Archive for Август, 2014

Между башнями

Пятница, Август 29th, 2014

Не каждому человеку дано знать свои координаты в пространстве и времени, хотя знать их – первейшая его потребность. Не каждый голодный насытится, не каждый жаждущий напьётся, не каждый бездомный устроится. Указанная метафора для эпохи gps не вполне работает, зато для Andrei Ivanov. Harbinskie motylkiдвадцатых и тридцатых годов прошлого столетия вполне. Из экономии ума человек стремится прикрепиться к тому, что уже имеет координаты, например, к поколению или к народу. У корабля есть координаты, значит, у плывущих на нём они тоже есть. Протагонист, [1] между тем, прикреплён к Вавилонской башне – он создаёт дада-коллаж на тему столпотворения, — но в буквальном смысле тоже, потому что башня существует. Точнее, он находится в переходном состоянии – он должен духовно, физические его как будто открепили, открепиться от одной Вавилонской башни, только что рухнувшей, и, видимо, прикрепиться к другой, строящейся. Первая башня – Россия, вторая – довоенная Европа. Долженствование вызвано необходимостью иметь средства существования, которые в пространстве-времени протагониста невозможно получить без прикрепления к строительству. Так, впрочем, кажется читателю. Протагонист видит своё состояние менее определённым: «не проникаюсь до конца чужбиной, а как воздушный шар, заякоренный временным видом на жительство …болтаюсь тут, как Петрушка. …Ревель для меня пока не описан, и потому это город-призрак. Я тут как проездом», — записывает он в дневнике. [2] Хотя «прошлое, конечно, тут, а не там, только теперь не тяготит, держит оно меня ради уготовленного будущего, возможность которого созревает по мере преодолевания силы тяготения». [3] Обманывается – прошлое, как и в случае с островитянами Захара Прилепина [4], — там, осталось на Большой земле. Люди, которые окружают протагониста, впрочем, в меру сил и возможностей прикрепляются к новой башне. Протагониста чужое прикрепление мало трогает, но мир полнится ревностью: ещё один неприкрепившийся персонаж, пугается «настроения людей», которые он называет «крайностью», то есть желания, стремления и умения прикрепиться: «обнаруживая в себе эту крайность, пугался, потому что не знал, что может за этим последовать. …он чувствовал себя совершенно раздавленным после разговора с человеком, который был одет лучше его, а если тот работал в каком-нибудь банке да к тому же говорил по-эстонски, а таких становилось всё больше и больше. …Русские гимназии и школы закрывались. …Мысль о том, кем будет его сын, не давала покоя…» [5] В другом варианте: «Работы не найти. Профессия нужна, а без знания эстонского никто по профессии не даст работать. А учиться дорого». [6] Язык соотносится со столпотворением. Надо прикрепляться. Настроение персонажей говорит, однако, о том, что они совершат нечто, подрывающее ситуацию. Разрушат новую башню. Или продолжат строительство старой.

[1] Андрей Иванов. Харбинские мотыльки: роман. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год.

[2] Здесь же, страница 155-я и 156-я.

[3] Здесь же, страница 155-я.

[4] Захар Прилепин. Обитель: роман. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год.

[5] Андрей Иванов… Страница 167-я.

[6] Здесь же, страница 158-я.

