Archive for Апрель, 2014

Для сравнения

Вторник, Апрель 15th, 2014

В контрольной — китайской — группе, как о ней говорит Мо Янь в повести «Перемены», [1] персонажей, которые соответствовали бы несообразной риторической фигуре, [2] нет. Действующие лица полностью оправдывают ожидания, с ними связанные: учителя учат, ученики учатся, солдаты служат, правые элементы, высланные в деревню, повышают культурный уровень населения. Никто из них не подвергает сомнению собственное риторическое значение. Джеффри Хоскинг. Правители и жертвыУченика оговаривают и исключают из школы, но он каждый лень возвращается в неё. Нет никакого сомнения в том, что крестьянский сын должен занять более высокое общественное положение, чем то, которое есть у его родителей, используя образование, армию и партию. Он идёт, если судить по рассказчику, сразу по трём этим дорогам и на каждой добивается успеха. Солдат мечтает попасть на вьетнамский фронт, не попадает, и с завистью смотрит на своих сослуживцев, ставших ветеранами. Теперь Мо Янь говорит о себе, солдате, с чувством какой-то неловкости, но ему, солдату, оно было неизвестно. Что делает китайский крестьянский сын, разбогатевший, конечно, когда обнаруживает, что родительское хозяйство приходит в упадок? Строит новый дом — от литературных гонораров, как это делает рассказчик, или Mo Yan. Peremenyпокупает родителям автомобиль, как это делает его товарищ — от торговых операций. Что делает китайский крестьянский сын, который разбогатеть не сумел? Видимо, не строит родителям дом и не покупает автомобиль. Что делает в схожей ситуации русский крестьянский сын? Если верить Джеффри Хоскингу, который опирается на свидетельства писателей-деревенщиков, в первую очередь тот подвергает сомнению своё городское бытие. «Теперь рассказ об обычаях прошлого перестал быть удовлетворением обыкновенного этнографического любопытства, он перерос в поиск нравственных ценностей. Многие русские уехали из деревни с облегчением, перебираясь в города с надеждой хорошо устроиться. Теперь они начали спрашивать себя, что они выиграли и что потеряли». [3] Однако русские в китайской риторической системе, а в повести Мо Яня, есть русские персонажи, обретают характерную для всех китайских персонажей, определённость, и при этом, явно положительную. Касается это прежде всего грузовика газ-51, который персонаж и, может быть, главный, но и жены товарища нашего рассказчика тоже. На жену, правда, набрасывается, пух аристократизма, раз уж существует эта линия «русские — аристократия — даже, может быть, царь», но газ-51 предстаёт в такой безупречной риторической чистоте, в такой ясности, которой он никогда не мог бы достигнуть в своей исходной материнской культуре. Всё, к чему можно было бы придраться в нём, отнесено на счёт возраста — он ветеран корейской войны, а годы уже семидесятые, — или на неумелых механиков. «Скоростной и внушительный». [4] И ни слова критики. Тем более самокритики. Русским лучше быть в китайской риторической системе, чем в русской.

[1] Мо Янь. Перемены. Москва. Эксмо. Перевод Н.Власовой. 2014-й год.
[2] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы. Русские в Советском Союзе. Перевод В. Артёмова. Москва. Новое книжное обозрение. 2012-й год.
[3] Джеффри Хоскинг, страница 400-я.
[4] Мо Янь, страница 11-я.

