Archive for Июль, 2014

Зыбкое предположение, сделанное ради желания увидеть счастливое окончание дела

Среда, Июль 30th, 2014

Опыты над новым человеком, новым обществом и даже над новой цивилизацией – «Это – цивилизация!» [1] – требуют значительных мер Zahar Prilepin. Obitel'предосторожности. Захар Прилепин указывает на, во-первых, меры географические – Соловецкая лаборатория расположена на островах; во-вторых, меры технические, лаборатория расположена в большой своей части за стенами крепости; в-третьих, меры социальные, она работает с усечённым обществом – если взорвётся, то не сильно — люди попадают в лабораторию в основном взрослые и пребывают там не дольше, в идеале, чем до старости; в-четвёртых, меры лингвистические – «свой язык здесь возникает понемногу». [2] Человек, вышедший за стены лаборатории, будет, словно изолентой окутан этим новым языком. Кроме того, но это только предположение, лабораторное общество, привитое к телу большого общества и преобразившее его, должно будет всё равно существовать в условиях изоляции, но уже в государственных границах. Возможность тщательной изоляции лаборатории от внешнего мира подчёркивается отсылками к истории Соловков: монахи здешнего монастыря, ушедшие в раскол, в течение почти десяти лет выдерживали осаду московской рати. И ещё бы просидели лет десять, если бы не предательство. Нападения шведов они отбивали три раза. Английская эскадра попусту обстреливала Соловки во время Крымской войны. Лабораторное общество делится на корпорации, они называются ротами, время-пространство которых тоже тщательно регламентировано. Регламентация ротного времени и пространства, видимо, составляет основу общества, а их нарушение влечёт за собой жестокие санкции вплоть до самых крайних. Мелкая, но заметная деталь: главного героя в его странствиях по лаборатории сопровождают  посланники исторического корпоративного, то есть кастового общества, — индийцы, угодившие на Соловки за шпионаж. Причина корпораций – гуманизм:  «заключённых мучают сами же заключённые», [3] а этого не следует допускать; причина свободы, то есть движения, – экономическая необходимость: «Потому что того, что присылает Москва, хватило бы вам только на гробы!» [4] Из последнего обстоятельства следуют послабления правил – жизнь на отдалённых островах, без конвоя, например. Главный герой романа призван испытать это общество своей молодостью, мужеством, физической силой и жаждой любви. Лабораторное общество выдержит, нет ли? Он многого достигает уже в первой части романа, но, видимо, никогда не сможет преодолеть важнейшее, помимо уже указанных выше, ограничение: экспериментатор не находится в лаборатории, то есть, если быть точным до конца, это не лаборатория, а вольера или пробирка. Отсутствие экспериментатора узнаётся по косвенным причинам – по необходимости его рука обрушивается и на ту роту, которая видит себя на вершине пирамиды. Соловецкие чекисты – такие же подопытные животные, как и все остальные. Их страшная судьба тому порукой. Другими словами, каких бы высот протагонист не достиг в лаборатории, экспериментатором ему не быть. Впрочем, почему бы экспериментатору не обратиться бывшим московским озорным гулякой и не посмотреть на затеянное им варево вблизи.

[1] Захар Прилепин. Обитель: роман. Москва. Аст: Редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страница 267-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 272-я.

[4] Здесь же, страница 273-я.