Ешё один остров накануне

Понедельник, Август 25th, 2014

Важнейшим занятием люди считают установление временных и пространственных координат своего тела. Возможно, стремление знать «где ты» и «когда ты» относится к базовым человеческим потребностям, вроде потребности в пище, еде и жилище. И может быть, даже к более глубоким, Zahar Prilepin. Obitel'определяющим все остальные. В книге Захара Прилепина координаты задаются силой, находящейся за пределами пространства-времени романа, — десять лет и Соловки – это назначается где-то на материке, — но внутри романа возникают уточнения, как пространственные, так и временные: «ей три года – вот и ему три года накинем». [1] За то, кроме прочего, что «составляла карты», то есть хотела сориентироваться и уйти. Персонажи, правда, пытаются при этом оправдаться картами, хотя в мире, где они в тот момент находятся, нарушение потребностей, то есть голод, холод и дезориентация оправданием никому не служат. Ориентация во времени и пространстве так же волнуют персонажей романа Андрея Иванова. [2] Некая внешняя сила, вовсе не красные напрямую, но катастрофа, составившаяся из мировой войны, гражданской войны и революции, отправляет персонажей романа из России в Ревель-Таллин и Юрьев-Тарту без, правда, указания срока, который они должны там отбыть. Нижняя установленная дата повествования – 1920-Andrei Ivanov. Harbinskie motylkiй год, верхняя – пока не известна. Незнание срока создаёт хаос, совершенно незнакомый персонажам романа Захара Прилепина, которые хотя бы приблизительно, но знают, когда для них всё закончится. Должно, по крайней мере, закончиться. Несмотря на это бросающееся в глаза отличие Соловков от Ревеля с окрестностями, между ними много, даже слишком много общего. Ревель описывается как остров. В него и из него люди плывут, а не едут посуху. Поездка ли это за границу, контрабанда или паломничество – всё по морю, по рекам и озёрам. Из мировых событий для этих мест конечно же важнейшее – первый перелёт через Атлантику. Ревель, тем не менее, – это Соловки накануне. Он ещё не обрёл структуры, которая прижилась на Соловках. Он только ищет её. Здесь время от времени всплывает имя Бенито Муссолини. Но первый способ организации неопределённости, как во времени, так и в пространстве — мистика, тоже указывает на Соловки. Персонажи романа получают пророчество о сроке – это 1940-й год, — но не могут в него поверить. Жаждущие срока, они смущаются тем, что срок один для всех, и не верят. Протагонист, правда, не столько не верит и не столько верит, сколько заинтригован, а значит, читателю ничего не остаётся, как вслед за ним думать, что что-то в этом есть. 1940-й, почему бы и нет… Мистика организует не только время, но и пространство: видение людей-карт из колоды Таро, описанное в романе, даёт повод так считать. Старшие арканы, находящиеся вне корпораций, младшие арканы, помещённые в четыре касты, – чем не Соловки…

[1] Захар Прилепин. Обитель: роман. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страница 686-я.

[2] Андрей Иванов. Харбинские мотыльки: роман. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год.

Соловецкая космогония

Четверг, Август 21st, 2014

Население опытного государства, созданного на Соловецких островах, [1] принадлежит миру животных. Шакалы, тюлени, свиньи, леопарды, а также вообще животные. Нельзя сказать люди-животные – в таком ракурсе вопрос никто не поднимает. Никто не применяет тонких Zahar Prilepin. Obitel'европейских различий с указанием на процентное содержание человека в протоплазме. Никогда, например,  «Полу-Человек!» Только «Шакал!» Главный герой и его антагонистка делают усилия, чтобы назвать друг друга по именам. Животное состояние при этом нельзя рассматривать как поражение человека, но как шаг на пути к обретению человеческого состояния, поскольку только что – во время гражданской и мировой войны — человек обретался в мире насекомых. Рудименты инсектного состояния встречаются в романе, но роли большой не играют. Мир насекомых и прочих низших существ, однако, находится рядом и в любой момент может животных поглотить. Главного героя однажды посещает видение «всяких гадов» [2], которое стало результатом пытки холодом, голодом и страхом, когда опасности подверглось его не человеческое, но одно животное состояние. Среди гадов ему привиделись насекомые, пауки, пресмыкающиеся и земноводные, а так же почему то крыса. Досадная ошибка, за которую главный герой извинился, подкармливая оклеветанное животное уже в камере красных смертников. Видение было ему в камере белых смертников. Над миром животных находится мир людей, которых, чтобы обозначить их подлинное положение, лучше назвать богами, то есть сущностями, которые не обязательно требуют, но всегда принимают жертвы. В романе рассказывается о нескольких жертвополучателях. Мать, ради которой главный герой не сказал правды; любимая, ради которой он выбирает расстрельный номер; или, может быть, он выбирает его ради прадеда автора, Захара «из-под Липецка»; иностранцы, погибающие на острове в Белом море, ради которых герои прервали свой побег и вернулись в лагерь. Начальник эксперимента берёт всё, что ему требуется, сам. Как бог-громовержец. При этом все разделы живых существ, — гады, животные и боги, — а также само опытное государство, которое как будто расположено в той или иной мере во всех разделах, отделены от Большой земли морем. Протагонисту и антагонистке не удаётся преодолеть его, пусть из-за необходимости жертвовать ради богов. Море бездушно: «на земле куда проще: даже если тебя собираются стрелять, можно вырвать винтовку, взмолиться, упасть в ноги, выпросить жизнь, убежать в лес… а тут? Кому ты тут упадёшь в ноги? Ты перед морем притворишься мёртвым?» [3] Что происходит на материке – не известно. Там находится прошлое, но оно уже произошло. Так устроен мир: государство покоится на трёх разделах живых существ, как Земля на спинах трёх слонов, стоящих на ките – на Соловецких островах, — который плывёт в море-океяне. А тот — в книге-романе. А тот — во Вселенной русского языка. Читатель на её краю высматривает свет Соловецкого маяка, как свет далёкой звезды, которая уже миллион лет назад погасла.