Обратные функции

Понедельник, Апрель 14th, 2014

Несообразная риторическая фигура – вот тип человека, которого, кажется, описывает Джеффри Хоскинг. Риторическая – потому что обликом своим и фактом существования она призвана наставлять и утверждать положения риторической системы, которой принадлежит, но на деле и, главное, на словах не соответствует им, отсюда — несообразная. Коммунист, да не простой, а ветеран, рабочий, кавалер ордена Ленина, призывающий, однако, к погрому – пример указанной фигуры. [1] Может показаться, что такие типы – удел кризисов, но нет, – и память Джеффри Хоскинг. Правители и жертвыподсказывает, и Джеффри Хоскинг не даст соврать – в советском обществе они были явлением распространённым. К несообразным риторическим фигурам, согласно описанию, данному Джеффри Хоскингом, принадлежал Александр Твардовский, который, с одной стороны, был «главным редактором «Нового мира»… и это значит, что ему доверили самый престижный литературный ежемесячник страны. Более того, …он был членом цк кпсс и, следовательно, одним из 200 самых высокопоставленных членов советской политической иерархии. В качестве главного редактора ведущего журнала Союза писателей Твардовский проводил линию официальной доктрины «социалистического реализма», но…», с другой стороны, «придавал ей такой ракурс, что это в конце концов подорвало её». [2] Опустим подробности того, как он это сделал, чтобы не распространять методы подрывной – по мнению Джеффри Хоскинга — работы. Джеффри Хоскинг подводит итог деятельности Александра Твардовского: «Новый мир» был обычной ячейкой советского общества, похожей на многие другие, но вместе с тем он был пристанищем контркультуры, которая в конечном итоге подорвала официальную советскую культуру». [3] Или, другими словами: «…он старался стать совершенно лояльным поэтом, позже важный член номенклатурной элиты, он отвечал за журнал, который сделал больше любого другого для разрушения системы верований этой самой элиты». [4] Джеффри Хоскинг, однако, не считает несообразную риторическую фигуру принадлежностью исключительно советского общества. Не зря же в связи со своим героем он вспоминает русскую классику: «В целом он [Твардовский] пытался добиться того же, что и Достоевский, хотя и совершенно другим путём, совместив крестьянскую правду и коллективизм с империей и великой державой, которой пока ещё являлся Советский Союз». [5] Распространение несообразной риторической фигуры на другие периоды истории делает последовательность, с которой советская система пришла к своему концу не исключением, а законом: «…структура «круговой поруки» в лице творческих организаций …теперь начала, как это ни парадоксально, выполнять обратные функции, создавая маленькие оазисы свободомыслия. Эти факторы существовали прежде всего в академических и культурных институтах, где кружки людей с такими настроениями находили убежище и поддержку коллег для изучения и обсуждения проблем, остающихся вне поля зрения официальных программ и планов». [6] В русской истории, видимо, эти факторы существовали всегда.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страница 345-я.

[2] Там же, страница 390-я.

[3] Там же, страница 392-я.

[4] Там же, страницы 393-я и 394-я.

[5] Там же, страница 394-я.

[6] Там же, страница 388-я.

Неравенство — так неравенство, не брат — так не брат, не друг — так не друг

Четверг, Апрель 10th, 2014

Коммунистическая риторика была системой мехов, которые позволяли из почти ничего раздувать пламя. Проблема заключалась в том, что они работали и тогда, когда пламя раздувать не надо было, а лучше было бы загасить его. Джеффри Хоскинг приводит примеры, когда риторика работала против системы, на благо которой была создана. Примеры общественных беспорядков, о которых он говорит, по разному окрашенных, то в цвета этнических конфликтов, то рабочих протестов, то молодёжных бунтов, по постсоветским меркам не то что незначительны, — Джеффри Хоскинг. Правители и жертвызначительны, раз люди погибали, — но внимания публики сегодня много не заняли бы. Не то значение они имели в глубоко риторической системе как в целом — этнический конфликт в условиях нерушимой дружбы народов имеет несравнимо большее значение, чем там, где эти конфликты принимаются за нечто время от времени случающееся, — так и в своих частностях. Во время протестов, например, директор некоего завода «обозвал рабочих «бездельниками» и небрежно бросил: «Если у них нет денег на мясо и колбасу, пусть едят пирожки с печёнкой». Бестактное перефразирование знаменитых слов Марии-Антуанетты о пирожных, возможно, стало той искрой, от которой возгорелось пламя пожара». [1] И правда, ведь тезис о равенстве применялся постоянно. Спустя время толпа громит здание горкома партии. «Один из погромщиков вышел на балкон с бутылкой водки и двумя блюдами, полными сыра и колбасы, и заорал: «Смотрите, что они жрут!» [2] То есть пламя полыхает в том же тезисе. «Рабочие действовали в соответствии с убеждениями, усвоенными ими, несомненно, как из русской, так и из советской культуры, о том, что распределение ресурсов должно быть эгалитарным, что богатство и роскошь отвратительны, что существует молчаливый «общественный договор», по которому власти принимают решения, но на них лежит обязанность обеспечивать подданных…» [3] Систем, которые полностью исключают равенство того или другого вида, скорее всего, не существует, но здесь подразумевалось равенство во всём. Джеффри Хоскинг находит ещё один парадокс риторической системы – это риторический авторитет, который высказывает мысли несообразные со всей риторической системой: «Пожилой рабочий химзавода… [который] был очень уважаемым ветераном Гражданской войны, всю жизнь проработал в химической промышленности, в 1955 г. был награждён орденом Ленина». [4] Он произносит речь, существо которой исключает его собственное риторическое значение. «…во время столкновений самые горячие речи произносили искренне верующие социалисты – ветераны 1920-х гг. Они в грубой и поджигательской форме говорили о …возвращении к революционному идеализму первых лет Советского государства. Однако теперь эта идея претерпела изменения, получив вливание концентрированного русского национализма». [5] Кажется, в общем, что без риторики равенства, дружбы народов или братства, человеку легче примирить свой, например, голод с чужим столом, полным яств.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страница 338-я.

