Archive for Август, 2014

Зазор

Вторник, Август 12th, 2014

Свободный человек испытывает лабораторное государство, сконструированное во второй половине двадцатых годов на Соловецких островах. Свободный в данном случае — не признающий корпорации или, точнее, не ставящий их во главу угла своей жизни. Он ищет в нём трещины, Zahar Prilepin. Obitel'которые надо понимать не прямо материально, как, например, убежище, а социально – как общественное положение, позволяющее человеку избегать участи большинства. Речь не о корысти — о поиске истины. Да, «оказывается, тут имелась возможность не только погибнуть на баланах, но и попасть в некий зазор, затаиться, пропасть – и тебя могут не заметить, забыть». [1] Забыть, пропасть, не заметить – всё это не следует понимать буквально: человек остаётся на счету, видимым, занятым, но по каким-то причинам освобождённым. Если от общества быть свободным нельзя, то от корпоративного государства – можно, благо, оно и предоставляет эту свободу. Свободу и состояние. Главный герой последовательно, за одним исключением, оказывается в местах, которые позволяют ему быть не только сытым, одетым, обеспеченным жильём и огромным, по сравнению с большинством, личным пространством, но и собеседниками и женщинами. А главное, он может быть живым во всех смыслах: «…дурная, на износ работа расти не помогает, но, напротив, забивает человека в землю по самую глотку. Человек растёт там, где можно разбежаться, подпрыгнуть, спугнуть птицу с высокой ветки, едва не ухватив её за хвост». [2] Герой, конечно, чувствует себя зверем, но свободным — который может отказаться от одежды, от женщины, от беседы и даже от еды. Это не отшельничество: «…поймали …дедка одного. Оказалось – монах, жил в какой-то норе, питался корешками и ягодами. …дед и не знал про то, что здесь лагерь, и семь лет к людям не выходил. Его подержали три дня в исо, ничего не добились и отправили в Кемь: иди работай …Так он, неведомо как, опять вернулся на остров с целью залезть в нору поглубже и больше уже не вылезать… Но тут его уже быстро поймали и определили на этот раз в четырнадцатую роту. …Доходит уже. В норе оказалось проще выжить, чем в четырнадцатой роте». [3] Нора привела в четырнадцатую роту. У главного героя норы нет: кант, фарт и блат не описывают его ситуации. Звезда – вот слово, которое хоть что-то объясняет. Ему говорят: «Хорошая у тебя звезда. За пазухой её носишь, наверное?» [4] Пусть персонажей, воспользовавшихся зазором, в романе достаточно. Точнее, о них только и речь. Поэтому в жалобе на режим человека, которому предоставлена отдельная келья, любимая работа, свобода передвижения, мама, выписанная с Большой земли, он, возможно, видит слишком много материального. Критика режима выдаёт корысть. И, относительно истины, несправедливость. Герой прерывает собеседника в своей, довольно бесцеремонной манере.

[1] Захар Прилепин. Обитель: роман. Аст: редакция Елены Шубиной. Москва. 2014-й год. Страница 397-я.

[2] Здесь же, страница 429-я.

[3] Здесь же, страницы 422-я и 423-я.

[4] Здесь же, страница 424-я.

Всмотрел как вчитал

Пятница, Август 8th, 2014

Ferapontovo 3Голые ветви – потому что май, снег – потому что «Русский Север». Правда, если Ферапонтово – это русский север, то что тогда Архангельск? Или Мурманск? К чему их отнести? Как бы то ни было… В Ферапонтове и дальше голубой цвет, созданный Дионисием и его сыновьями, не оставляет человека. Снег как будто безупречно белый вдруг получает долю его. Озёра напитываются им, а невидимое до поры небо основывается на нём. Ферапонтовцы выкрасили то ли магазин, то ли ресторан в подражание Дионисию. Поставили на пути ошеломлённого зрителя, как бы говоря: знаем. Хотя с красным не угадали. Красный Дионисия не алый, а кирпичный, по крайней мере, в той части фресок, где ад. Глаз не только получает, но и даёт, вопреки учению Вильгельма Оствальда, которое утверждает, что слово «цвет» «обозначает определённый класс психических переживаний, именно те переживания, которые возникают у нас обычно благодаря раздражению глаз лучистой энергией или светом». [1] Цвет – психическое явление, возникающее в результате раздражения предметного мира глазом, раздражённым перед тем светом. Дионисий, между тем, использовал краски персидского и китайского производства, и глаз, следовательно, потрясённый ими, всматривает не голубой как таковой, но Персию и Китай. Чему удивляться, если и «Русский Север» — это глубокий юг, по отношению к Северу. Ферапонтово. Вологодская область. Планета Земля.