[1] Захар Прилепин. Обитель: роман. Аст: редакция Елены Шубиной. Москва. 2014-й год.

[2] Здесь же, страница 565-я.

[3] Здесь же, страница 608-я.

Антагонистка его

Среда, Август 20th, 2014

У главного героя есть антагонист — антагонистка, — его возлюбленная и по совместительству идейная противница. Единственный персонаж романа [1], который формулирует возражения главному герою в части отношения к прошлому. Не важно, что любовь этих людей и их Zahar Prilepin. Obitel'разногласия находятся в облаке манипуляций точно так же, впрочем, как и вся система Соловецких островов, которая, не имея в какой-то момент естественного равновесия, должна находиться под внешней волей: «…если я на минуту ослаблю пальцы – леопарды съедят попов, штрафные чекисты убьют леопардов, а потом их съедят каэры, а тех передушат политические из социалистов», — слова человека, источающего эту волю. [2] Будем считать любовь и мысли персонажей свободными. Главный герой не хочет вспоминать прошлое. Антагонистка требует этого прошлого. Его отношение к прошлому для неё – форма «уродства», [3] которой страдают – скорее, спасаются, — почти все жители островов: «Тут все говорят, что невиновны – все поголовно, и иногда за это хочется наказывать: я же знаю их дела, иногда на человеке столько грязи, что его закопать не жалко, но он смотрит на тебя совсем честными глазами. Человек – это такое ужасное». [4] «Ужасное» в отношении к прошлому. И надо сказать, что главный герой, когда всё-таки начинает говорить о прошлом, тоже оказывается невиновен. Или виновен совсем не в той мере, которая ему приписана. Антагонистка осаживает протагониста, делает его таким же как все, не героем. Для неё главный герой — низшая эманация начальника эксперимента – начальника лагеря, – его воззрений, с которыми она и спорит, поскольку герой своё отношение к прошлому не формулирует, но так живёт. Герой чувствует подвох – он молчал бы и дальше, но говорить его вынуждают, – и низвергается. Начальник эксперимента формулирует: прошлое должно быть сокрыто. Для него это важно с точки зрения управления, видимо, открытое для всех прошлое не инструментально. Позиция антагонистки, однако, не кажется вполне строгой. Её колебания заметны в размышлениях о свойствах документальной прозы и романа в их ношении к правде. Век-то литературный! «Все дневники и воспоминания – куда большее враньё, чем любой роман. В романе писатель думает, что он спрятался, и открывается в одном из героев, или в двух героях, или в трёх героях весь целиком, со всей подлостью. А в дневнике, который всегда пишется в расчёте на то, что его прочтут, пишущий (любой человек, я, например) кривляется, изображает из себя. Судить по дневникам глупо». [5] А по делам? «…для описания жизни правды не хватает. …Пишешь правду – а получается неправда». [6] Надо ли говорить, что всё это написано в дневнике? Автор таким образом возвращает читателя к главному герою, пусть низвергнутому: правду надо молчать.

[1] Захар Прилепин. Обитель: роман. Аст: редакция Елены Шубиной. Москва. 2014-й год.

[2] Здесь же, страница 719-я.

[3] Здесь же, страница 446-я.

[4] Здесь же, страница 718-я.

[5] Здесь же, страница 714-я.

[6] Здесь же.