[2] Там же, страница 339-я.

[3] Там же, страницы 340-я и 341-я.

[4] Там же, страница 345-я.

[5] Там же, страница 346-я.

Новые Гардарики

Среда, Апрель 9th, 2014

Главное событие двадцатого века – это превращение русского народа из народа деревень в народ городов. Такой вывод следует из книги Джеффри Хоскинга, пусть автор на нём не настаивает, но процесса сравнимого с урбанизацией, с которым были бы так же связаны или выводились бы из него все другие социальные, культурные и политические процессы, не представляет. Города вызывают обособление частной жизни, которое в советских городах тридцатых и сороковых годов было не слишком заметно из-за перенаселённости. Последнее позволяет Джеффри Джеффри Хоскинг. Правители и жертвыХоскингу говорить о проявлениях крестьянкой общины в городских условиях, но массовое жилищное строительство покончило с ними. «Только между 1955 и 1964 гг. жилой фонд ссср почти удвоился – с 640 до 1182 млн кв. м, а к 1980 г. Он снова практически удвоился, достигнув цифры 2202 млн кв. м». [1] Новые жизненные привычки, которые Джеффри Хоскинг замечает в связи с этим строительством, кажутся маловажными, но взятые в целом они привели к тому, что «строительство нового жилья было огромным сдвигом в жизни людей и затронуло больше всего русских и украинцев, составлявших большинство населения крупных городов». [2] Например, «они [новосёлы] могли строить свою жизнь в условиях большей приватности и вести разговоры, не опасаясь ушей потенциальных доносчиков». У них «теперь не было нужды ходить в общественные бани, чтобы как следует помыться, и стало утрачивать притягательность общения на людях. …Они могли приглашать к себе гостей, хотя и в небольшом числе, поскольку размеры большинства квартир были невелики, но при условии взаимного доверия теперь можно было открыто и без оглядки вести разговор на любые темы». [3] Джеффри Хоскинг, по-видимому, объясняет своим читателям феномен кухонных разговоров и, может быть, утраты государством контроля за мыслями граждан. Но, в общем, «складывавшаяся атмосфера очень сильно отличалась от 1930-х гг. и первого послевоенного десятилетия, когда почти все аспекты повседневной жизни так или иначе были связаны с жизнью общественной». [4] Русские шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых годов были более индивидуалистами, чем их сограждане тридцатых и сороковых, но этим своим свойством они обязаны, как становится ясно, всего лишь массовому жилищному строительству. Кажется, что Джеффри Хоскинг призывает, глядя на этих свободомыслящих людей полувековой давности, думать о том, что за каждым из них стоит успешно разрешённый квартирный вопрос, ан нет: «Программа строительства жилья также вызвала новые формы стратификации в советском обществе». [5] Не останавливайся на достигнутом, то есть. Джеффри Хоскинг находит несколько квартирных классов: всех, получавших жильё из рук начальства местного или заводского; начальство, получавшее из рук государства более благоустроенное жильё; интеллигенцию и высококвалифицированных рабочих, имевших возможность купить квартиру; и крестьян, квартирных благ лишённых. Строили-строили бесклассовое общество и наконец построили, кажется, смеётся Джеффри Хоскинг. А строили-то города.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страница 315-я.

[2] Там же.

[3] Там же.

[4] Там же.

[5] Там же.