Находка

Понедельник, Июль 28th, 2014

Ясные и твёрдые русские умы что-то такое нашли. «Что-то такое» относится не к умам, а к степени понимания стороннего наблюдателя. Алексей Zahar Prilepin. Obitel'Иванов, описывая город Екатеринбург [1], указывает на его корпоративистское устройство: в нём существуют титаны, затем некая неперсонифицированная сила, ответственная за развёртывание программы, смысл которой можно уяснить исключительно через личный опыт, и наконец, все остальные, более привычные социальные силы, объединённые вместе, как бы они ни были при этом различны. Термин «корпоративистское» здесь применяется с целью избежать ненужной дискуссии: нечто, напоминающее идеи корпоративистов, – в таком значении. Алексей Иванов называет происходящую с Екатеринбургом историю Великой Метаморфозой, но не говорит, на каком этапе она находится – этапе яйца, личинки, гусеницы или бабочки. Хотя, если помнить об историях им рассказанных, лучше всего подходит сюда гусеница. Захар Прилепин [2] также описывает корпоративистское общество, находящееся, возможно, на стадии яйца, — образ варёного яйца много раз является главному герою, — то есть, такой язык в романе используется, на стадии лабораторных исследований. Двадцатые годы прошлого века. Соловецкий лагерь особого назначения – лаборатория, и герои книги это обстоятельство осознают: «Это не лагерь, это лаборатория!» [3] Правда, кто-то считает, что лаборатория по созданию «нового человека», а другие – по созданию нового общества, в целом выглядящего так: «Пирамида такая – сверху мы, чекисты. Затем каэры [то есть контрреволюционеры и далеко не бывшие]. Затем бывшие священнослужители, попы и монахи. В самом низу уголовный элемент – основная рабочая сила. Это наш пролетариат. Правда, деклассированный и деморализованный, но мы обязаны его перевоспитать и поднять наверх». [4] Лабораторное общество, однако, устроено значительное сложнее. Оно делится на роты, которых пятнадцать: двенадцатая – уголовники-бытовики, тринадцатая – по-моему, карантин, одиннадцатая – карцер, десятая – канцелярия, девятая – бывшие рядовые чекисты, восьмая – несовершеннолетние, седьмая – артисты, шестая – «сторожевая», в которую «принимают только лиц из бывшего духовенства» [5], пятая – пожарники, четвёртая – «музыканты соловецких оркестров», третья – «чекисты самой высокой марки», вторая – «специалисты на ответственных должностях», в том числе учёные, первая – «заключённые из верхов лагерной администрации», четырнадцатая – «запретники: заключённые, работающие только в стенах кремля», пятнадцатая – «мастеровые», шестнадцатая – кладбище. По ходу романа возникает ещё одна – спортрота. Не очень понятно, какое место в этом обществе занимают женщины, поскольку это общество, как и описанный Алексеем Ивановым Екатеринбург, почти исключительно мужское. В первом приближении, следовательно, два русских писателя, если читать их последовательно, открыли, что а) русское общество корпоративистское и при этом б) выведено в лаборатории. Как быть человеку в нём? Алексей Иванов советует, в общем, нарушать. Посмотрим, что скажет Захар Прилепин.

[1] Алексей Иванов. Ёбург. Аст: Редакция Елены Шубиной. Москва. 2014-й год.

[2] Захар Прилепин. Обитель: роман. Москва. Аст: Редакция Елены Шубиной. 2014-й год.

[3] Здесь же, страница 268-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, и далее в кавычках, страница 119-я.

Русские города молчат

Пятница, Июль 25th, 2014

Tot'ma 2Молчание – поразительное свойство русских городов. Сольвычегодск, Котлас, Великий Устюг, Тотьма, Вологда, Кириллов, Ростов, Кострома, Киров, Кологрив молчат. Шумят, но молчат. Случилось, видимо, что-то вроде абсорбции речи. Свободной речи сотрясающей воздух, а не эфир, физически присутствующей здесь и сейчас, в идеале хотя бы отложенно функциональной. Речь экскурсоводов, как бы она ни была прекрасна, обусловлена – это речь служебная. Она, конечно, даёт воображению повод разыграться, но это речь артистов на сцене, преподавателей в аудитории. Первый абсорбент речи, приходящий на ум, сотовый телефон. В первые дни своего появления он как будто принёс больше речи, поскольку человек стал говорить на улице. Тогда казалось, что он говорит сам с собой, а теперь – что шумит как трава на ветру. Второй – это люди, получающие за речь плату, ораторы разного рода. Мысль, что речь стоит денег, останавливает желающего делиться ею, но отнести речь домой и зажарить её как картошку, а то и вовсе спустить в подпол. Не из жадности это сделать, а из бережливости. Екатеринбург, как его описывает Алексей Иванов, [1] тоже город молчащий. В нём бывает кто-то что-то такое скажет, но тут же, словно устыдившись своей способности, хватает автомат, калькулятор, мастерок, руль, машинку для стрижки купонов и ну работать, работать и ещё раз работать. Николай Рубцов молчит. А дождь шумит. Тотьма. Вологодская область. Планета Земля.

