Archive for Апрель, 2014

Мелочи

Вторник, Апрель 29th, 2014

В мире, который устроен методично, педантично и систематично есть условие, порождающее мысль, противоречащую общему устройству, — утверждает Кристиан Крахт. Он называет это условие смещением. Источник надежды для человека «в безысходности …немецкой повседневности». [1] Смещение возникает из несовпадения должного и наличного. Но это не широкое, раздольное, открытое несовпадение между, например, порядком и беспорядком, анархией и строгим установлением, но тонкая, зыбкая, едва заметная полоска, которую не каждый Kristian Kraht. Imperiyaувидит. Хотя человек, находящийся внутри указанной культуры, должен замечать смещение в силу привычки жить в своей культуре, поскольку изменения, которые стороннему наблюдателю кажутся незначительными, ему могут показаться огромными. Во время недолгого отсутствия главного героя романа в колонии «…чиновники, коротко посовещавшись, решили демонтировать столицу германской Новой Гвинеи и возвести её вновь двадцатью километрами дальше, на берегу всё той же бухты. …Власти распорядились, чтобы все постройки были демонтированы, превращены в штабеля досок и ящики с гвоздями (к которым прилагались точные строительные планы, чтобы здания потом можно было восстановить) и доставлены…» на новое место. [2] «Всё отстраивалось очень тщательно и с молниеносной скоростью – точно в таком виде, как было…». [3] Конечно, некоторых досадных промахов избежать не удалось: не удалось перевезти из старой столицы деревья; дорога в Китайский квартал пролегала теперь не справа от одного приметного особняка, к чему все привыкли, а слева; портрет императора повесили лицом к стене! [4] В общем, «жители новой столицы чувствовали себя в высшей степени дезориентированными». [5] Близко к потере ориентации оказался и главный герой романа, который выдержал в новой столице совсем недолго и бежал на свой личный остров, оставшийся, к счастью, в этой катастрофе неизменным. Потеря такого рода ориентации может стать, видимо, началом какого-то умственного движения, но какого – Кристиан Крахт не объясняет. Надо заметить при этом, что русские, например, города переносились с места на место нередко, и даже не на десять-двадцать вёрст, а на сотни километров, как, например, срубленный в Угличе и построенный под Казанью в «точном соответствии со строительными планами», Свияжск, но русской теории смещения не возникло. Русским требуется какая-то другая идея. Кристиан Крахт между тем видит смещение повсюду. Он находит распространённый его вид – искажение изначального учения. Главный герой романа создал учение об исключительном питании кокосовыми орехами, как продуктами наиболее полными солнечного света, а получил коммунистическую и солярную ереси. Адепты последней утверждали, что можно питаться солнечной энергией напрямую, минуя кокосовых посредников. А первой — что рай под кокосовыми пальмами возможен, если не обращать внимания на кровососущих насекомых, ядовитых рептилий, людоедов, беспощадное солнце, белковое голодание, законы экономики и надвигающуюся мировую войну. Лёгкие смещения, надо понимать, которые стали заметны спустя только век.

[1] Кристиан Крахт. Империя. Перевод Данилы Липатова под редакцией Татьяны Баскаковой. Москва. Ад Маргинем Пресс. 2014-й год. Страница 136-я.

[2] Там же, страница 126-я.

[3] Там же, страница 127-я.

[4] Там же.

[5] Там же.