Быстрая память

Вторник, Август 19th, 2014

Главный герой помнит, но если бы забыл – не расстроился бы. В любом случае он не стремится своими воспоминаниями делиться. Его отношение к прошлому лучше всего подходит государству, опытный образец которого испытывался на Соловецких островах во второй половине Zahar Prilepin. Obitel'двадцатых годов прошлого века. [1] Он человек этого государства по причине того, хотя бы, что «…соловчане здесь – а причины их нахождения – там. Мы видим следствие. А предыстория не ясна». [2] Герой таков – с неясным для других и для себя прошлым, что почти равняется – без прошлого. Опытный образец гражданина: пока он тестировал государство на зазоры, на мёртвые зоны, трещины, государство испытало его самого. Захар Прилепин помещает этот род памяти не только в контекст эксперимента, передовой социальной психологии, будущего, но в контекст национальный. Один из первых уроков, которые герой получает на островах, это разорение старого островного кладбища. Не без принуждения, не без волнения, не без страха, но герой со товарищи сравнивают кладбище с землёй. И получают упрёк от бывшего среди них горца: «Нам сказали б ломать своё кладбище – никто не тронул. Умер бы, а не тронул. А вы сломали». [3] И в ответ на неловкое возражение добавил: «Вы так можете, сначала чужое кладбище потоптать, потом своё». [4] Неправильно: всегда сначала своё, потом чужое. Русская культура – это культура дерева. И русский дом, русский храм и русский город стоят несколько десятилетий, русский крест несколько лет – не сгниют, так обязательно сгорят. Сами, без посторонней помощи. Исключения есть. В культуре дерева время работает быстро: в доме сына надо менять нижние венцы, дом отца завалился, а от дома деда и дух простыл. Лопухи да лебеда. Русская культура не одна такая. Разрушение европейских городов во время Второй мировой войны вызывает именно культурный шок, поскольку разрушались многовековые каменные памятники, а города японские, например, шок, но не вполне культурный, потому что японские города деревянные – что там сгорело многовековое? Известное отношение к дереву переносится на камень: в основании зданий оказываются надгробные памятники и не только в двадцатом веке. Русская культура быстрая и собирается оставаться таковой и дальше, поскольку металл, бетон и стекло, которыми она сейчас оперирует, время не замедляют, а даже ускоряют. Государство, о котором идёт речь, его опытный образец, в отношении к прошлому – это государство русское. Корпоративное и русское. Начальник эксперимента, принадлежа как тот горец к культуре камня, увидел Россию «соловецким валуном», из которого надо «колуном» выбить «нутро и наполнить другими внутренностями». [5] Операция невозможная. Наверняка его слова неправильно переданы: не валун, а бревно. Выбить нутро и сделать из него лодку, борть, колоду или матицу.

[1] Захар Прилепин. Обитель: роман. Аст: редакция Елены Шубиной. Москва. 2014-й год.

[2] Здесь же, страница 727-я.

[3] Здесь же, страница 36-я.

[4] Здесь же, страница 37-я.

[5] Здесь же, страница 722-я.

Сокрытая память и государство

Понедельник, Август 18th, 2014

В первой части романа [1] главный герой не вспоминает о прошлом – какие-то школьные истории, какие-то обрывки стихотворных фраз, — и прежде всего, не вспоминает о событии, которое привело его на Соловки. Хотя иногда его просят вспоминать. И при этом условия его Zahar Prilepin. Obitel'существования оказываются сносны. Эта связь между беспамятством и относительно хорошей жизнью может показаться надуманной, поскольку герой и читатель принадлежат культуре, в которой память о прошлом — общая и личная — является залогом устойчивого и благополучного существования в настоящем и будущем. Беспамятство, здесь, надо понимать как сокрытую память, а не полное её отсутствие. Точно так же герой не хочет ничего знать о прошлом других заключённых. То, что узнаёт, становится результатом случайных разговоров, невынужденных признаний, и никогда — направленных умственных усилий. И здесь незнание, на этот раз чужих биографий, обуславливает если не хорошие, то ровные отношения с другими людьми. Единственная группа, которую он заведомо не любит – блатные; но, возможно, что эта его нелюбовь к ним так же связана с памятью, поскольку те носят  прошлое с собой в настоящем и, видимо, понесут его дальше; прошлое, часто буквально, написано на них. Как только герой вспоминает ключевое событие, пусть делает это вынужденно, да ещё указывает на обстоятельства, которые могли бы не только облегчить приговор ему, но даже отменить его, жизнь немедленно и решительно ухудшается. Критической массы достигает и его знание чужих жизненных историй, которое вызывает у него приступы ненависти к людям, независимо от того, как эти люди относились к нему лично. Бывшие белогвардейцы относились к нему в основном хорошо, красноармейцы, в том числе бывшие, в основном плохо, но чувства, которые он испытывал к тем и другим, однажды, в силу невольного знания прошлого, слились в одно, которое было далеко не любовь, не прощение и даже не обыкновенное понимание. Одновременно любить белых и красных можно, но только если о них ничего не знать. Герой совершает немало актов против памяти. Находясь вместе с — условно — белыми смертниками, он высмеивает и осуждает массовую исповедь, затеянную ими, очищает от штукатурки фреску и тут же сдирает её, а пребывая в камере смертников для – тоже условно – красных, он берётся сопроводить каждого из приговорённых чёрной панихидой, изощрённо напоминая страдальцам мелкие шалости, которыми те сопровождали свои собственные преступления. На свои шутки он всякий раз получал жестокий ответ, который не его, он в этом был изначально убеждён, но читателя убеждает в опасности и ненужности памяти. В каком-то отношении беспамятство важно для государства, над опытным образцом которого трудились Соловки. «Здесь у каждого незримое кольцо в губе. Надо – беру за губу и веду к яме». [2] Может быть для этого. А если бы кольцо было зримым? Открытой инженерии это государство, видимо, не терпит.