[1] Алексей Иванов. Ёбург. Аст: Редакция Елены Шубиной. Москва. 2014-й год.

Непроизносимое имя, прощай!

Среда, Июль 23rd, 2014

Тварь ли человек дрожащая в Екатеринбурге? Всё зависит от его отношения к правилам. В Екатеринбурге по правилам играть нельзя. Если, конечно, человек хочет чего-то добиться. Екатеринбург здесь понимается в том смысле, который придаёт ему Алексей Иванов в своей Aleksei Ivanov. Yoburgкниге. А книга его как раз о нарушении правил и их нарушителях. При это он почти ничего не говорит о воздаянии за нарушение и, что примечательно, только мельком о тех, кто стоит на страже правил. Нарушение, разрушение и создание новых правил – вещи одного порядка. Понятно, что нарушенные или разрушенные правила становятся неправильными. Свердловск неправильный, потому что его правила были разрушены, а Екатеринбург правильный, потому что он разрушил старые правила. Разрушение старых правил считается добродетелью, а сохранение их — делом сомнительным во всех смыслах. Видимо, ещё не дошло до разрушения правил, установленных самим Екатеринбургом. «Свердловск запрессовали в шаблон: отформатировали под типовой советский город». [1] Ясно, что порвать шаблон и поломать формат в этом случае доблесть. Алексей Иванов, во всяком случае, смотрит на разрушителей правил одобрительно: «Россия не имела права строить небоскрёбы, потому что не было нормативной базы. Небоскрёбы могла строить только Москва». [1] В общем, существовало правило, что нельзя строить небоскрёбы. В Екатеринбурге, разумеется, человек, нарушающий это правило, находится. Одно правило погибает. Но под небоскрёб, как под танк, попадают памятники архитектуры – «ветхий дом-пятистенок и кирпичные развалины с погребом». [2] То есть, тоже как бы некие овеществлённые правила. Пусть при этом никто не собирался становиться на их защиту: «ни чиновники, ни общественность ничего с этими трущобами не сделают – всё так и будет зарастать чертополохом в «мерзости запустения». [3] Человек решительно расправляется с домом-пятистенком и погребом: «он знал, что поднимется крик – но поднимется и небоскрёб». [4] И да, кричащие умолкли, глядя на возвышающееся над городом величественное новое правило, потому что они ясно увидели, что старое правило было неправильным — по нему «в неприкасаемые святыни записывали кирпичные руины, обгорелые срубы, какие-то трущобы, где случайно переночевал какой-нибудь залётный революционер, полуразрушенные брандмауэры, погреба». [5] Короче, всякую дрянь, которой везде полно. Хочешь посмотреть, поезжай в Европу – посмотри! Понятно, что такое отношение к правилам не всем нравится. «…крепкой державе вольный Ёбург был противопоказан. И он уходил в прошлое, замещаясь управляемым, респектабельным и социализированным Екатеринбургом». [6] Небоскрёбы ещё будут, но они продолжение прошлого, старого города и старой вольности. С которым вместе ушли титаны. То есть, люди, которые нарушали, разрушали и создавали правила. И, важное дополнение, за это им ничего не было. Те, кому было, не титаны. Короче, феномена, о котором говорит Алексей Иванов, больше нет. Да и книге конец.

[1] Алексей Иванов. Ёбург. Аст: Редакция Елены Шубиной. Москва. 2014-й год. Страница 566-я.

[2] Там же, страница 568-я.

[3] Там же.

[4] Там же.

[5] Там же, страница 548-я.

[6] Там же, страница 544-я.