О кокосах

Понедельник, Апрель 28th, 2014

То, что читатель не понимает силы слов, — главное определение в характере читателя при условии, что герой романа Кристиана Крахта именно читатель. Как возникает непонимание — Кристиан Крахт не говорит. Возможно, оно происходит из понимания, что есть жизнь после катарсиса. Не будем гадать. Но когда  читатель начинает писать сам, Кристиан Крахт бесстрастно отмечает катастрофические последствия его творческих усилий. Читатель пишет брошюру, основной мыслью которой делается идея о необходимости питания исключительно кокосовыми Kristian Kraht. Imperiyaорехами, поскольку из всех плодов те наилучшим образом передают человеку энергию солнца. Они, видите ли, ближе всего расположены к светилу. В белковое голодание он не верит. Он рассылает в газеты статьи, в которых утверждает, что, например, «одни кокосы напоминают …печально-торжественное звучание симфоний Малера, другие – полный спектр оттенков синего цвета, третьи же, попадая в рот, вызывают представление об угловатости, сердцевидности или октогональности». [1] Но это самая безобидная часть учения, которая привела лишь к тому, что «торговцы колониальными товарами столкнулись с новыми требованиями покупателей – включить в ассортимент предлагаемых пищевых продуктов свежие кокосовые орехи». [2] В конце концов, не зря же читатель был владельцем рощи кокосовых пальм! Кокос сделался самым популярным лакомством, заменить которое позже удалось поп-корну. Но, если бы читатель не был изолирован от своей родины на тропическом острове и воочию видел плоды своих усилий, то он остановился бы. Адепты, между тем, осторожно развивали его учение в социальную сторону: «…где-то под пальмами уже осуществлена коммунистическая утопия для нудистов и …распространённые там, лишь по видимости, либертинские нравы на самом деле (благодаря целительному свету тропического солнца и несравненно вкусным, практичным в употреблении кокосовым орехам) не выходят за рамки добропорядочной нравственности». [3] Вторая, социальная часть учения, хотя она не принадлежала герою романа полностью, вызвала перемены более значительные, чем изменение ассортимента тропических товаров: в колонию хлынул поток паломников, которые прибывали «по большей части без всяких средств к существованию» [4] и образовали наконец в образцовой колониальной столице, «населённый немцами квартал трущоб». [5] Смысл содеянного, пусть содеянного не им одним, но его адептами тоже, стал доходить до героя романа после того, как его попросили оплатить билеты паломникам в обратный конец. Двенадцать с половиной тысяч марок, которые ему пришлось выложить за своих доверчивых читателей, стали доброй критикой. Пожелание губернатора «не рассылать рекламные письма, в которых Новая Померания уподобляется Эдемскому саду» и, «лучше всего, чтобы  он вообще больше никаких писем не писал» [6] нашли в нём живой отклик. А ведь он был знатоком самой лучшей литературы, которая могла бы предостеречь его. Но вот как вышло: только деньги остановили его.

[1] Кристиан Крахт. Империя. Перевод Данилы Липатова под редакцией Татьяны Баскаковой. Москва. Ад Маргинем Пресс. 2014-й год. Страница 147-я.

[2] Там же, страница 148-я.

[3] Там же, страница 147-я.

[4] Там же, страница 149-я.

[5] Там же, страница 150-я.

[6] Там же, страница 162-я.