[1] Юрий Холдин. «Сквозь пелену пяти веков»: Сокровенная встреча с фресками Дионисия Мудрого. Издатель Юрий Холдин. Москва. 2002-й год. Страница 417-я.

Кот, который тестировал корпоративные правила

Четверг, Август 7th, 2014

Лабораторное государство, созданное в двадцатых годах прошлого века на Соловецких островах, [1] могло быть испытано только двумя способами, поскольку третий, то есть война, не мог быть применён в виду отсутствия достойных соперников. Но зато оно могло быть испытано, Zahar Prilepin. Obitel'мятежом, который, конечно, тоже непросто устроить, поскольку у здешнего большинства, измученного работой и недоеданием, никакой охоты восставать не было, но если бы за дело взялась лагерная администрация, шансы мятежа не на успех, конечно, а на самый факт существования, резко бы возросли. В конце концов, его можно и вообразить. В середине романа ещё не ясно, на какой путь встанут события, но белогвардейцы уже начали получать оружие прямо из рук начальника лагеря, в спортроту записывают в основном осуждённых за терроризм, а должности управленцев занимают почти исключительно белые офицеры. На начальника «каждую неделю пишут доносы» [2], но бесполезно – эксперимент должен продолжаться. Тестом становится свободный человек, понимаемый здесь как человек, не принадлежащий корпорациям. Понятно, что без поддержки сил, стоящих над лабораторным государством, такой человек не протянет в этом государстве и дня. Сам протагонист чувствует поддержку, называет её «кантом и фартом», то есть считает её ничем не заслуженной удачей и не связывает ни с чьей волей. Он, как видно, ошибается. Неверно так же думать, что его свобода вызвана литературными причинами, необходимостью одними глазами увидеть и географию, и социальное устройство Соловецких островов, хотя такая точка зрения, пусть на символическом уровне, дала бы возможность обосновать лабораторию. Нет, его свобода вызвана прямо нуждами исторического эксперимента. Он хорошо подходит для роли испытателя: он образован и морален, но не настолько, чтобы знание и нравственность обездвижили его; он физически крепок, хотя, нанося удары, доверяется прежде всего коварству, а не силе; он не лишён воспоминаний, но они его не угнетают; он понимает правила, но не преклоняется перед ними. Он может испытать лабораторное государство, поскольку на деле отвергает принцип, на котором оно основано, то есть корпорацию как таковую. В середине своих странствий протагонист оказывается на должности сторожа в биологической лаборатории, — назовём его малой, — которую использует для того, чтобы ещё раз нарушить корпоративные правила. Малая  даёт возможность посмотреть на большую лабораторию, как именно на лабораторию. Да, здесь существуют экспериментаторы, существуют роты – морских свинок, кроликов и мышей, — дикий, полудикий ли кот, подобно протагонисту, нарушает социальные предписания, а протагонист, исполняет роль начальника лагеря. Параллелей достаточно: начальник лагеря, «если по правде: он ни с кем не хочет разговаривать – ему плевать»; [3] протагонисту экспериментаторы советуют разговаривать с морскими свинками, но и ему всё равно. По участникам малой лаборатории можно судить о будущем большой: сторожа из лаборатории вышвырнут, роты понесут потери, экспериментаторы продолжат эксперимент, лаборатория сохранится, а кот… Кот уйдёт.

[1] Захар Прилепин. Обитель: роман. Аст: редакция Елены Шубиной. Москва. 2014-й год.

[2] Здесь же, страница 364-я.

[3] Здесь же, страница 361-я.