Потому что он движется

Понедельник, Июль 21st, 2014

Екатеринбург реален и от реальности тоже требует быть реальной. Нельзя сказать «как можно более реальной»: градаций реальности он не приемлет – или реально, или не о чем говорить. Быть реальным – не только существовать, но и быть понятным. Екатеринбург соглашается с временно Aleksei Ivanov. Yoburgнепознанным, но не с непознаваемым. Всё, что не может быть понято сейчас, отдано на хранение «Екатеринбургу-слову», несущему программу. Абсурд непонятен и непознаваем. Программа поглощает абсурд, буде таковой объявится, с помощью, видимо, отложенной истины. Когда-нибудь программа откроется, и в ней найдётся объяснение всему, что не находит его сейчас: тем, кто дождётся, оно будет интересно так же, как ныне живущим причины Пунических войн. Очень интересно будет, да. Но и сейчас можно жить в соответствии с программой — город так живёт и это залог его успеха. И люди живут. Содержание программы, однако, нельзя проговорить, если не повторять, конечно, как мантру имя города, но можно увидеть её проявления. «…всё можно!» — говорит об одном из таких проявлений Алексей Иванов. «А когда всё можно, значит, Бога нет». [1] Или, другими словами, поскольку Бог есть, ничего нельзя. А Бог задумал человека свободным! Вот он абсурд! Но программа просто регулирует призыв новых собственников, не поднимая их, но останавливая, указывая им на то, что они якобы должны совершить ради собственности. Тот, кто не сумеет переступить через правила, остаётся без лакомых кусков бывшего общего пирога. Страшилка «всё можно» напрямую связана с песней о зловредных чиновниках, которая играет точно такую же роль: кто в неё поверил – тот свободен. От всего. Участие полиции в Великой Метаморфозе, как Алексей Иванов называет буржуазную революцию, произошедшую в Екатеринбурге, тоже можно отнести к проявлениям программы, поскольку победоносных революций без участия полиции не бывает. Полицейский-революционер – это вещь абсурдная, но Алексей Иванов выводит её в область реальности, утверждая существование двух полиций: с одной стороны, это полиция, которая верна своему долгу и стоит на охране общественного порядка, и с другой стороны, это квази-полиция, то есть по сути дела революционные отряды, переодетые в милицейскую форму, участники Великой Метаморфозы. Алексей Иванов приводит выдающиеся примеры того, как эти отряды прямо сталкивались друг с другом на стороне того или другого собственника. То, что противоборствующие стороны вынуждены были прибегать к помощи полиции, означает, к счастью, что революция была контролируемой. Последнее снова указывает на программу. Общее свойство Екатеринбурга, препятствующее возникновению абсурда, состоит, однако, в том, что он движется. Абсурд – тупик, безвыходная ситуация. То, что движется – не абсурдно. То есть, применительно к городу, реально. Екатеринбург, по словам Алексея Иванова, только что прошёл стадию развития, которая дала название его книге, обрёл своё новое состояние, а из него устремился в будущее. Там он получит, раз уж это имеет такое значение, новое имя. И новую программу.

[1] Алексей Иванов. Ёбург. Аст: Редакция Елены Шубиной. Москва. 2014-й год. Страница 258-я.