Читатель как таковой

Воскресенье, Апрель 27th, 2014

«Голые люди имеют крайне малое влияние в обществе, а то и совсем никакого» — заметил Марк Твен. [1] Это замечание, если бы его кто-нибудь отважился высказать сегодня, выглядело бы нелепо, поскольку голые люди, по крайней мере, те из них, кто оккупирует берега тёплых морей, теперь несомненно влиятельны и часто в смысле решающем. И это только одна группа голых людей. А взятые все вместе они, возможно, определяют ход истории. Кристиан Крахт, сделав слова Марка Твена эпиграфом к своему роману, возвращает часть утраченного ими значения, Kristian Kraht. Imperiyaно не парадоксального, а исторического: да, было время, когда не только исконное население тропических островов, но даже идейные голые люди, пользовались влиянием более чем скромным. Роман Кристиана Крахта не исторический, хотя речь в нём идёт о когда-то существовавших обстоятельствах, поэтому между историческими персонажами и персонажами романа существует смещение, — заметное благодаря усилиям комментатора и авторов предисловий, — которое было вызвано не соотношением реальности или художественного письма, а намерениями автора. Главный герой романа, в отличие от своего исторического прототипа, идеолога нудизма и вегетарианства, большую часть времени читает или находится в областях, созданных воображением писателей. В первую очередь он читатель, а потом только кто угодно, в том числе идейный голый. Соединение чтения и нудизма, которое производит Кристиан Крахт, позволяет, однако, взглянуть на место, которое занимает читатель в книжной иерархии. Кажется, что он находится в наиболее приемлемых условиях существования, ведь вся ответственность за книгу лежит на писателях и издателях. Кристиан Крахт рассказывает историю о том, как редактор известного журнала, он же будущий великий немецкий писатель, доносит на главного героя за то, что тот попался ему на пляже обнажённым. Полиция обходится с героем нехорошо, правозащитники за него вступаются, редактора не покидает видение несчастного, но, главное, герой известен исключительно как читатель. То есть действия других персонажей, чтобы они не предпринимали, относятся к читателю. Редактор донёс на читателя. Читатель уязвим как читатель, говорит Кристиан Крахт. Новизна этой старой мысли состоит здесь, видимо, в том, что её снова приходиться повторять. Кроме того, путешествие читателя, а едет он из метрополии в немецкие колонии на Тихом океане, происходит одновременно с путешествием его библиотеки, которая подвергается немалым опасностям, но всё-таки прибывает на выбранный им остров «на парусных каноэ» и занимает своё место «на специально сооружённых полках, выглядевших очень современно». [2] Читатель взял на остров свою библиотеку и своё голое тело. А больше ему ничего не нужно. В этой связи без труда читается эпиграф к роману из Андре Жида, выбранный также Кристианом Крахтом: «…он …склонившись над отражённым образом мироздания, смутно ощущает, как в нём растворяются тени сменяющих друг друга человеческих поколений». [3] Склонившись над книгой…

[1] Кристиан Крахт. Империя. Перевод Данилы Липатова под редакцией Татьяны Баскаковой. Москва. Ад Маргинем Пресс. 2014-й год. Страница, видимо, 9-я.

[2] Там же, страница 113-я.

[3] Там же, страница 9-я.

Книжное проклятие

Четверг, Апрель 24th, 2014

Книжное проклятие – ситуация, при которой читатель, обладающий библиотекой из двух книг, при условии даже, что каждая из них не может быть разложена на отдельные книги, то есть не является хрестоматией, подшивкой или сборником, не имеет душевных сил для того, чтобы Kristian Kraht. Imperiyaвыбрать какую-либо из них для чтения. Выйти из книжного проклятия можно развивая в себе инстинкт читателя, то есть способность, пусть многие сочтут её жестокой, к выбору чтения в условиях книжного изобилия. Ситуацию книжного проклятия можно решать, кажется, не решая. Конечно, может показаться, что такое решение — бессмыслица. Прибавление трёх новых книг к двум старым ослабляет книжное проклятие, поскольку подставляет на место имеющегося выбора ещё более широкий выбор, и под этим предлогом позволяет читателю отложить решение, но только на время и с последующим ухудшением ситуации. Зато прибавление трёх новых книг к библиотеке из тысячи томов не приводит к усложнению выбора, если только в математическом смысле, но даёт измученной читательской душе такой же отдых, как и в случае прибавления трёх книг к двум. Когда же душа опять забеспокоится по поводу непрочитанных книг, можно купить новые три книги, она опять стихнет, а ситуация и на Dzhonatan Franzen. Dalnij ostrovэтот раз не усложнится. Понятно, что читать всё равно придётся, то есть придётся всё равно что-то не читать. Непрочитанность, подобно счастью счастливых семей, уравнивает книги между собою и делает объяснение того, почему они не прочитаны, излишним, а прочитанность, подобно несчастью несчастливых, делает их разными и принуждает объяснять их прочитанность, хотя бы даже предполагаемую. Из-за этого покупка книг для не-чтения выглядит делом не только более простым, но и более приятным и вообще более разумным, чем покупка книг для чтения. К тому же непрочитанные книги могут, как бы там ни было, перейти в разряд прочитанных, а вот наоборот вряд ли. В общем, нет никаких разумных причин покупать и читать книги, но есть разумные причины покупать и не читать. В любом случае, эта теория хоть как-то объясняет покупку романа Кристиана Крахта «Империя», [1] который, если бы мне пришлось отчитываться о ней, я купил по причине того, что уже читал предыдущие романы Кристиана Крахта и, следовательно, Li Syn U. Tainaia zhizn rastenijрассчитываю прочитать ещё один. Покупка сборника эссе Джонатана Франзена «Дальний остров» [2] имеет ещё более странное объяснение – я не читал других книг этого автора, хотя и наслышан о нём. А роман Ли Сын У «Тайная жизнь растений» [3] мне пришлось купить по причине того, что я ничего о Ли Сын У не знаю. Самое точное объяснение, однако, звучит так: я купил эти книги, чтобы не читать.

