Archive for Март, 2014

Политика любви и дружбы

Воскресенье, Март 30th, 2014

Джеффри Хоскинг защищает советскую национальную политику. «Определение национальности теперь носило откровенно расовый характер: «выбирать» национальность можно было только в случае, если родители имели разное этническое происхождение и только в возрасте 16 лет при получении паспорта, после чего вносить изменения в паспорт не разрешалось». [1] Речь идёт об эволюции графы пятой: в 1932 году она заполнялась на основе «простого заявления владельца паспорта», в 1938 – требовались уже «свидетельства о рождении, в которых указывалась Джеффри Хоскинг. Правители и жертвынациональность родителей». Расизм упомянут, видимо, в первую очередь для британских читателей, но как бы то ни было с ним надо покончить. «Это не было расизмом в полном смысле слова, как он практиковался у нацистов». [2] И тем более у британцев. «…русско-советские власти …не считали физиологические характеристики неизменными, и для них не существовало низших рас». [3] Русско-советские власти не были согласны с базовыми положениями расизма и его не никогда использовали. «Во всяком случае нквд интересовал не расовый статус человека, а его родственная и этническая принадлежность и её значение для государственной безопасности». [4] Таким образом, главное отличие Европы от России – расизм, во всём остальном они близки: «постоянный контроль за всем населением и сбор информации о нём, классификация населения на подгруппы по социальному, экономическому, этническому и расовому критериям, накопление сведений о каждом гражданине в гигантских справочных системах сделались рутинной частью европейской политики с начала Первой мировой войны. От сбора этих данных зависела система социального обеспечения, как и обеспечение занятости, и успешность призывов в армию. Особенно ценной была эта информация для служб безопасности». [5] В советских 30-х годах такая практика оказалась «привязана к мессианской идеологии», то есть к планам преобразования общества. Однако примеры преобразований, к которым обращается Джеффри Хоскинг, вызваны были внешней угрозой. И ничем не отличались от мер, которые брали страны, готовившиеся к войне. «Сгустившиеся тучи собиравшейся международной грозы вызвали создание в 1934-1935 гг. приграничных зон безопасности. При определении границ этих зон власти предприняли дальнейшие шаги по депортации населения, которые на этот раз носили более чётко выраженный этнический характер, чем до того». [6] Хотя оставались «инструментом имперской безопасности, а не производным от общенациональных и ещё в меньшей степени этнических, предрассудков». [7] Тем не менее Джеффри Хоскинг утверждает, что «по существу, с этого времени преимущественно этническая политика заняла место классового подхода как преобладающего метода советской политики», [8] которая, однако, не использовала расизм, этнические предрассудки, не была русификацией, поскольку ей подвергались наравне со всеми сами русские, и она не имела отношения к чрезвычайным мерам военного времени. Пусть тогда она называется политикой любви и дружбы.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страница 177-я.

[2] Там же.

[3] Там же.

[4] Там же.

[5] Там же.

[6] Там же, страница 178-я.

[7] Там же, страница 179-я.

[8] Там же.