Мужская утопия

Вторник, Июль 15th, 2014

Екатеринбург – город банд. И может быть, он сам банда. В хорошем смысле этого слова. В лучшем из возможных смыслов. Всё, способное к объединению, объединяется в нём в команды, бригады, школы, направления, общества и сообщества — во что угодно. Всё неспособное – Aleksei Ivanov. Yoburgудаляется из него. Как шлак. Титаны-одиночки по Екатеринбургу не ходят, а если ходят, то недолго. Передвигаются перебежками. Екатеринбург быстро и как будто с удовольствием кончает с ними. Одиночки, правда, могут делать вид, что они не одиночки. Одни держатся «…наособицу: они из столичной богемы, а не с местной тусовки». [1] Уважаем. Другие изображают «…распальцованных парней, будто за ними реально стоят бойцы с дробовиками». [2] Какое-то время так можно продержаться. Но затем всё равно понадобится банда. Одиночкам Екатеринбург предлагает отправиться в Тюмень, в Лондон или в «Англетер» во всех возможных его видах. У тех из них, что, по словам Алексея Иванова, всё-таки задержались в городе, подозрительно куцые биографии: кто-то сам пририсовывает банду к своему портрету, на каком-то портрете её приходится ретушировать. Титаны города Екатеринбурга – исключительно мужчины. Женщин-титанов, о которых Алексей Иванов вспоминает, Екатеринбург сплавил. Екатеринбург — город мужских союзов. Здесь, если даже команда женская, например, спортивная, то всё равно главную роль в ней играет тренер. А тренер – мужчина. Отсюда характер столкновений – тяжёлый, прямолинейный, часто дуроломный. Так выборы превратились, по меньшей мере, в пацанские стычки – начнут с дразнилок, пустят в ход кулаки, и глядишь, ходят с кровавыми соплями. А то «избирательные штабы» распояшутся настолько, что напоминают «наёмные банды викингов». [3] Дух Я.М.Свердлова, которого товарищи уважали «за жёсткую бандитскую хватку и за талант организатора» [4], веет в городе. Внутренне устройство банд под стать духу — адская организация и садистский контроль: одни «…были технарями, поэтому их утопия была технократической  и жёсткой». Они «создавали» — создали — однородный социум», для которого будут характерны «неожиданные проблемы» — в нём «не окажется бабушек» [5]. Какие могут быть бабушки в городе мужских союзов?! Дедушкам нет места! Другие в силу своей профессии строили утопию военную: члены мужского союза «…числились сотрудниками. Личный состав делился …на звенья-боёвки, бойцов обучали профессионалы армии и мвд. …дисциплина была железная, оплата — супер». [6] Третьи – бизнес утопию, ибо «цель бизнеса – не удовлетворять мечты работников о комфортном безделье, а достигать результата» [7]: отсюда следуют «…фашистские порядочки …для каждого работника на полу начерчены линии, и ходить можно лишь по ним. …все стучат, а служба безопасности у всех вычитывает странички в соцсетях». [8] Впрочем, последнее  как бы миф, — говорит Алексей Иванов. Как бы мужская утопия.

[1] Алексей Иванов. Ёбург. Аст: Редакция Елены Шубиной. Москва. 2014-й год. Страница 443-я.

[2] Там же, страница 458-я.

[3] Там же, страница 352-я.

[4] Там же, страница 9-я.

[5] Там же, страница 34-я.

[6] Там же, страница 177-я.

[7] Там же, страница 466-я.

[8] Там же, страница 467-я.

Помнить и чистить

Воскресенье, Июль 13th, 2014

Великая Метаморфоза перешла в пуристскую стадию, хотя «Екатеринбург пока что несёт венец Ёбурга». [1] Поиск чистоты Екатеринбургом при этом не должен пониматься только как забвение какой-то части прошлого, но как изменение точки зрения в целом. Языкового пуризма, Aleksei Ivanov. Yoburgкоторый в первую очередь приходит на ум, в острой форме в Екатеринбурге не возникло. Во всяком случае, среди героев книги Алексея Иванова, то есть среди титанов, нет людей, которые бы сделали чистоту языка делом своей жизни. Причина этого обстоятельства покоится то ли в уровне образованности города, то ли в присутствии диалекта и «реального уральского языка», которые втроём ставят пуризму известные границы, то ли пуризм здесь не публичный, а домашний. Титаны — люди языкастые, во всяком случае, в отношении языка свободные, комплекса языкового у них, кажется, нет, и нет потребности в том, чтобы требовать языковую норму от других. Но пуризм в целом – это проявление какой-то более глубокой потребности, чем просто стремление исполнять нормы, в том числе лингвистические. Есть, например, очевидная потребность в чистом прошлом. Алексей Иванов вспоминает о самороспуске одного общественного движения, история и репутация которого стали отягощать жизнь и карьеры его членов. Екатеринбург, между прочим, тоже можно распустить, коли Алексей Иванов понимает «Екатеринбург-город» как сообщество, состоящее из титанов, пусть это и не решит никаких проблем — у имени города есть инерция, — титаны разойдутся, а остальным под этим именем жить и нести бремя прошлого. Тогда можно отменить «Екатеринбург-слово», как нечто, несущее программу, правда такой степени пуризма пока никто не достиг. Предложение Алексея Иванова, если следовать за его мыслью, заключается в том, чтобы, во-первых, очистить Екатеринбург 90-х годов через Екатеринбург нынешний, который смотрится сияющим градом на холме, не через забвение, то есть, а через обращение к итогу, перед которым прошлое не столько меркнет, сколько обретает правильный контекст: так вот ради чего всё было! Всё было не зря! Во-вторых, очистить его через программу. Важнейшие городские события не поддаются объяснению, если не иметь её в виду. Алексей Иванов говорит, что она содержится в имени города, и проявляется, наверное, в каких-то неуловимых, но существенных явлениях. Следование программе определяет успех города: «…случилось это в Ёбурге именно потому, что Ёбург всегда был вписан в историческое время и не предавал эпоху». [2] И оправдывает город в целом и каждого, если не горожанина, то титана в отдельности. Такое было время! Такая была программа. А если что-то случилось не так, то только потому, что Екатеринбург «…наглухо окружён выморочной Россией, предавшей себя, он стоит в ней как Брестская крепость, он забит в неё по смотровые щели как танк в болото». [3] Оправдание Россией опускаем как приложимое к чему угодно. А речь идёт о феномене. И, надо думать, ребрендинге.

