист эти списки отвергает, как не пригодные для теста, поскольку литературный тест, применённый к литературному человеку, позволит выяснить лишь степень его эрудиции, а не нечто базовое, независящее не только от литературы, архитектуры, но даже от религии и от языка. Протагонист, мало что литературный эрудит, ещё и полиглот — он с  иронией же смотрит на языковые усилия других людей — заранее знает, что языки сами по себе не несут искомого. Хотя именно знание языков, кроме прочего, позволило ему самому это увидеть. Эстонская полиция советует протагонисту просто казаться, ведь цивилизованным человеком можно притвориться – протагонист не за этим пришёл в мир. Он обрёл знание и, может быть, даже опыт о других слоях своего существа, но ему нужно подтверждение подлинности. Литература его не даёт: он видит людей, на которых ставили «какой-то страшный эксперимент, совершенно расплывчатые чёрно-белые субъекты; мрачные, точно прошли через двадцатилетнюю войну …с печальной ретроспекцией в глазах, со своей подземной философией чего-то заплесневелого, с юмором, приправленным Стругацкими, Довлатовым, Веллером, — умирающие со скуки семидесятники». [5] Их испытали литературой. Протагонист ищет другое испытание, может быть, не так ясно это ещё понимая, которое поставило бы на нём ясную, сияющую печать. Ни литература, ни архитектура, ни кино этого уже сделать для него не могут. Правда, окно возможностей для него закрывается – роман заканчивается. Но, может быть, в самом конце он найдёт то, что ищет, – свой русский стресс-тест или даже краш-тест.

[1] Андрей Иванов. Горсть праха: роман. В: Харбинские мотыльки. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страница 426-я.

[2] Здесь же, страница 362-я.

[3] Здесь же, страница 363-я.

[4] Здесь же, страница 437-я.

[5] Здесь же, страница 415-я.

По архитектурным мотивам

Суббота, Сентябрь 27th, 2014

Протагонист возвращается. [1] После семи лет скитаний по странам ближнего, с эстонской точки зрения, и западного зарубежья. Если не считать маму, первой его встречает полиция в лице знакомого, о котором известно, что это осведомлённый и жестокий – специально себя когда-то Andrei Ivanov. Harbinskie motylkiоговаривал, распространял видеозаписи о выселении должников из квартир с собой в роли непримиримого коллектора, — человек. Встреча как бы случайная, как бы приятельская, как бы необязательная. Сути её это не меняет – протагонисту предлагается тест на лояльность. Времена, когда полиция задавала вопросы в лоб, – «…почему не понимаешь по-эстонски? Не уважаешь эстонскую культуру? Пренебрежительно отзываешься об Эстонской Республике?» [2] – миновали, теперь — тест, неформальный – дружеская беседа. Фон, конечно, не отменяется: «Вот так работают – всё про всех откуда-то знают. Ты тут ходишь, думаешь, картинки малюешь, а за тобой следят. …Отпираться бессмысленно». [3] Эстонская полиция выделяет три круга лояльности – лояльность эстонскую, русскую и советскую. Лояльность всех видов, однако, выясняется, если не считать языков, архитектурой. «Ну, а как тебе Таллин?» [4] Отношение к современному Таллину у протагониста определённое: ему хотелось «…вернуть городу прежний облик», ампутировать «кран, отель, кинотеатр и прочие силуэты архитектурных европеоидов, что вырисовывались в тумане». [5] Однажды посетив центр города, он старался больше туда не попадать. Лояльный ответ, конечно, другой – полиция его подсказывает: «Мне нравится этот город всё больше и больше. Мне нравятся эти бары и рестораны, в которые я почти не хожу. Мне нравится сегодняшний эстонец». [6] Протагонист не понимает: «И зачем столько банков?». [7] Тяжело с таким говорить. Заведи с ним разговор тридцать лет назад, он спросил бы «а зачем столько заводов?» Теперь забирается с бутылкой пива в руины старого заводика, сохранившиеся между небоскрёбами, и вспоминает, как было хорошо, когда этот завод работал: «…оттого, что они заменили красный флаг триколором, не изменилось ровным счётом ничего. Суть никогда не меняется!» [8] Во всяком случае, советская архитектура в романе, хотя о своих соседях по советским многоэтажкам протагонист говорит много дурного, оборачивается к читателю прекрасной стороной: «простые блочные советские постройки, просто и надёжно, солдаты строили …Рассчитано было на пятьдесят лет, а простоят двести. Сами знаете, как в советское время строили, а?» [9] Знает. И в общем, теста не сдаёт: «Тебе точно не видать гражданства, как своих ушей!» [10] Первый случай в истории, когда человека отвадили от гражданства из-за его отношения к небоскрёбам.