[1] Кристиан Крахт. Империя. Перевод Данилы Липатова под редакцией Татьяны Баскаковой. Москва. Ад Маргинем Пресс. 2014-й год. 384 рубля.

[2] Джонатан Франзен. Дальний остров. Перевод Леонида Мотылёва. Москва. Аст. Corpus. 2014. 546 рублей.

[3] Ли Сын У. Тайная жизнь растений. Перевод М. Кузнецовой. Санкт-Петербург. Гиперион. 2013. 421 рубль.

Однозначно

Среда, Апрель 23rd, 2014

Литературный критик Георг Диц, как о том говорится в комментариях к статье Экхарда Шумахера «…Будто реальность, и без того хрупкая, от него ускользает»: О способе письма и об исчезновении у Кристиана Крахта», которая приложена к русскому изданию романа Кристиана Крахта «Империя», утверждал, что этот роман «проникнут расистским мировоззрением». [1] О расистском мировоззрении европейским критикам и писателям не стоит беспокоиться вообще, но тем не менее группа немецких писателей, среди которых есть фигуры выдающиеся, отправила Kristian Kraht. Imperiyaредактору критика письмо, в котором, кроме прочего, утверждалось, что литературный критик «переступил границу между критикой и доносительством. Высказывания фиктивных рассказчиков и литературных персонажей он последовательно приписывает автору и затем использует их для доказательства того, что автор будто бы занимает опасную политическую позицию. Если возобладает такого рода литературная журналистика, это будет означать конец литературной фантазии, художественного вымысла, иронии и, следовательно, свободного искусства». [2] Отсюда следует, что немецкие писатели большое значение придают критике — она для них едва ли не источник творчества, — но отсылая при этом читателя к понятию партийной литературы. Экхард Шумахер в упомянутой статье взялся переформулировать обвинения писателей против критика или, может быть, осторожно переопределить ситуацию вообще: «Вместо фантазма реальности, которая будто бы должна восприниматься однозначно, или однозначной поддержки какой-то политической позиции нам тут [в романе] предлагается новый способ письма, который я бы назвал фантастическим. Пользуясь таким способом письма, можно, оказывается, с поразительной точностью изобразить не только прошлое (каким оно, предположительно, было), но и то, что мы воспринимаем как настоящее, — указав одновременно и на его сомнительные проекции». [3] Существует, то есть, некая однозначная ситуация, которая, тем не менее, подвергается сомнению со стороны Кристиана Крахта, но не на уровне заявлений, а на уровне едва ли не формальном – нового способа письма, который, несмотря на приписываемую ему фантастичность, оказывается вполне содержательным, раз с его помощью можно изобразить прошлое и настоящее. При этом он как будто не подчиняется «заранее определённому способу прочтения, не несёт на себе идеологических маркеров». [4] Но не является ли этот способ письма сам по себе «опасным политическим», раз уж у него есть содержание? Экхард Шумахер прибегает к таким терминам, как ускользание реальности, фиктивный характер романа, фиктивные фигуры и вообще фикции, взятые в их отношении к фактам, фикциальные миры, а также смещения, просвечивание, ускользание и, главное, нарративные петли, которые превращают реальность в круговорот фикций, которые все вместе, возможно, заменяют характеристику, которую критик дал роману и которую писатели назвали опасной политической позицией. Они противостоят постоянству, фактам и какому-то иному способу движения, прямолинейному, не петлистому, описывающим, видимо, указанную однозначную ситуацию, в которой все участники дискуссии и пребывают. Предполагаю. Хотя романа я, конечно, ещё не читал.