[1] Алексей Иванов. Ёбург. Аст: Редакция Елены Шубиной. Москва. 2014-й год. Страница 437-я.

[2] Там же, страница 444-я.

[3] Там же.

Чужак мой

Вторник, Июль 8th, 2014

Русский язык подчас так надоедает, хоть волком вой. И дело не в психологической усталости: это ж сколько народ с ним прожил? Две тысячи? Три? Сто тысяч лет? А в том, что обладая инерцией, он иногда отделяется от реальности и живёт сепаратной жизнью. В этом случае человекAleksei Ivanov. Yoburg спрашивает: — Этот язык, вообще, о чём? Жители Екатеринбурга пережили такую ситуацию в начале 90-х годов прошлого века. «Ныне сложно представить, что в те годы новостями были запуск спутника, теракт на Ближнем Востоке или визит какого-нибудь президента, а то, что реально случается с каждым горожанином, на тв отсутствовало напрочь. Россиянин, ещё советский человек, не мог вообразить, что новостью бывает дтп на соседнем перекрёстке или арест жулика в соседнем подъезде». [1] Для языка «вообразить» — это, собственно, «выразить». На каком языке сообщить новость о жулике? На том же, на котором говорят о полёте в космос? Вот с этой лексикой, интонацией, риторикой программы «Время»? То, что Алексей Иванов рассматривает в контексте свободы слова и развития прессы, на самом деле было проблемой сочетания языка и реальности. Екатеринбургские журналисты в этом смысле были похожи на американских поэтов, которые должны были поименовать, доставшийся им новый свет. Правда, Уолту Уитмену или Пабло Неруде посчастливилось называть травы, деревья, реки, горы, птиц, точнее, вводить их в контекст своих языков, а екатеринбургским журналистам — «сожжённые автомобили и залитые кровью подъезды». [2] Тоже Америка, конечно. Замечание Алексея Иванова о том, что журналисты, — он, впрочем, говорит об одной только компании, — «не смаковали ужасы» [3], требует уточнения, потому что всякому тогдашнему зрителю было ясно, что, конечно, смаковали и наслаждались, но, правда, не ужасами как таковыми, а алхимической свадьбой языка и реальности. У этого ужаса в целом и у всех его частностей нашлись имена! И ничего, что они были взяты не из канонического русского. Слух резала «реальная уральская речь». [4] Однако, — если под словом «реальная» понимается речь обычная, традиционная, — с этим тоже нельзя согласиться. Такую речь не часто услышишь. Это была речь первооткрывателей — дикая, с лесным уханьем, болотным бульканьем и заводским или полигонным баханьем. «Поскольку пафос давно не убедителен, программы… до зубов вооружены иронией», пишет Алексей Иванов [5], но и с этим утверждением трудно согласиться. Как раз речь журналистов-первооткрывателей исполнена пафоса, особенно заметного в том, как тщательно журналисты описывают события — медленно, подробно, муторно, — делая так, что какой-нибудь «бухой пилот «девятки», сама «девятка» и столб, в который «девятка» прилетела, обрастают титулами подобно королям, королевам и вице-канцлерам. Вообще, это была не совсем русская речь. И не только по интонации, но и по моральным интенциям: «над осуждаемым – поржать». [6] «Дерзко»! – говорит Алексей Иванов. Ново.