Они нашли друг друга

Среда, Март 26th, 2014

К концу 30-х годов «русские …в глазах партийных вождей показали себя не только опорой государства, но и ещё надёжными проводниками экономических планов партии», [1] несмотря на только что произошедшее разрушение их как будто обычного уклада жизни. Усилий самих русских, однако, было мало для создания такой репутации: «Логика конфликтов, порождаемых «великим социалистическим наступлением», заставила советских вождей занять прорусскую позицию». [2] Но в результате всё равно «появлялся невероятный, но, тем не менее, жизнеспособный симбиоз русских традиций и коммунистического «нового порядка», [3] пусть «русское общество нового типа  …окончательно …Джеффри Хоскинг. Правители и жертвысможет консолидироваться только после Второй мировой войны». [4] Свойства русского народа, которые показались симпатичными коммунистическим вождям, состояли в том, что «русские были носителями многонациональной идеи. Русский был официальным государственным языком страны, им больше всего пользовались для межнациональных контактов. Русские являлись самым многочисленным народом и – наряду с украинцами – наиболее географически мобильным, более всего склонным мигрировать за пределы своей «родной» республики». [5] Среди них было много специалистов и, «невзирая на коренизацию, в русских сохранилась огромная нужда как в администраторах, квалифицированных рабочих и технических специалистах, особенно там, где создавались новые отрасли экономики. Вне границ рсфср они сосредотачивались преимущественно в городах…» [6] Они и в рсфср постепенно собирались в городах… Чем приглянулся народу коммунистический «новый порядок» — не ясно. Возможно тем, что «охрана и защита интересов неороссийской империи сделалась высшим приоритетом коммунистов», [7] или что-то ещё его привлекло. В знак русско-коммунистического союза правительство сделало народу несколько уступок, — слово «уступки» моё и не подходит сюда в полной мере, — например, оставило планы по латинизации, «преподавание русского языка в нерусских республиках стало обязательным», «русский язык стал всеобщим языком командования», «было отменено освобождение от призыва для некоторых нерусских национальностей» [8] и так далее. Уступки не выглядят значительными на фоне социальных преобразований тех лет, но, тем не менее, касаются вопроса самого острого, поступаться которым народ, видимо, не собирался, то есть вопроса языка. Речь не о коварстве коммунистических вождей, напротив. Кажется, что крестьянская община, включая сюда землепользование, и вообще формы жизни с нею связанные, великая потеря народа. Но община не стала частью уступок, то есть, скорее всего, перестала быть насущно необходимой, поскольку и народ перестал быть крестьянским. Если бы коммунисты вдруг решили вернуть общину, то есть то, что народу уже не нужно, – вот была бы формальность! Может быть, они думали, что русский язык может быть отменен как нечто вещественное? Но если и думали, то, согласно данным, которые приводит Джеффри Хоскинг, передумали. Народ изменился, изменилось и правительство.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страница 173-я.

[2] Там же.

[3] Там же, страница 165-я.

[4] Там же.

[5] Там же, страница 173-я.

[6] Там же.

[7] Там же, страница 175-я.

[8] Там же, страница 176-я.

Непроизносимое имя рабочего класса

Воскресенье, Март 23rd, 2014

Культурный конфликт на Украине, который Джеффри Хоскинг называет кризисом политики коренизации, в украинском случае — украинизации, который он помещает в рамки национального конфликта, но приводит достаточно свидетельств и для того, чтобы можно было думать, что на самом деле это было в первую очередь противостояние города и деревни, промышленного производства и его исторических предшественников. «…широкомасштабная урбанизация, когда она началась в 1930-х гг., происходила на украинском языке, а не на русском, как это могло произойти Джеффри Хоскинг. Правители и жертвыза десять лет до этого. Впервые в истории многие города на территории Украины сделались украинско-говорящими». [1] Но относить это обстоятельство только на счёт культурной политики, видимо, неправильно. Схожую ситуацию с русскими городами, в которые хлынул поток переселенцев из русской деревни, Джеффри Хоскинг описывает как «превращение городов в деревни», а не как их русификацию, хотя для такого суждения могут быть все основания, ведь, пусть на какое-то время, города заговорили на русских сельских диалектах. То, что «некоторые города на востоке и юге усср, вроде Харькова, Донецка и Одессы, оставались по преимуществу русскими по культуре», [2] так же нельзя связывать только с культурной политикой, с её неуспехом, а с тем обстоятельством, скорее всего, что украинской деревни на все русские города не хватило, а горожанам перенимать крестьянскую культуру было не с руки. И.В. Сталин выдаёт в себе коренного городского жителя, когда говорит, что «…мы не должны украинизировать пролетариат сверху. Мы не должны заставлять русских рабочих в массе отказываться от русского языка и культуры и объявлять украинский своим языком и культурой. Это противоречит принципу свободного развития национальностей. Это будет не национальной свободой, а новой формой национального угнетения». [3] Понято, в чём состояло коварство вождя мирового пролетариата – город переделывает деревенского мигранта на свой лад в самые короткие сроки. М.И. Калинин однажды «проговорился», как говорит Джеффри Хоскинг: «…национальный вопрос – это чисто крестьянский вопрос… Лучший способ ликвидировать национальность – это массовое предприятие с тысячами рабочих… которое, как мельничные жернова, перемалывает все национальности и выковывает новую национальность. Эта национальность – мировой пролетариат». [4] Не только проговорился, но и не договорил: «Внутри Советского Союза такой мировой пролетариат мог быть только русским», замечает Джеффри Хоскинг. [5] Возникает вопрос о произносимых именах русского народа – например, пролетариат, мировой пролетариат, рабочий класс. Прибавлять к ним слово «русский» совершенно излишне. Вождь мирового пролетариата – тоже, значит, не риторическая формула, а иносказание. Но как ни назови, русские не в реальности, но уже в процессе и точно в идеале, были народом промышленности, городов и городской культуры. Отсюда определение кризиса украинизации. Всё, что сверх того, — битва промышленных империй.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страница 168-я.