[1] Андрей Иванов. Горсть праха: роман. В: Харбинские мотыльки. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год.

[2] Андрей Иванов. Харбинские мотыльки: роман. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страница 260-я.

[3] Здесь же, страница 262-я.

[4] Горсть праха, страница 360-я.

[5] Здесь же, страница 356-я.

[6] Здесь же, страница 366-я.

[7] Здесь же, страница 363-я.

[8] Здесь же, страница 361-я.

[9] Здесь же, страница 442-я.

[10] Здесь же, страница 481-я.

Романы о языках

Суббота, Сентябрь 20th, 2014

Вавилонская башня рухнула. Народы разделились, но это было полбеды, беда – народы смешались. Персонажи Андрея Иванова из мира, в котором люди говорят на одном языке, попадают в мир, в котором используется другой язык. В двадцатом веке башня обрушилась дважды, — сначала это Andrei Ivanov. Harbinskie motylkiбыли двадцатые-тридцатые годы, [1] затем конец века прошлого — начало этого, [2] — при этом во второй раз решительнее, чем в первый, во всяком случае тут выяснилось, что язык, господствующий по отношению к языку персонажей сам находится в зависимости от других языков, а те от третьих. Обстоятельства жизни получили советскую окраску, поскольку, — в советское время обеспечить сносный уровень существования можно было, работая на трёх работах, — теперь надо изучать три языка минимум, не считая русского: «У него блестящее знание трёх самых необходимых в Эстонии языков. Эстонский, английский и шведский. Знать другие языки не так важно в нашей стране… «Ну, может быть, финский ещё туда-сюда… но с финнами не так интересно… Но на всякий случай учит финский и норвежский. Как знать…» [3] Разница в том, что за работу человек получает деньги, а за изучение языков отдаёт. Языки дают сносный уровень существования, — «всегда прокормят» [4] — хотя указанный полиглот обратил знание их себе на большую пользу: он «…сливается в экстазе с министрами и актёрами, лучится от счастья, доказывая, что всякая болтовня о том, что «мы всегда будем чужими на празднике жизни», — лишь доморощенный экзистенциализм, изобретённый для оправдания собственной ограниченности». [5] Большинство персонажей романа тоже — полиглоты, они знают как минимум два языка, а часто как раз три, однако мало кто из них достигает указанного слияния. Языки служат не пропуском в элиту, а просто дают право на работу – продавца по телефону, стивидора, полицейского, учителя, — какую работу получают владеющие одним, то есть русским языком, не ясно. Необходимость овладевать языками при этом поставлена не в контекст конкуренции на рынке труда, а цивилизации: возлюбленная главного героя в девяностые годы работала секретарём «в сомнительном акционерном обществе одновременно у трёх директоров», которые «просили переводить её всё, даже платёжки на эстонском языке, они вообще не знали ни одного языка, но по-русски матерились через каждое слово», [6] и были очень завистливыми «завидовали её образованию, знанию языков». [7] Русский – не язык, как отсюда следует. Безъязыкие варвары получают по заслугам, один из них в любом случае: десять лет спустя героиня видит его «за рулём автобуса, крутил баранку и озирался, точно убегал от кого-то». [8] Не знал языков! Остальные, видимо, успели выучить.

[1] Андрей Иванов. Харбинские мотыльки: роман. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год.