[1] Кристиан Крахт. Империя. Перевод Данилы Липатова под редакцией Татьяны Баскаковой. Ад Маргинем Пресс. 2014-й год. Страница 295-я.

[2] Там же.

[3] Там же, страница 294-я.

[4] Там же.

Ресурсное благословение

Вторник, Апрель 22nd, 2014

«Русские по-прежнему обладают колоссальными ресурсами – экономическими, политическими и культурными, годными прежде всего для того, чтобы вложить их в это нежеланное предприятие по строительству национального государства. Они начинают формировать из советского и постсоветского прошлого целостное самосознание и институты современной нации». [1] Джеффри Хоскинг, в общем, видит два пути развития: «В первом случае Россия принимает свой статус как одно из большого числа национальных государств в мире, с особой миссией говорить от лица Джеффри Хоскинг. Правители и жертвырусских, где бы они ни были. Во втором случае она пытается сохранить свою роль великой державы с доминирующими интересами на территории бывшего Советского Союза и оставляет за собой мессианские идеи для всего мира». [2] Между тем, у русских уже была нация – «Советский Союз всё-таки имел многие характерные черты современной нации: крупные промышленные города, массовую образовательную систему, разветвлённую сеть коммуникаций и публичных средств массовой информации, а также всеобщую воинскую повинность для молодых взрослых мужчин. Цементировалась эта система при помощи русского языка. Общая история, мифы и память, за которые отвечала система образования, были в основном русскими; Советское государство много делало также для преодоления раскола между элитарной и народной русской культурой. Но создавшаяся таким путём нация не была «русской», это был «советский народ». Русские являлись носителями государственности Советского Союза, но вместе с тем это делало их анонимами». [3] Вот беда! Англосаксы — анонимы в нескольких государствах! В Советском Союзе «русские на деле чувствовали себя избранным народом. Правда, сверхличной силой, определявшей этот выбор, теперь был не Бог, а сама история. Правда и то, что этот мессианский импульс создавали не только русские, в этом участвовали и евреи». [4] Трудно понять, к чему здесь оговорки по поводу признания советского народа русской нацией, но далее Джеффри Хоскинг удивляет ещё больше: у русских ещё до советского народа была нация – во всяком случае, национальная идентичность, — которая не только была, но ко времени Советского Союза уже «распадалась на имперские и этнические элементы». [5] В советском народе эти элементы, видимо, переплавлялись, могли бы переплавиться, но не свершилось. «Разделены были и те русские, которые слышали мессианский зов своей культуры, — на обоюдно враждебные православную и социалистическую тенденции, обе из которых отчасти, но отнюдь не в полной мере, совпадали с крестьянским воззрением. Советский проект проводился не только русскими, но и над русскими, борьба за коммунизм велась правителями против управляемых, социалистами против христиан, горожанами против крестьян». [6] Указанное разделение определяет два варианта русского будущего, о которых говорит Джеффри Хоскинг. Но ресурсов-то… Ресурсов так много, что можно их вложить и во что-нибудь третье, желанное.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страницы 468-я и 469-я.

[2] Там же, страница 461-я.

[3] Там же, страница 464-я.

[4] Там же, страница 465-я.

[5] Там же.

[6] Там же.

Английский судья: виновны!