[1] Захар Прилепин. Обитель: роман. Аст: редакция Елены Шубиной. Москва. 2014-й год.

[2] Здесь же, страница 716-я.

Готов к серийному производству

Воскресенье, Август 17th, 2014

Мятеж, побег, комиссия, свободный человек, любовь. Все испытания, кроме внешнего вторжения, если не считать таковым работу московской комиссии, прошёл прототип государства, созданный на Соловецких островах во второй половине двадцатых годов прошлого века. [1] Выдержал Zahar Prilepin. Obitel'он испытание и психическими эпидемиями, когда значительная часть людей, отправляющих функции управления, в силу своего здоровья не могла не только управлять, но просто должна быть в больнице. С решётками на окнах. Ни одно из указанных испытаний не имело отношения к стихиям, но всегда только к инженерным решениям. Последние, однако, не являлись воочию, но всегда помещались в контекст спектакля. Захар Прилепин использует это обстоятельство. Начальник лагеря передаёт боевой пистолет артисту театра для произведения выстрела по ходу представления. Произведя его, артист отправляется к своим друзьям, где пистолет забывает. Среди друзей, известно, есть человек, готовый на всё, ради выстрела в самого начальника лагеря. Производится второй выстрел. Стрелявший погибает, а начальник лагеря выступает с репризой «На колени!» В это трудно поверить, но актёр забывший пистолет, получает амнистию. Второй случай: человек, склонный к созданию подпольных организаций, получает не только оружие, но и власть. Он строит организацию с целью мятежа и бегства за границу. По каким-то причинам и здесь нужен спектакль: мятежник «неоднократно верхом на лошади карьером объезжал лагерь, устраивал скачки с препятствиями, въезжал в бараки и на кухню, устраивал всюду дебоши и требовал для себя и лошади пробу обедов». [2] Он поднимает своих сторонников раньше времени и губит десятки человек, доверившихся ему. Комиссия из Москвы истребляет тех, кто подавил мятеж, ещё несколько десятков человек, — опытный же образец продолжает работать. Протагонист видит признаки театральности в работе самой комиссии. И сам лицедействует, то, например, переодеваясь в солдата, в чекиста, то нашивая на чекистскую меховую куртку лохмотья, то служа «панихиду» для своих врагов в камере смертников, то откликаясь на призыв «расстрелять каждого десятого», который в итоге оказывается балаганным представлением. В целом, то есть, «культурно-просветительное обслуживание заключённых налажено в своей структуре удовлетворительно», [3] хотя заключённые не имели часто сил для того, чтобы насладиться этим обслуживанием. Недочёт. Московская комиссия указывает администрации на необходимость выделения этих сил. Соотношение инженерии и театра, точного расчёта и того, с чем связаны как будто порывы и стихии, перетекает за пределы романа – в послесловие, приложение, примечания и эпилог. Из них становится известно именно об эксперименте, а не о чём-то другом, проведённом на Соловецких островах, о том, что всё движение героя внутри него было результатом манипуляций, даже его любовь, его человечность, свобода, способность к самопожертвованию, верность, а также, возможно, и роман как таковой. В любом случае, прототип испытания выдержал и мог быть выпущен в серию в любой момент. Когда это было сделано, автор умалчивает.

[1] Захар Прилепин. Обитель: роман. Аст: редакция Елены Шубиной. Москва. 2014-й год.

[2] Здесь же, страница 727-я.

[3] Здесь же, страница 651-я.