[2] Там же, страница 169-я.

[3] Там же, страница 171-я.

[4] Там же, страница 168-я.

[5] Там же.

Университет в аду

Пятница, Март 21st, 2014

В связи с политическими процессами 30-х годов Джеффри Хоскинг вспоминает «неимоверные риторические преувеличения», «которые вскоре стали типичными для советской юриспруденции, с искусством иллюзиониста превращавшей безобидных, хотя и недовольных граждан в «шпионов», «врагов» и «иностранных агентов», а ничего не значащие собрания или дискуссии в «террористические заговоры». [1] Однако Джеффри Хоскинг сам впадает в такого рода преувеличения, только с другим знаком. Да и знака нет — просто в преувеличения. Так, видимо, на него Джеффри Хоскинг. Правители и жертвыподействовала советская, а может быть, в целом русская культура. Культура риторических преувеличений. Говоря об освоении отдалённых территорий, например, он замечает: «Отрезанные от цивилизации, зэки строили здесь кирпичные заводы, электростанции, склады и больницы». [2] Если предположить, что это не риторическое преувеличение, то как возможно построить электростанцию будучи отрезанным от цивилизации? С другой стороны, отвлекаясь от относительной неразвитости путей сообщения, разве сама по себе электростанция не является выражением цивилизации? Если люди строят электростанцию, они не могут быть ни в каком виде отрезанными от цивилизации. «…партии заключённых и охраны вместе с геологами и минералогами, которые (как-то так получилось) также оказались недавно арестованными, проникли …в некоторые из отдалённых, изолированных от остального мира районов… и начали копать, иногда лишь при помощи кирки и лопаты. Некоторые из этих первопроходцев ничего ценного в мёрзлой земле не находили, и нередко их бросали там на произвол судьбы [зэков, геологов и охранников?]. Другие стали основателями гигантских «лагерных империй»… [зэки, геологи или охранники?]. [3] Может быть, лучше сказать, что им просто удалось открыть какое-нибудь месторождение? Неимоверное риторическое преувеличение находится, однако, не здесь: есть свободные геологи, которые где не копнут, всегда находят золотые жилы, в отличие от советских геологов — вот преувеличение. «Для того чтобы обучить и цивилизовать своих необученных, оторванных от привычных условий жизни, [заметно, что в текст вплетена британская колониальная риторика, которая сама по себе уже преувеличение] выбитых из колеи «рабочих», власти создали там [в лагерях] учебные профессиональные классы, кино, театры, библиотеки и, по крайней мере в одном случае, даже так называемый «университет». Даже в глубинах советской преисподней её стражи не теряли надежды довести до своих жертв своего рода культуру и цивилизацию». [4] А что было на вершинах советской преисподней? Колониальная риторика вспоминается и тогда, когда Джеффри Хоскинг называет одного из руководителей системы лагерей Великим Махараджей. Образцовое «риторическое преувеличение», не дающее возможности провести даже зыбкие аналогии. Как и сравнение освоения Восточной Сибири с золотой лихорадкой на Аляске, на основе геологического родства этих территорий, «нетрудно представить себе, что представляла собой советская версия золотой лихорадки». [5] На Клондайке тоже были лагеря, а в них театры, кино и университеты.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страница 172-я.

[2] Там же, страница 147-я.

[3] Там же, страница 146-я.

[4] Там же, страница 147-я.

[5] Там же.