Воскресенье, Апрель 20th, 2014

На тот случай, если бы русские, оставшиеся за пределами России, назвали себя россиянами, россияне заготовили для них отповедь: «те, кто жил в пределах его [Российского государства] территории, были россиянами, гражданами России, какими бы ни было их национальное происхождение. Те, кто проживал за пределами Российской Федерации, были гражданами других государств, даже если были этническими русскими, и для защиты своих интересов должны были обращаться к законам этих стран или к международным институтам, вроде Организации Джеффри Хоскинг. Правители и жертвыпо безопасности и сотрудничеству в Европе». [1] Россия вообще и в этом случае в частности назначалась местом пребывания не столько людей, тем более русских, сколько демократии, свободного рынка и законности, то есть идеалов, ведь, если вспомнить инвективы Джеффри Хоскинга,  «подлинная демократия» и «нормальное общество», это «конечно же, идеал, о котором мечтает и большинство населения Запада, но оно сознаёт, что их собственное общество лишь пытается приблизиться к нему». [2] Однако русские не могли «признать возможность любого несовершенства западной системы… В этом смысле срабатывала инерция своего рода обратного [реверсного, можно сказать сегодня] мессианства, идеал борьбы за абсолютное добро при поддержке демократического, экономически развитого Запада». [3] Против абсолютного зла. И это, согласно референдуму 1993-го, была позиция большинства русских, в которую не вписывались их новые заграничные соотечественники: «Российское правительство не давало беженцам, большинство которых составляли этнические русские, гражданского статуса, который бы гарантировал им право жить в России, не говоря уже о получении работы или социального обеспечения. Их выживание зависело от случайных заработков, помощи родственников и доброты и внимания простых людей». [4] Что уж говорить о неэтнических русских! Сторонников противоположной точки зрения, утверждает Джеффри Хоскинг, жестоко преследовали: «Заявление о том, что «Россия» существует за пределами границ Российской Федерации, было одной из главных причин» [5] роспуска парламента, назначения новых выборов и последующих трагических событий 1993-го года. Джеффри Хоскинг укоряет русских немцами, которые в схожей ситуации приняли закон об «уравнении бремени», «делавший помощь беженцам долгом западногерманского налогоплательщика». [6] Русское правительство и парламент «настолько не чувствовали солидарности со своими соплеменниками, возвращавшимися из ближнего зарубежья.., что и не подумали предпринять подобный шаг». [7] Джеффри Хоскинг смягчает обвинения, говоря, что развал страны был непредвиденным следствием политической борьбы. Ситуация с беженцами указывает, однако, на другое: развал Советского Союза исполнен был по плану, в который, кроме прочего, входило быстрое, но согласующееся с законом и каким-никаким человеколюбием избавление от значительной части населения страны. И спасать его следовало в крайних случаях, постепенно, имея в виду исключительно потребности экономики внутри новых границ. Но дело это было всё равно русское. Виновны.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страница 450-я.

[2] Там же, страница 447-я.

[3] Там же.

[4] Там же, страница 452-я.

[5] Там же, страница 453-я.

[6] Там же, страница 452-я.

[7] Там же.

Сами русские

Пятница, Апрель 18th, 2014

«В обстановке стремительных политических перемен ведущей становится фигура, которая порвав с господствующей элитой, выступает с критикой вызывающих всеобщее раздражение ценностей этой элиты». [1] На первый план, то есть, выдвигается фигура, которая там и пребывала во всё время советской истории – несообразная риторическая, действующая и говорящая нечто такое, что идёт вразрез с её значением в риторической системе общества. Однако, в условиях перемен, фигура зарабатывает политические очки, «публично осудив привилегии и Джеффри Хоскинг. Правители и жертвыпорочный образ жизни номенклатурной элиты, того, что вызывало у людей самое большое возмущение…» [2] Разумеется, она стремится и к созданию государства, которое должно стать, как показывает далее Джеффри Хоскинг, тоже несообразной риторической фигурой, поскольку и действия этого государства не соответствую его риторическому значению. Риторическая система выше государства. Фигура собирает вокруг себя соратников, «преданных идее «перехода страны от тоталитаризма к демократии» и «экономической независимости [советских] республик и областей». [3] Но, в конце концов, «главным их требованием стала независимость рсфср». [4] При этом, как говорит Джеффри Хоскинг, верный общему тезису о русских безумствах, как движущей силе истории, «трудно сказать, насколько серьёзно на том этапе воспринималась эта идея и даже понимали ли люди, что именно она означала. …Они никогда не придавали важности национальной принадлежности и никогда всерьёз не занимались национальным вопросом. Эти два слова «Демократическая» и «Россия» вряд ли даже когда-либо раньше употреблялись вместе, и людям понадобилось время, чтобы понять, что, написанные вместе на транспаранте, они означали отделение от ссср, который не был ни демократическим, ни Россией». [5] Первыми это поняли люди, которых Джеффри Хоскинг называет русофилами: в какой-то момент те осознали, «что они стоят перед лицом распада ссср – а следовательно, в их понимании и развала России». [6] Русофилы предприняли ряд лихорадочных действий, но, пишет Джеффри Хоскинг, «сами русские, тем не менее, реагировали довольно прохладно на публичные обращения русофилов». [7] Указанная выше несообразная риторическая фигура утверждала, что «Россия не является этим [союзным] центром и что русские были жертвами, а не ведущей национальностью ссср». [8] И в течение одного, 1990-го года, она превратила «российский суверенитет из символической декларации в реальность». [9] Демократы, очнувшиеся вслед за русофилами, поняли, что их «альянс с русскими либералами и нерусскими националистами против кпсс ставит под угрозу Советский Союз», [10] но было поздно. А как же мы, спросили двадцать пять миллионов русских, оставшихся за границей. А мы не русские, ответила несообразная риторическая фигура, будучи, однако, фигурой русской, мы – россияне.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страница 430-я.