[2] Андрей Иванов. Горсть праха: роман. В: Харбинские мотыльки. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год.

[3] Здесь же, страница 409-я.

[4] Здесь же, страница 428-я.

[5] Здесь же, страница 409-я.

[6] Здесь же, страница 431-я.

[7] Здесь же, страница 432-я.

[8] Здесь же.

В ряды Сопротивления

Четверг, Сентябрь 18th, 2014

Русские видят врагов животными – «не вернётся ваш выводок волчий с востока», например, — это русский звериный стиль. Запад видит врагов насекомыми: «За спиной у него висел плакат с карикатурой: обезьяна в будёновке, над которой занесён гигантский палец, и надпись «Дави Andrei Ivanov. Harbinskie motylkiбольшевистскую вошь!» [1] Сложный случай: несмотря на то, что зрительно большевик выставляется животным, сознание всё равно доводит дело редукции до конца – насекомое. Сложность вызвана, видимо, тем, что персонаж, за спиной которого висел плакат, был русским, но при этом лидером антирусского, как выяснилось вскоре, движения. И это общая для всех персонажей романа сложность, поскольку все они русские, находящиеся в европейской культурной среде. Ситуация, поэтому, когда человека помещают на грань между животными и насекомыми, в романе возникает не однажды. Персонаж с плакатом получает характерный ответ: «Только из такой тьмы он и выискивает себе наслаждение, мелкое, ничтожное, торопливое, как у грызунов. Всё равно как с тараканом случаться». [2] Сложность, однако, возникает, когда персонажи видят других, своим русским зрением, пробивающимся сквозь чужую культуру, когда же они смотрят на себя из чужой культуры, сложность исчезает. Главный герой романа переживает состояние, которое он понимает как сжатие, «сужение», видит себя насекомым – «ползаю как муравей, по муравьиной куче, выкапываю что-то из этого мусора»,  [3] — но другие переживают сужение ещё острее: «Вы так пренебрежительно о всех нас говорите, как о казарменных вшах. У вас тут вон – немецкая философия! …Вши мы и есть!» [4] Разговор происходит между русскими художниками, поэтами и писателями, один из них бывший солдат, но противопоставление «немецкая философия – насекомые» ясно. Из того, что персонажи находятся в ситуации инсектикации не следует, правда, что они с нею согласны. В этом смысле нужно понимать важнейший для романа мотив харбинских мотыльков. Главный герой отчасти против своей воли берётся распространять фашистскую литературу. Фашисты были сомнительные, может быть, и не фашисты вовсе, но литература была настоящей. Вместе с нею появились насекомые: «…противные бабочки; у меня есть подозрение, что они заехали с посылочкой из Харбина; мотыльки, бархатные, бледно-лиловые, маленькие». [5] Герой сражается с ними, но они заполняют квартиру, распространяются повсеместно, являются другим персонажам, пока не становятся вестниками будущего: «…с треском раскрылись коконы, всё вокруг затмила бледно-лиловая пыль. Треск стоял оглушительный. Коконы рвались, словно крича. Из них с металлическим лязгом вываливались тела спящих… Стальные мотыльки!» [6] Противоречия с переживанием «сужения» не возникает: мотыльки здесь — образы, связанные или порождённые фашистской литературой. Борьба главного героя с ними выдаёт в нём по строю образов русского. А роман Андрея Иванова, следовательно, с лёгкой душой можно причислить к литературе Сопротивления.

[1] Андрей Иванов. Харбинские мотыльки: роман. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страница 11-я.

[2] Здесь же, страница 115-я.

[3] Здесь же, страница 150-я.

[4] Здесь же, страница 28-я.

[5] Здесь же, страница 246-я.

[6] Здесь же, страница 337-я.