Вопрос по термину

Среда, Март 19th, 2014

«Минимальная приватность коммунальных квартир была очень удобна для потребностей полицейского государства, облегчая надзор за населением, особенно если вспомнить, что весь жилой фонд принадлежал государству и мог быть произвольно перераспределён», [1] пишет Джеффри Хоскинг. Государству принадлежал не весь жилой фонд. Но даже, если не весь, всё равно возникает впечатление, что полицейское государство было заинтересовано в существовании коммунального жилья, ставило его своей целью. И в самом деле: «Соседи могли без какого-Джеффри Хоскинг. Правители и жертвылибо труда следить за поведением других; непосредственная близость друг к другу, в обстановке которой жили люди, делала любые семейные секреты достоянием всех проживающих в квартире. Даже простые разговоры легко прослушивались, особенно если происходили на кухне – месте общего пользования и общения – или в своей комнате, стены которой были тонкими и звукопроницаемыми. Обычно один или два жильца, возможно «уполномоченные», регулярно сообщали службе безопасности о том, что они узнали, такая же обязанность была у дворников». [2] Таким образом, жилищное строительство вообще и особенно программу массового строительства жилья, которая осуществлялась в последующие годы, должно рассматривать как меру против полицейского государства. И значит, придётся предположить, что наряду с полицейским государством и под одной вывеской с ним существовало ещё одно государство — не-полицейское по крайней мере. Присутствие полицейского государства на коммунальной кухне приводит на ум крестьянскую общину, в которой «сложилась система, известная под названием «круговая порука», которую можно было бы по-другому назвать «взаимной (или коллективной) ответственностью». Все члены общины должны были принимать на себя ответственность за улаживание конфликтов, предотвращение преступлений, задержание преступников и поддержание в порядке общинного имущества». [3] Кроме этого, община порождала культурную ситуацию, которую могло использовать полицейское государство: «Жители деревни внимательно следили за жизнью односельчан и постоянно перемывали им косточки. Пересуды, порой очень злобные, прочно вплетались в ткань деревенского быта, так как пьянство, воровство или семейные раздоры могли подорвать экономическое благополучие домохозяйства и нанести удар по всей общине. Именно таким путём основанные на взаимной ответственности общины поддерживали внутренний порядок». [4] Отсюда, по-видимому, проистекает русская страсть к толстым романам, толстым журналам и телевизионным сериалам. Тем не менее, государство – государство не-полицейское, поскольку действовало как будто против полицейских интересов, — полностью разгромило крестьянскую общину. Или термин «полицейское государство» придётся отмести, поскольку, соглашаясь с ним, надо согласиться и с тем, что идеалом полицейского государства является не община и не коммунальная квартира, а что-то другое, более ясное, возможно, человек-индивидуалист. Не зря же, в конце концов, современная культура воспевает самодеятельных сыщиков-одиночек. Джеффри Хоскинг, впрочем, не терпит аналогий. Коллективизация не вызывает ассоциаций с огораживанием, продовольственный кризис начала тридцатых годов с искусственно вызываемым голодом, например, в Бенгалии, а коммунальная квартира с Шерлоком Холмсом.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страница 138-я.

[2] Там же.

[3] Там же, страница 21-я.

[4] Там же, страница 24-я.

Далее — виллы

Вторник, Март 18th, 2014

«Одним из способов отгородиться от Запада для России стала выработка двух мессианских идей; одна была связана с православием, вторая – с социализмом. Они оказались несовместимыми и даже непримиримо враждебными. Более того, каждая из них лишь частично вобрала в себя общинный дух русского народа». [1] Сил получается четыре: четвёртая – стремление отгородиться от Запада, третья – социализм, вторая – православие, первая – общинный дух. Однако изложение конфликта между ними, как его подаёт Джеффри Хоскинг, свидетельствует о другом: Джеффри Хоскинг. Правители и жертвыединственной миссией русского народа было промышленное, торговое и культурное развитие, одним из проявлений которого стало стремительное перераспределение населения в пользу городов. Переселенец, — иммигрант, как называет его Джеффри Хоскинг, — тридцатых годов имеет множество общих черт с переселенцем современным, за тем исключением, что последнего гонит из родного дома не лично И.В.Сталин, а обычная нужда. Нужда беспощаднее. «Попав в город, крестьяне встречали нечто для них неожиданное и малопонятное – высокие дома, шум, потоки нескончаемого уличного движения, невероятное количество незнакомых лиц на улицах. Их сбивала с толку и сама работа на заводах…» [2] Чтобы найти работу и жильё, им приходилось сбиваться в подобие землячеств: «Многие из них устроились с жильём и работой в местах, где до них уже жили или работали их односельчане». [3] Они сохраняли свои обычаи: «в дни церковных или советских праздников они собирались с друзьями в парке, обменивались новостями, иногда пели и танцевали, только теперь под музыку, которую слышали по радио или на улицах вокруг, а не ту, что привезли с собой из деревни. Бывшие крестьяне, которым это было по карману, одевались по последней городской моде, чтобы над ними не смеялись горожане со стажем городской жизни. Особой проблемой для новоявленных горожан было то, что все их дети, без исключения, стали грамотнее и намного образованнее, чем родители». [4] Разумеется, «многим потомственным горожанам не нравился этот приток грубых и подчас не умеющих себя вести мигрантов» [5] и часто настолько, что они требовали применять к ним «высшую меру социальной защиты и расстреливать без снисхождения и прощения». [6] Ведь «уже давно бывшие горожанами люди привыкли к приватности, гигиене и вежливости, чем не могли похвастаться их деревенские родственники, с которыми им приходилось жить в непосредственной близости». [7] Но городам нужны были работники. За несоблюдение правил гигиены не расстреливали. Напротив, почти нигде не допустили образование трущоб, и предложили переселенцам великую перспективу имущественного совершенствования: барак – коммунальная квартира – квартира со всеми удобствами. Далее должны были последовать виллы для всех трудящихся. Но кто-то жадный перспективу обломал.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страница 19-я.