Всё для человека

Вторник, Август 5th, 2014

Всестороннее развитие метафоры государства, находящегося на стадии лабораторных исследований, продолжается. [1] Государство лабораторное, — но, тем не менее, государство, — обладало территорией – Соловецкими островами, — системой управления, экономикой, Zahar Prilepin. Obitel'финансами, в том числе собственной валютой, армией, полицией, некоторые считают, что и языком, кастовой – ротной – системой, образованием, наукой и какими-то ещё непонятными тонкими структурами. Достижения соловецкой науки используются до сих пор в самом широком обиходе. А так же мифом. Незадолго до прибытия на острова главного героя, из лабораторной структуры была изъята рота профессиональных революционеров, имевшая самые широкие права, в том числе свободу слова, экономические преференции, и среди них право не работать, которым вовсю пользовалось. Рота не оценила уникального положения, была отправлена на материк и пропала там, предопределив судьбу себе подобных групп в большом материковом обществе. История этой роты составила значительную часть соловецкого мифа. Исходя из него, можно предположить, что в лаборатории шли поиски не послереволюционного государства, как может показаться, оно уже существовало, а после-послереволюционного, поскольку в нём отсутствует каста революционеров, которая на предыдущей стадии развития общества присутствовали, а белогвардейцы и контрреволюционеры находятся на самом верху общества. В перспективе — не заслуженные, конечно, белогвардейцы, а идейные. «Ничьи заслуги революции не важны! Они ан-ну-ли-ро-ва-лись! И начался новый счёт!» [2] История в целом вынесена за пределы лаборатории и в этом смысле лаборатория стерильна: члены общества прибывают на острова взрослыми людьми и начинают жизнь, если не с чистого листа, то с новой главы. В этом обществе нет детей в обычном понимании слова, а те, что есть, представляют собой один из худших примеров существ, называемых здесь леопардами. Отсутствие детей косвенно указывает на то, что, возможно, корпоративное устройство должно касаться человека с определённого возраста, а не сопутствовать ему всю жизнь. Метафоре лабораторного государства сопутствует животная метафора, так как на стадии лабораторных исследований о человеке можно говорить только как об объекте, взятом в его самых простых функциях. «Вы все для меня были… к примеру, как волки или лошади – другая порода». [3] Но отсутствие детей, и, тем более, животная метафора, вместе указывают на гуманистический характер проекта, имеющего целью благо человека. Какое благо и, самое главного, какого человека – пока не ясно. Сравнение человека с животными, например, имеет совершенно иное значение, нежели видение человека-насекомого, характерное для европейской культуры: как обращаются с насекомыми понятно – персонажи романа тоже ведут с ними войну на уничтожение. Если человек видит себя в представлении других насекомым, то ему лучше бежать или жестоко и до конца упорствовать. У людей же, которых сравнивают с животными, есть шанс. Например, приведённое выше высказывание о волках и лошадях имеет сексуальный подтекст, и его нетрудно переиначить так, чтобы оно звучало как комплимент. Всё для человека.

[1] Захар Прилепин. Обитель: роман. Аст: редакция Елены Шубиной. Москва. 2014-й год.

[2] Здесь же, страница 274-я.

[3] Здесь же, страница 350-я.

«…а цветы садилъ Иванъ Ивановичъ»

Суббота, Август 2nd, 2014

Kirov 3Искусство фотографии должно взять на себя ответственность за чёрно-белое прошлое. Человек, который открывает цветное прошлое, пеняет за чёрно-белое правительству. Но это не заговор правительства – это заговор фотографов. И настолько успешный, что после изобретения цветной фотографии о прошлом можно снять чёрно-белый фильм в расчёте на зрительское сочувствие: да-да, прошлое было чёрно-белым. Радикальные художники переводят прошлое в сепию или в тусклые, грязные тона. Прошлое, однако, было цветным и ярким и, в том числе, война и лагерь. Люди помнят. Захар Прилепин, например, видит прошлое в цвете – первые же персонажи его романа «Обитель», с которыми читатель знакомится, собирают ягоду в лесу. А среди них выделяются те, кто лучше её видит. Наравне с фотографами прошлому вредили скульпторы-монументалисты – тоже противники цвета, — хотя и церковная скульптура и древние греки, которые раскрашивали свои статуи, должны были бы обратить их к истине. А уж обычная жизнь, жизнь крестьян и горожан, сверкала и сияла. Истина о прошлом, хранимая старыми иконостасами и фресками, является даже глазу, утомлённому монитором и светом фар встречных автомобилей. Но истины фресок и иконостасов ждёшь. Не ждёшь её от вологодских крестьянских нарядов и расписных прялок, занавесок, рушников, скатертей, от глиняных ростовских и вятских игрушек – тут истина не приходит, а обрушивается: прошлое было цветным! Что уж говорить о подосиновских заборках голбечных, да пусть без «автографа», — аргумент, который один способен развеять чёрно-белое прошлое. Киров. Краеведческий музей. Планета Земля.