Протагонист и море

Понедельник, Сентябрь 15th, 2014

Остров рождает теорию и практику бегства. Пора, наверное, признать существование наряду с экономическими и политическими беженцами Andrei Ivanov. Harbinskie motylkiбеженцев географических. Для начала, хотя бы, — заметить этот литературный тип. Ревель-Таллин и его окрестности, поданные [1] как часть суши, со всех сторон окружённая водой, так же порождают беглецов. Протагонист, во всяком случае, в конце романа оказывается на быстроходном контрабандистском катере, который увозит его из островной ловушки. Формально он бежит от разбушевавшейся эстонской республики, фактически – от географии. От замкнутого пространства. Надо ли говорить, что протагонист – русский, пусть, по документам, умерший и превратившийся в немца. Море решительно сближает его с главным героем романа Захара Прилепина «Обитель», [2] который так же бежит в море с островов. То обстоятельство, что последний возвращается, не должно вводить в заблуждение – протагонист романа Андрея Иванова много раз говорил о необходимости возвращения, которому он придавал форму идеи о взаимном обогащении русских, оставшихся на Большой земле, и русских, оказавшихся в эмиграции: «Что, если русские изгнаны, Zahar Prilepin. Obitel'чтобы вернуться в новом качестве? Не сегодня. А через сто лет или двести. Или достижение эмигрантов станет достижением нового русского народа… А нам, к несчастью, суждено пережить бесславное изгнание, но в это безвестности нам уготовлена особая участь… обогатить чувства другими красками: утраты, обездоленности, выносить в себе другую Россию, породить новый тип русского человека… новый язык, новое искусство… это возможно, когда ты отрезан от корней и традиции… и вот этот человек впоследствии сольётся…» [3] с тем русским, который остался в России. Философия протагониста встречает у многих решительный отпор, поскольку они считали, что «не будет больше России! Её уже нет!» [4] А раз нет, то значит всё позволено. Протагонист с этим не может согласиться: не всё позволено – Россия есть. Идея о возвращении беглеца с новым опытом домой развивается в романе Захара Прилепина: главный герой находит на своём пути иностранцев, потерпевших крушение в Белом море, спасает их и возвращается на острова вместе с ними. При этом ясно, а читать это невыносимо обидно, что если бы на месте иностранцев оказались русские, возвращение главного героя не состоялось бы, а потерпевшие крушение не были бы спасены, по той простой причине, что они принесли бы старый, уже известный опыт. Географическое, отсюда следует, бегство возможно, а возвращение – нет. Для возвращения нужна другая причина. Например, новый опыт. Идеи протагонистов или их настроения, конечно, не всегда находят поддержку, зато её находят они сами. Соловецкие чекисты, эстонские контрабандисты, русские аристократы и интеллигенты делают всё для того, рискуя часто своими жизнями, чтобы протагонисты добрались до конца своих романов. Чтобы они переплыли море и вернулись назад.

[1] Андрей Иванов. Харбинские мотыльки: роман. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год.

[2] Захар Прилепин. Обитель: роман. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год.

[3] Андрей Иванов… Страница 224-я.

[4] Здесь же, страница 226-я.