[2] Там же, страница 133-я.

[3] Там же.

[4] Там же, страница 140-я.

[4] Там же, страница 141-я.

[5] Там же.

[6] Там же.

[7] Там же, страница 139-я.

Реабилитация коллективизации

Воскресенье, Март 16th, 2014

«За столетие российских трагедий бессмысленное уничтожение крестьянской деревни было, вероятно, самой ужасной из них», — пишет Джеффри Хоскинг, отсылая к некоему списку русских безумств. [1] На самом деле, это было главным благодеянием, которым большевики одарили страну. Они полностью разгромили русское крестьянство, формы жизни, ему сопутствовавшие, прежде всего, крестьянскую общину и сделали из России деревенской Россию городскую. Представление о том, что коллективизация была новым изданием крепостного права, не соответствует Джеффри Хоскинг. Правители и жертвыдействительности: крестьяне не прикреплялись к земле, а изгонялись с неё. Начиная с высылки кулаков. При этом изгонялись настолько эффективно, что самим же большевикам приходилось сдерживать отток сельского населения. Меры сдерживания, имевшие третьестепенное значение во всей этой истории, обычно и выдаются за крепостничество: «ограничения на передвижения, напоминало о крепостном праве». [2] Однако «за годы первых пятилеток миллионы людей покинули село и устремились в город. Одних привлекала учёба или работа в городе, другие бежали от невыносимых условий жизни – многие двинулись с насиженных мест по обеим причинам сразу [указание на то, что часть крестьян ехала за знаниями, подрывает тезис о невыносимых условиях вообще]. Результаты были поразительны. Между 1926 и 1939 гг. городское население Советского Союза более чем удвоилось – с 26,3 млн до 60,4 млн, удвоилось и городское население рсфср – с 16,7 до 33,7 млн. Население Москвы увеличилось более чем в два раза, до 4,54 млн, Ленинграда – почти до 3,4 млн. В некоторых городах рост был ещё более впечатляющим. В Горьком население выросло с 220 до 644 тыс., в Свердловске со 149 до 423 тыс.» [3] Поток переселенцев из деревни в город никогда затем не прекращался. Города стали основными получателями выгод от коллективизации. Несмотря на то, что положение городского населения было тяжёлым, с 1935 года оно начало улучшаться. И с этого года – в деревне тоже. «…каждому подворью было разрешено иметь небольшой частный участок земли, обычно около 1/3 гектара… Крестьянам позволили продавать продукцию со своих приусадебных участков за любую цену, какую они могли получить на городских рынках… К 1950 г., например, 47% мяса, 50% молока, 61% картофеля и 74 % яиц, продававшихся на рынках, были произведены на этих частных приусадебных участках». [4] В распоряжении крестьян, конечно, оставались выгоны, сенокосы, отчасти леса и реки, существовал нелегальный переток средств из колхозов в личные хозяйства, но производственные показатели личных подворий всё равно впечатляют, ведь не только сократилось количество земли, которым они располагали, но и количество работников. Джеффри Хоскинг, однако, замечает: «Насильственно утверждая свою власть над крестьянским укладом жизни, Советское государство вместе с тем создавало культуру иждивенчества». [5] Вывод ни откуда не следует. Крестьянин полагался на барина и общину, а теперь на государство. Государство надёжнее.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страница 128-я.