Единоличник вне подозрений

Вторник, Апрель 8th, 2014

Анна Ахматова, в отличие от Джеффри Хоскинга, который отдавал первенство Хиросиме и Нагасаки, видела причину холодной войны в своей встрече с Исайей Берлиным, первым секретарём британского посольства в Москве. «Для Ахматовой его визит стал кратковременным, но чудесным освобождением из интеллектуальной и духовной тюрьмы». [1] За этой встречей последовало изгнание из Союза писателей, а вскоре — холодная война. Всё сходится. Защищая свою версию Джеффри Хоскинг говорит о «сильном» чувстве, которое «развилось» у поэтессы в ходе Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы«одинокой борьбы с режимом», [2] которому, конечно, не следует доверять. Слишком сильное чувство. Слишком болезненное. Слишком русское. Показательно сближение двух версий – атомной и литературной – холодной войны: русским, как народу литературо-центричному, требовалась особая, литературная бомба. Идея её, впрочем, не была очевидной: противник подступался к науке – не получилось, к межнациональным отношениям – не сработало, к крестьянству – запал пропал. Сработала литература. «Новый способ выражения нонконформистских идей нашёл Борис Пастернак. К этому времени он стал таким же дуайеном русских поэтов, как и Ахматова. После войны, почувствовав установившуюся на время более свободную общественную атмосферу, он принялся за новый романа «Доктор Живаго». [3] В стране, едва ли четверть века назад расставшейся с крестьянской общиной, трудно быть индивидуалистом, но всё-таки «Пастернак был одиночкой. Он не входил ни в какие подпольные организации и сам не занимался распространением своих напечатанных на машинке рукописей среди знакомых». [4] Он сам, «пока «Новый мир» ещё рассматривал рукопись, …предложил черновой вариант романа заехавшему к нему итальянцу для передачи миланскому издателю-коммунисту Фильтринелли. Как и многие другие поступки Пастернака, этот жест был совершенно импульсивным, необдуманным, хотя нельзя сказать, что он не понимал значения такого шага». [5] После этого шага. однако, включились другие, не индивидуалистские, социальные механизмы. «…текст «Доктора Живаго» появлялся в квартирах советских писателей и учёных. Кроме того, текст романа читали по зарубежному радио и экземпляры напечатанной Фильтринелли книги скрытно завозили в ссср. Как само содержание романа, так и способ его распространения стали новшеством: так ещё никто не пытался думать о Советском Союзе и никто не пробовал так распространять нежелательные идеи». [6] За Пастернаком последовал самиздат – хронология, по-моему, неверная, но не важно, — «распечатка, дальнейшее распространение и порой чтение текстов было коллективным действием, в котором каждый рисковал попасться. Это была «круговая порука» в творческом смысле, воссоздававшая русское культурное сообщество, которое исчезло из советских «творческих» институтов». [7] Русская крестьянская община вдруг выплеснулась из границ своего исторического времени и пространства, покрывая как операцию цру, так и советскую систему распространения информации для ознакомления и по знакомству. Пастернак? Пастернак – хуторянин.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страница 294-я.

[2] Там же, страница 295-я.

[3] Там же, страница 311-я.

[4] Там же.

[5] Там же.

[6] Там же.

[7] Там же, страница 312-я.

Похвальное слово холодной войне

Понедельник, Апрель 7th, 2014

Триста русских дивизий, ослабленные голодом, репрессиями, плохим управлением, атеистической пропагандой, этническими конфликтами, перенапряжением тыла, недовольством восточно-европейских союзников, взаимным недоверием правительства и народа, кризисом идентичности по линии «русский – российский – советский», травмированных воспоминаниями о гражданской войне, коллективизации и индустриализации, заняли половину Европы и готовились к захвату всей планеты. У свободного мира не было возможностей, чтобы остановить Джеффри Хоскинг. Правители и жертвыих, кроме одной, последней: «Успешная» бомбардировка американцами городов Хиросима и Нагасаки в августе 1945 г. подала миру сигнал о том, что в истории войн наступила новая эра, в которой многомиллионная Красная армия и её недавние стремительные победы на колоссальных пространствах вдруг стали почти несущественными. Как выразился посол Великобритании в ссср А.К.Керр, «Россия была остановлена Западом, когда казалось, что всё в её руках. Её три сотни дивизий утратили большую часть своей цены». [1] Холодная война, если следовать аргументам Джеффри Хоскинга, началась в августе 1945 года с применения самых высоких температур, которые когда-либо использовал человек. Отсюда, возможно, название нового периода истории – по сравнению с этими температурами всё холодно. Тем не менее, Советский Союз они не остановили, и началось соперничество, какого «Россия не знала никогда», [2] поскольку, как следует из объяснения Джеффри Хоскинга, это соперничество не имело разумного обоснования. Джеффри Хоскинг помещает его в область конфликтов, которые вызваны не столько практическими потребностями, сколько умозрительными противоречиями или даже болезненными состояниями. «Русские привыкли иметь дело с врагами, которые непосредственно угрожали их границам. Соединённые Штаты находились за океаном и не имели к ссср каких-либо территориальных претензий. Противостояние носило идеологический характер». [3] К Хиросиме, по-моему, у них тоже не было территориальных претензий. «Враги, которые угрожают границам» – это признание, пусть неожиданное, рациональности конфликтов, в которых русские участвовали до холодной войны. Русские за свою историю привыкли к рациональности. Соединённые Штаты, однако, находятся за океаном и, следовательно, выпадают из списка врагов, для конфликта с которыми есть рациональное обоснование. Конфликт переносится в область непримиримых, но чистых измышлений, за которыми не стоят потребности экономики, хотя в существование таких измышлений трудно поверить, даже если бы русские исповедовали кубо-футуризм, а американцы — импрессионизм. Рациональность конфликта с русской стороны убывает так же и в связи с тем, что «эти две страны напоминают друг друга». [4] Из сходства происходило восхищение, которое испытывали русские перед сша, сделавшимися «объектом подражания». [5] «Новая советско-русская национальная идентичность делала упор на науке, технике, росте городов и высококачественной массовой культуре — во всех этих областях Соединённые Штаты шли впереди всего мира». [6] Восхищение породило вражду. Зато русские получили оправдание для всех конфликтов, в которых они участвовали, а значит, для своей истории. Спасибо холодной войне.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страница 262-я.