Человек сказал

Среда, Сентябрь 10th, 2014

Возможен ли отдельный русский человек? Вопрос содержит противоречие: отдельный – никому не принадлежит, русский – принадлежит, по Andrei Ivanov. Harbinskie motylkiкрайней мере, народу. Отдельный русский невозможен уже на уровне языка. Хотя, конечно, язык не мешает протагонисту чувствовать себя, думать о себе или убеждать себя в своей отдельности. Тема сознательной напускной исключительности, отдельности для других, не дала бы поставить  вопрос вообще, но основания для её развития ещё слишком зыбки. Всё сказанное верно при условии, что протагонист равен самому себе, то есть он тот, за кого себя выдаёт. В течение многих лет он находился в равновесии, его переживание своей отдельности было подкреплено социальным состоянием, которое, однако, обрушилось от ничтожной оплошности, им совершённой: «…из глупого разговора родилась ещё более глупая идея». [1] А из той – дела: одно оказалось связано с делом фашизации и освобождения России от власти большевиков, а то в свою очередь с полицией, пусть эстонской. В русских фашистах, при этом, много странного – руководят ими из Харбина, работа делается ими в Эстонии, а не в России, а та, что делается в России, приводит там к многочисленным арестам, дружбу они водят с человеком, который вскоре не только организует французское антифашистское движение, но и даст ему великое название – Сопротивление, то есть, может быть, это и не фашисты вовсе, а прямо антифашисты, — но здесь важно, что они выступают одной из сил, которая не даёт осуществится отдельности протагониста. Полиция в свою очередь так же подвергает критике его мироощущение: «…почему не понимаешь по-эстонски? Не уважаешь эстонскую культуру? Пренебрежительно отзываешься об Эстонской Республике? Закона не знаешь?» [2] Протагонист, конечно, подозревал, что эстонский может ему понадобиться, но не в такой же острой форме! «Или газет не читаете? …При всей моей доброте даже я не могу поверить в то, что вы не читаете газет, ничего не знаете». [3] Протагонист не только читал газеты, но писал в них, хотя по большей части в раздел поэзии. Поэзия ему не помогла. Отношения с полицией пришлось оформить на бумаге: «…заявление о вашей лояльности эстонскому государству, что вы не состоите в запрещённых партиях, что вы согласны сотрудничать, если понадобится, и так далее… Формальность!» [4] Кажется, что эстонская полиция колеблет отдельность русского человека, начиная с момента вопрошания, но нет – она подвергает сомнению всё его прошлое: «Тщательная перлюстрация! Как в библиотеке, сидят и читают письма! 12 часов в сутки! Наняли всех уволенных русских учителей – теперь они письма читают и доносы пишут!» [5] Перлюстрированный протагонист был любитель писать письма. Отделался штрафом, но отдельность даже мыслимую потерял. Одно слово – и мир рухнул. При других условиях: воспрял!

[1] Андрей Иванов. Харбинские мотыльки: роман. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страница 248-я.

[2] Здесь же, страница 260-я.

[3] Здесь же, страница 261-я.

[4] Здесь же, страница 263-я.

[5] Здесь же, страница 264-я.

Один за всех

Воскресенье, Сентябрь 7th, 2014

«…история — движение бессознательной массы, политика – искусство манипулирования этой массой …человек – ничто в потоке истории, история Andrei Ivanov. Harbinskie motylkiсама катится как придётся». [1] Протагонист выступает на стороне стихий, но использует терминологию, с помощью которой уже в начале тридцатых годов прошлого века находили выражение не просто противоположные идеи, а какие угодно, но ещё не чувствует этого. Он обнаруживает, что на его посылке о «бессознательной массе» легко возникает «…личность, осознавшая свою национальную принадлежность, личность, которая знает свои корни, осознает свою народную, Богом данную миссию, только такая личность творит историю и из букашки превращается в гиганта! В сверхчеловека! В Прометея!» [2] Корни, народ, Бог относятся к области, которая не есть, судя по всему, область познания, но осознания, то есть бездумного принятия идей. Для протагониста дело заключается, впрочем, не в критике или в бездумном принятии идей, а в том, что понимание им человека вообще и русского человека в частности, — хотя применительно к роману надо говорить, видимо, о русском человеке вообще и человеке в частности, — так же требует осознания, а не познания, но покоится глубже, до указанных выше представлений. Русский человек существует до корней, до народа, до Бога и, возможно, до языка. И тем более, до разделения на красных и белых, хотя персонажам романа это разделение кажется важнейшей идеей. Понятно, что протагонист напрашивается на упрёк в материалистической низости и, конечно же, получает его: «Скажите, а вы часом сюда не поесть пришли?» [3] – говорят ему. Да, протагонист воспользовался диспутом, чтобы покушать, но упрёк значительно смягчается тем, что упрекающего тоже интересуют не только идеи. Возможно, он и материалист, но не больший, чем сидящие с ним за одним столом идеалисты. Второй упрёк, упрёк в «крови», протагонист душит в зародыше, когда с ехидством описывает, услышанную там же, во время диспута, лекцию о связи «крови» и языка: «Следы влияния на белого человека цветной крови мы можем с вами обнаружить и без практического изучения крови, то есть отслеживая чужеродные гаммы чужеродных языков в родном, его искажение… опытный материал …свидетельствует о катастрофическом уроне, нанесённом русскому языку за последние годы большевистской власти. …однако изучение тамошней прессы и языка …недостаточно. Нужен опытный материал, нужны опыты для развития крововедения». [4] Стихии русского человека не имеют отношения к «крови», а так же, надо сказать, к иррациональному: тезис «Мир безумен. Люди растлены» [5] протагонистом так же не принимается. Взгляды протагониста кажутся из ряда вон выходящими, но персонажи романа находят в себе силы, чтобы увидеть, что «он – экземпляр, из которых и Россия, и русская эмиграция в какой-то степени состоят». [6] Один за всех.