[2] Там же, страница 132-я.

[3] Там же, страницы 132-я и 133-я.

[4] Там же, страница 130-я.

[4] Там же, страница 132-я.

[5] Там же.

Мы, государство!

Пятница, Март 14th, 2014

Не народ создаёт государство, а государство создаёт народ. Люди, которые говорят «Мы, народ», — государство. Не народ призывает государство, а люди, которые хотят быть народом, призывают тех, кто знает толк в создании народов. Правда, это случай редкий – государства не дремлют, ищут, из кого можно было бы сделать народ. Существует инерция – народ, оставленный без государства, будет хотеть государство дальше. Но она может затухать: государство не должно оставлять однажды созданный народ без присмотра, если думает существовать дальше. Джеффри Хоскинг. Правители и жертвыГосударство производит национальную идентичность, перераспределяет, если необходимо, и совершенствует. Народы, которые знают долгую историю, много раз переделывались. Нет народов самих по себе, без государства, вплоть до того, что нет даже самой по себе народной мифологии, то есть нет того, что считается идущим из глубин веков и принадлежащим только народу, а есть, если верить Джеффри Хоскингу, изменённая государственная идеология. Не важно, принимает народ эту идеологию или в какой-то момент отрицает, другого источника для народной мифологии, видимо, нет. Во времена коллективизации, когда русский народ повергся одной из самых решительных трансформаций в своей истории, ходило одно — из многих — пророчество: «В колхозе будет специальное железное клеймо, все церкви закроют, молитву запретят, мёртвых будут сжигать, крещение детей запретят, инвалидов и стариков поубивают, не будет мужей и жён. Все будут спать под стометровым одеялом. Красивых мужиков и баб возьмут и свезут в одно место, чтобы рожать красивых людей…» [1] И так далее. «Коммунисты говорили, что все эти придумки исходят от попов, кулаков или «несознательных баб». [2] Джеффри Хоскинг не даёт им уйти от ответственности: «Здесь переплелось множество мотивов: антирелигиозная кампания, семейная реформа, евгеника, половая аморальность, отмена собственности, утрата индивидуальности. Всё это прямо или косвенно отражало политику, которую проводил режим». [3] К тому же, «многие слухи имели под собой реальную почву». [4] Вопрос, которым задаётся Джеффри Хоскинг, — «На самом ли деле крестьяне верили в собственные мифы?» [5] – кажется излишним: как же не верить, если «политика партии и правительства», «реальная почва»? «Во всём этом, однако, мы не находим один из существенных элементов крестьянской эсхатологии. Начисто отсутствовал образ народного претендента на власть. …Почему было так, можно только гадать. Может быть, главную роль сыграла десакрализация монархии, которая закончилась всего лишь десяток лет назад. Крестьяне больше не возлагали надежд на «святого князя», который восстановил бы низложенную династию…» [6] И не было никаких признаков новой династии, и значит, не возникали сказки ни о крестьянском царе, ни о добром царе. В глубинах своих, которые, кажется, принадлежат только ему одному, русский народ менялся в пользу государства, по его требованию и по его лекалам.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страница 120-я.

[2] Там же.

[3] Там же.

[4] Там же.

[5] Там же, страница 121-я.

[6] Там же.