[2] Там же.

[3] Там же, страница 432-я.

[4] Там же.

[5] Там же, страницы 432-я и 433-я.

[6] Там же, страница 434-я.

[7] Там же, страница 438-я.

[8] Там же, страница 439-я.

[9] Там же, страница 440-я.

[10] Там же, страница 441-я.

В расчёте на уникальность

Четверг, Апрель 17th, 2014

Джеффри Хоскинг приступил к доказательству тезиса, ради которого, видимо, была написана его книга, а именно тезиса о том, что, «как бы это ни казалось парадоксальным, Советский Союз разрушила Россия». [1] «Ещё более удивительным было то, что мало кто из русских, каких бы убеждений они ни придерживались, стремились к этому». [2] Советский Союз был русским Джеффри Хоскинг. Правители и жертвыгосударством — вот парадокс. Но, поскольку разрушение Советского Союза не представляется делом очевидно богоугодным, в разрушители его никто не спешит записываться, то работа предстоит Джеффри Хоскингу непростая. Он, однако, исходит из следующего непреложного факта: в каждом сооружении, каким бы монолитным оно ни было, есть трещины. Были они и в Советском Союзе. Русские мыслители в свою очередь считали своим долгом найти их и расширить. Из самых лучших, конечно, побуждений. Например, «парадокс, засевший в самой основе официального преклонения перед наукой, — закрытое общество возвеличивало открытую систему познания», [3] — решался в пользу интеллектуальной свободы, мира, основанного на научных принципах и тому подобном, но в ущерб «утопизму, классовой борьбе, статусу сверхдержавы». [4] Движения за охрану окружающей среды и памятников истории и культуры шестидесятых годов приводят к пониманию того, что «быть русским порой может означать выступление против Советского Союза или, по крайней мере, против политической линии его руководства». [5] Отсюда недалеко до понимания различий «между русским народом и Российско-Советским государством», которое по мнению Джеффри Хосинга имеет «огромное достоинство». [6] Впрочем, это крайняя точка зрения, которую тоже не понимали: русские критики её «не видели различия между русским и российским, они считали само собой разумеющимся, что русское национальное чувство автоматически принимает имперские формы и имеет на это право». [7] Но какая-то трещина была найдена, вода в неё была залита и оставлена до холодов. Русские мыслители обнаружили несовместимость русского народа и социализма и как идеи, и как формы существования неких враждебных большому народу малых групп. «Марксизм-ленинизм оставался непоколебимой официальной идеологией, но начал раскалываться на русский и западный компоненты». [8] Но не сам же он это делал — его раскалывали русские мыслители. При этом, если верить Джеффри Хоскингу, они никогда не работали над тем, чтобы трещины убрать, нет, только над тем, чтобы расширить их. Два десятилетия такой упорной работы и мир мог наблюдать «удивительное и довольно быстрое превращение русской национальной идентичности из имперской в сепаратистскую». [9] Принять идею о том, что русские сами расправились со своим государством, конечно, нелегко. Какую-то надежду даёт указание на уникальность подобной ситуации. Раз уникальна, то, скорее всего, просто неправильно понята.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы. Русские в Советском Союзе. Перевод В. Артёмова. Москва. Новое литературное обозрение. 2012. Страница 426-я.
[2] Там же.
[3] Там же, страница 403-я.
[4] Там же, страница 404-я.
[5] Там же, страница 412-я.
[6] Там же, страница 419-я.
[7] Там же.
[8] Там же, страница 421-я.
[9] Там же, страница 426-я.