[1] Алексей Иванов. Ёбург. Аст: Редакция Елены Шубиной. Москва. 2014-й год. Страница 329-я.

[2] Там же, страница 330-я.

[3] Там же.

[4] Там же, страница 331-я.

[5] Там же.

[6] Там же.

Пришёл город и ушёл город

Среда, Июль 2nd, 2014

Различая «Екатеринбург-слово», несущее программу, и «Екатеринбург-город», исполняющий программу и делающийся её результатом, Алексей Иванов [1] подталкивает читателя к мысли о двойственной природе Екатеринбурга — видимой и невидимой. Кем населён невидимый город, — Aleksei Ivanov. Yoburgтрудно сказать, но видимый населён титанами. Титаны — художники, писатели, политики, поэты, строители, музыканты, промышленники — люди занятые оформлением внешности города. Третья часть города, о которой писатель говорит, хотя она не следует прямо из указанного различения,  и которую условно можно обозначить словом «местные», поскольку титаны в большинстве своём люди пришлые. Историю делают как раз пришлые, если под историей понимать видимые изменения, и делают её по телу местных – гравируют, шлифуют или татуируют. Екатеринбург для автора — это в первую очередь титаны, которые собрались в этом месте, составили город, а потом разошлись. Екатеринбург – театр, но театр антрепризный: собрались, сыграли и распрощались. Титаны, оставшиеся жить в Екатеринбурге после конца истории, описанной в книге, удосуживаются особой авторской отметки: они здесь! При этом город, понимаемый как совокупность пришлых, не эфемерида, но всё равно: сколько такой город живёт — пять лет, десять? Екатеринбург первой половины 90-х годов двадцатого века это не Екатеринбург второй половины 90-х годов, а город начала двадцать первого века прямо сейчас заступает место новому Екатеринбургу. Никто не знает, каким он будет новый, потому что никто не знает какие люди придут в него или уже пришли. Не в социальном смысле, это можно предусмотреть, а в частном – имя, фамилия, талант. Но и сила города происходит из того, что период его жизни очень короткий. Он быстро обновляется, быстро умирает и снова рождается. Он вечно молодой. Понятно, что город нетрудно увидеть как союз биографий. Поэтому биографическое течение в книге Алексея Иванова сильное и настолько, что иногда кажется, будто его книга – это биографический справочник. Справочник в стиле экшен. Разбегание пришлых, сделавших город, Алексей Иванов рассматривает как факт положительный. То, что они собрались вместе – это хорошо, потому что у нас перед глазами результат их союза – Екатеринбург, и то, что они разошлись — тоже имеет свой смысл, поскольку они понесли программу города дальше. Программа истекает в Екатеринбург-город из Екатеринбурга-слова, а из него – в страну: «Ёбург оказался не просто каплей, в которой отражается весь океан, а «программной каплей», эталонной, чем-то вроде днк». [2] В данном случае речь идёт только о способе экономического развития, к которому испокон веку привык, как утверждает автор, Екатеринбург: «…если царю нужно подтолкнуть страну в сторону буржуазного развития, то царь раздаёт заводы своим любимчикам». [3] Впрочем, факты, изложенные в книге, противоречат этой прямолинейной схеме: Екатеринбург-город, понимаемый как временное сообщество титанов, никогда не стал бы самим собой, если бы в стандартной схеме — в плане, в программе — истечения сущностей не занял бы особое место.

[1] Алексей Иванов. Ёбург. Аст: Редакция Елены Шубиной. Москва. 2014-й год.

[2] Там же, страница 249-я.

[3] Там же.