[1] Андрей Иванов. Харбинские мотыльки: роман. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страница 208-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 210-я.

[4] Здесь же, страница 205-я.

[5] Здесь же, страница 219-я.

[6] Здесь же, страница 229-я.

Смешное будущее

Среда, Сентябрь 3rd, 2014

Ребров — протагонист. Стропилин — антагонист. [1] Однофамильцы: ребро – то же стропило, только относящееся к живой, но природе, а стропило Andrei Ivanov. Harbinskie motylkiто же ребро, только относящееся к неживой, но культуре. Конфликт имеет не общее, а частное, русское значение, поскольку происходит в части русского народа, которая отсоединилась от строительства русской вавилонской башни и присоединилась к строительству европейской. Обе башни незадолго до описываемых в романе событий пошатнулись, а часть русских оказалась между ними. Образ вавилонской башни в романе важнейший. А с ним и вопрос «Русские – стихия или культура?» Присоединение требует отставить в сторону особость: и правда, если они культура — потеря особости будет означать их исчезновение, если они стихия – сохранятся без культуры. Антагонист преподаёт русскую литературу и язык в гимназии. Его понимание русского народа культурное, ещё уже – языковое и литературное: «Что касается учителей и школ, их становится меньше и меньше …и ученик пошёл другой – не тот, что прежде, обэстонившийся и вялый, к русской литературе интереса не имеющий… Так узок стал человек! Думал я: займёт это не меньше двадцати лет, но – как я ошибался! Десять лет – и совсем иная картина!» [2] Русский, оказавшийся в иной культурной среде, за двадцать лет – по оптимистичной оценке – перестаёт быть русским, сужается. Более того, его понимание русского человека сверх-узкое: сузились «отпрыски тех эмигрантов, которые зачитываются Зощенкой, Шишковым, Романовым, читают со сцены Маяковского». [3] Русский не просто культурен, но культурен только в пространстве Толстого и Достоевского, а дальше его нет. Крайняя точка зрения, но, надо сказать, расхожая, идущая от школы. Хотя, если подумать, с чего бы вдруг целый народ поставил своё существование в зависимость от двух писателей? Вообще, от писателей. И даже от языка. Протагонист своей точки зрения как будто не объявляет, хотя он тоже писатель, но также художник и фотограф – дагерротипист. Он не вовлечён в языковые споры, не посещает церковь, но всё равно чувствует себя русским и особым, более качественным по отношению к окружающей среде. В романе достаточно указаний на это. Его спокойствие и кажущаяся отстранённость, объясняются, скорее всего, тем, что русский слой находится глубже языка, глубже религии и тем более литературы, но принадлежит самой природе. Русская природа, надо думать, при этом порождает русскую культуру. Но об этом прямо никто не говорит. В романе, однако, происходит примечательное событие – антагонист по совету протагониста переезжает поближе к нему, в доходный дом фрау Метцер, которая как раз горюет о своей потерянной русской родине. Здесь, под немецкой крышей, русская культура и русская стихия должны будут образовать третью точку зрения. А не построить ли ради снятия всех противоречий общую русско-немецкую вавилонскую башню? Вот же посмеёмся!

[1] Андрей Иванов. Харбинские мотыльки: роман. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год.

[2] Здесь же, страница 196-я и 197-я.

[3] Здесь же, страница 197-я.