[2] Там же, страница 263-я.

[3] Там же.

[4] Там же.

[5] Там же.

[6] Там же.

За всё в ответе

Вторник, Апрель 1st, 2014

Плен как он описывается Джеффри Хоскингом [1] и Рут Бенедикт [2]. Из «5,7 млн советских военнопленных, захваченных немцами за время войны …57% умерли в плену. Самыми страшными были первые 6 месяцев войны, когда немцы разбили попавшие в окружение большие советские армии и ещё не решили, что делать с пленными. На этом этапе лагеря военнопленных почти в буквальном смысле были центрами истребления». [3] Разумеется, — поскольку следующее утверждение происходит из области само собой разумеющихся фактов, — виновно в гибели Джеффри Хоскинг. Правители и жертвысоветских военнопленных советское правительство. «Советский режим отказывался оказывать Красному Кресту какую-либо помощь или предоставлять какую-либо информацию, чтобы им передавали продовольственные посылки или письма». [4] Из-за отсутствия писем погибли. Джеффри Хоскинг как будто находит оправдание режиму: «Первоначально в намерения советского правительства не входило именно так поступать со своими согражданами и бросать их на произвол судьбы. Тем не менее, с самого начала оно заявляло, что будет соблюдать международные конвенции о правилах ведения войны только в той мере, в какой немцы будут придерживаться этих соглашений. Столкнувшись с расизмом и беспредельной жестокостью немцев на оккупированной ими территориях, Совнарком в августе 1941 г. отказался сообщить Красному Кресту информацию о относительно имён захваченных в плен германских военнослужащих». [5] И ответственным за положение как советских, так и немецких военнопленных делается советское Rut Benedikt. Hrizantema i mechправительство. Схожую ситуацию, участь американских военнопленных в японских лагерях и японских военнопленных в американских, Рут Бенедикт подаёт как проявление японского культурного кода, хотя «согласно нашим стандартам японцев следует признать виновными в жестокости и к собственным солдатам, и к пленным». [6] Но с японским правительством ещё предстояло работать. Поэтому о правительстве говорится вскользь: японцы «возмущённо и с презрением говорили об американских военнопленных, которые просили сообщить свои имена правительству, чтобы их семьи узнали, что они живы». [7] Главное – код, который вызвал, например, политику несдачи в плен, а та – жестокое отношение к военнопленным, как к американским со стороны японцев, ведь «в глазах японцев пленные выглядели опозоренными в связи с самим фактом сдачи в плен», [7] так и к японским со стороны американцев, поскольку японец «гордился тем, что, умирая, сможет прихватить с собой врага; и зачастую делал это даже после того, как попал в плен. …Такое положение насторожило нашу армию и уменьшило показатель сдачи в плен». [8] Японский культурный код оказывается ответственным как за положение вражеских, так и своих военнопленных. Придётся с этой мыслью жить, раз своя Рут Бенедикт не родилась.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год.

[2] Рут Бенедикт. Хризантема и меч: модели японской культуры. Перевод Н.М. Селиверстова. Санкт-Петербург. Наука. 2007-й год.

[3] Джеффри Хоскинг, страница 245-я.

[4] Там же, страница 244-я.

[5] Там же, страница 245-я.

[6] Рут Бенедикт, страница 78-я.

[7] Там же, страница 79-я.

[8] Там же, страницы 80-я и 81-я.