Мост через реку Тюлюк

Суббота, Август 16th, 2014

Tiuliuk 1Через посёлок Тюлюк протекает горная река Тюлюк. Через неё переброшены мосты. Некоторые из них грузовые, некоторые пешеходные. Мосты облюбовали лошади и коровы — спасаются на них от насекомых. Забьются на мост и стоят, людям проходу не дают. Приходится делать калитки. Такая битва идёт между людьми, животными и насекомыми. На некоторых мостах уложены крупные камни – то ли это тоже способ борьбы с коровами, то ли они нужны, чтобы мост не уплыл. То ли для красоты. Хорошо, что я спросил о назначении калиток местного жителя, а то бы рассказывал сейчас, как животным не дают переходить с берега на берег — такая мысль была. Тюлюк – культурная река. Помимо мостов, на ней есть ряжи – укрепления по берегам. Когда-то, в стародавние времена река мучила посёлок наводнениями. Как я мог понять – зимними. Лёд в реке промерзал до дна, вода шла поверх него, потом промерзала до нового, ледяного дна, потом ещё. Вода в реке оказывалась выше берегов. Жители посёлка укрепили берега мощными брёвнами, а может быть, и камнями, — но для того, чтобы знать культурный камень или не культурный – для это понимание надо иметь, а бревно – это любому ясно — культура. Только люди положили ряжи – наводнения прекратились. Так говорят. Человек вышел победителем и в этом. Брёвна, полуистлевшие теперь, напоминают сфинксов на берегах Невы, да, те же сфинксы, духовные силы, только брёвна. Тюлюк. Челябинская область. Планета Земля.

Тюлюкский ящер

Четверг, Август 14th, 2014

Tiuliuk 3Скала на окраине посёлка Тюлюк, из которого начинается подъём на Большой Иремель. В одном ракурсе она напоминает ястреба, в другом – разводной ключ. Но, в связи с необходимостью высказать пещерные мысли, пусть будет Ящер. Посёлок, несмотря на обилие турбаз, лошадей, коров и овец, автомобилей,  ухоженную церковь и памятник погибшим на войне, мобильную связь, пусть с одним оператором, нет-нет, да покажет, что находится под каким-то внешним давлением. Много лет назад здесь был запрещён леспромхоз. Возможно, правильно запрещён, но тем не менее… Нельзя расплатиться банковской карточкой, во всяком случае, мне отказали в нескольких местах: «Нет-нет, у нас здесь это не принято». Это не значит, что у жителей нет карточек – терминала нет. Ближайший, если предположить, что в лесу его тоже не найти, находится километрах в пятидесяти. Может быть, и хорошо, что так далеко, но тем не менее… На пути с горы в посёлок мой спутник вспоминал, как на их предприятии выдавали молоко за вредность. Не только молоко – кефир выдавали, катык. Конечно, всё во мне отдалось на это слово – катык: простокваша! Вернусь в посёлок, пойду в магазин и куплю простокваши. Однако из всех видов простокваши, какие существуют на земле, на прилавке оказался только йогурт известной марки. Напиток прекрасный сам по себе, а после горы — вдвойне. Но не катык. Может быть, конечно, правильно, что катык запретили, но тем не менее… Тюлюк. Челябинская область. Планета Земля.

Лифт

Среда, Август 13th, 2014

Bolshoi Iremel' 210-го августа сего года, следуя данному себе накануне обету, взошёл на гору Большой Иремель, вторую по высоте вершину Южного Урала. Душа моя летела, а тело плелось – получается, что «взошёл». 1582 метра 30 сантиметров над уровнем моря. Старт на высоте 564 метра. Тринадцать с половиной километров в гору, тринадцать с половиной с горы, без поклажи, без еды и воды, с одним фотоаппаратом. Воду можно пить из речек. Десять часов на всё про всё. Водители вездеходов подвозят туристов до середины пути, но в этот день таких почему-то не нашлось. Не берусь говорить о геологии, топографии и растительности, но вот, что сказать должно: вокруг горы сложилось человеческое сообщество, смысл существования которого состоит, кажется, в том, чтобы возгонять людей на вершину. Встречные приветствуют друг друга, показывают дорогу и места, где можно передохнуть,  напоминают о последнем роднике перед последним подъёмом, делятся другими краткими, но полезными сведениями об окружающей местности. Долго ещё идти? Скоро дойдёте. Что там впереди? Ужас, ужас! – формы взаимного подбадривания. Смеются. Те, кто спускается, идут просветлённые — они знают. Те, кто поднимается, заглядывают им в лица: сейчас откроется истина – канатная дорога существует. Здесь и сейчас. Модель социального лифта. На последнем этапе в него включаются даже собаки: за небольшое вознаграждение они проводят путника через трёхсотметровой высоты кучу камней на верхнее плато. Для чего всё? Чтобы на обратном пути утешать идущих в гору. Большой Иремель. Башкортостан. Планета Земля.