ГАЗ-51: история любви

Среда, Апрель 16th, 2014

Два грузовика газ-51 советского производства — два китайских ветерана Корейской войны, один из которых спустя лет пятнадцать оказывается в колхозе, второй — продолжал служить. «Перемены» Мо Яня — лучшая повесть о газ-51 в мировой литературе. Школьный учитель предлагает школьникам сочинение на тему «Моя мечта». «Половина мальчишек из класса написала, что хотят стать Mo Yan. Peremenyводителями», но один мальчик отличился: «У меня нет никаких других желаний. Мечтаю лишь об одном. Мечтаю быть папой Лу Вэньли», его одноклассницы. [1] Загадочное сочинение привело к изгнанию ученика из школы, но объяснялось, однако, просто: «…всё дело в скорости. Все мальчишки обожают скорость. Если дома за едой мы слышали звук ревущего мотора, то бросали всё и бежали к началу проулка, чтобы посмотреть, как отец Лу Вэньли на «газ-51» цвета хаки несётся на всех парах через деревню с запада или востока». [2] Восхищение деревенских ребятишек должно было утихнуть с возрастом и с теми переменами, которые начали происходить в стране, но нет, оно, кажется, только усилилось. Рассказчику посчастливилось вступить в армию и встретить там ещё один газ-51 и и механика-водителя, который не только точно знал, что он девятый механик-водитель этой машины, но и считал, что у машин есть душа. Он знал, кроме того, что, «как в старых деревьях заводятся приведения, приведения могут завестись и в грузовике, который сновал под пулями и который обагрила кровь героев». [3] Рассказчику удаётся стать политработником, членом партии и известным писателем, но не водителем газ-51. На место водителя, которое он хотел занять, прислали хорошо подготовленного специалиста. Поэтому однажды ему приходится сказать: «газ-51», до свидания! Хотя на самом деле не «до свидания», а «прощай». Этот грузовик я больше так никогда и не увидел, где сейчас его останки?» [4] Колхозный газ-51 выкупил одноклассник рассказчика, написавший скандальное сочинение, и воплотивший таким образом «в жизнь мечту «быть папой Лу Вэньлу». [5] За восемь тысяч юаней! «Цена высокая, конечно, не то слово, тогда за эти деньги можно было купить грузовик марки «Большой скачок» производства Нанкинского завода, модель nj130, полностью копирующая «газ-51». А эта развалина стоила максимум две тысячи». [6] Сердцу не прикажешь. Третий газ-51 возникает во время съёмок фильма «Красный гаолян», который Чжан Имоу делал по одноимённой повести рассказчика, но это уже другая история — у этого автомобиля был «капот не такой». [7] К концу повести грузовикам уже лет по сорок пять исполнилось, не меньше. С их судьбой связались жизни их ровесников — рассказчика, его товарища и Лу Вэньли, которую они любили, но, скорее всего, только из-за автомобиля её папы.

[1] Мо Янь. Перемены. Москва. Эксмо. Перевод Н.Власовой. 2014-й год. Страницы 11-я и 12-я.
[2] Там же, страница 20-я.
[3] Там же, страницы 52-я и 53-я.
[4] Там же, страница 93-я.
[5] Там же, страницы 93-я и 94-я.
[6] Там же, страница 117-я
[7] Там же, страница 101-я.