С одной стороны, с другой стороны

Четверг, Март 13th, 2014

Любой социальный процесс может быть описан как череда человеческих мучений и катастроф. Например, военная подготовка. Или медицинское обслуживание. Коллективизация, индустриализация, урбанизация. Что уж говорить о земельном переделе, в который прямо заложено чьё-то несчастье. Или образование, даже самое начальное. Джеффри Хоскинг пишет: «Одно коммунистическое новшество было встречено в деревне с одобрением. В 1920 г. Чрезвычайная комиссия по борьбе с неграмотностью открыла общенациональную кампанию, Джеффри Хоскинг. Правители и жертвыполучившую название ликбез (ликвидация безграмотности). Научиться читать и писать было объявлено долгом каждого гражданина рсфср в возрасте до 50 лет. Отчасти эту задачу выполняла растущая сеть начальных школ; в 1923 году было введено обязательное четырёхлетнее образование для всех детей. Грамотных людей в деревнях побуждали открывать для взрослого населения ликпункты (пункты ликбеза); в экспроприированных у кулаков домах открывали избы-читальни, куда желающие научиться грамоте могли приходить по вечерам или в зимние вечера». [1] Обретение грамотности воспринимается при этом участниками процесса как почти религиозное просветление: «Было такое впечатление, что люди вдруг внезапно прозревали, тёрли глаза и пытались понять, где они и как туда попали». [2] Ликбез сопровождался не только идеологической обработкой, но и насаждением приёмов обыденной жизни, которые кажутся потомкам естественными: «от причёсывания волос до прихлопывания мух, чистки коровников и мытья молочных бидонов и молочных бутылочек для грудных детей, проветривания комнат с больными людьми, пахоты тракторами…» и так далее. [3] В результате не только «87,4% населения в возрасте от 9 до 49 лет» научились читать, но, наверное, задумались о мытье молочных бидонов. У русских правящих классов до 1917 года была в распоряжении не менее чем тысяча лет, чтобы сделать страну полностью грамотной – они этого не сделали. Если отбросить в сторону соображения об их корыстности, лености или слишком большой осторожности, то единственное, что оправдывает их – это человеколюбие. Ведь много знания – много печали и, в том числе, печали социальной. «Впрочем, [то есть, несмотря на все положительные стороны ликвидации безграмотности] это с неизбежностью приводило к тому, что многие люди, особенно молодёжь, почувствовав себя грамотными, устремлялись из деревни в город [то есть вырывались из власти сельской общины], так что в некотором отношении этот успех даже ухудшал положение [положение общины, надо думать]. Возможно, по этой причине во время коллективизации ликвидаторы неграмотности оказывались среди тех, на кого крестьяне нападали, считая их частью общего плана посягательства на сельскую жизнь». [4] Таким образом процесс ликвидации безграмотности тоже может быть описан как череда мучений и социальных конфликтов. Однако Джеффри Хоскинг смотрит на него с точки зрения человека, получающего выгоду. Перераспределение жилья он рассматривает со стороны человека, теряющего выгоду. Передел земли, скорее, со стороны бенефициара, а коллективизацию — опять со стороны людей, теряющих выгоду. Классовый подход, видимо.

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страница 113-я.

[2] Там же.

[3] Там же, страницы 114-я.

[4] Там же.

Сироты беспартийные

Вторник, Март 11th, 2014

Взгляд Джеффри Хоскинга на русскую культуру советского времени напоминает взгляд Рут Бенедикт на японскую культуру середины двадцатого века. Взгляд из культур ясных, единообразных, тоталитарных на культуры сложные, иерархичные, свободные. Отдельному европейскому человеку, согласно Рут Бенедикт, положен один тип поведения, одна мораль на все случаи жизни, то есть человеку положена цельность. Японский человек не обладает единым набором жизненных правил и действует в независимых, хотя и очень сложно соотносящихся кругах Джеффри Хоскинг. Правители и жертвыобязательств. Оптимизм Рут Бенедикт в отношении японцев связан как раз с их способностью упрощаться, отбрасывать какие-то модели поведения, как это случилось однажды с обязательствами в отношении крупных землевладельцев. Так же, согласно культуре, из которой смотрит Джеффри Хоскинг, отдельной территории положен отдельный народ. Следовательно, положены ясность и единообразие. Многонациональная страна, которая хотела бы примкнуть к такого рода культуре, должна пожертвовать своей сложностью и распасться на отдельные части с моноэтничным населением. Или попробовать привести население в гомогенное состояние. Говоря о национальном строительстве в Советской России, Джеффри Хоскинг замечает: «В итоге получилась сложная иерархия союзных республик, автономных республик, автономных областей и т.д., многие из которых дожили до конца Советского Союза. В пределах Российской республики большевики поощряли нерусские национальности, где только возможно. …Сначала национальные Советы создавались до самого низшего уровня, вплоть до отдельных сёл и деревень, и в каждой с собственными школами, судами и административными органами, что должно было защитить меньшинства от насильственной ассимиляции или слияния с более крупными этническими общностями. …Эти национальные административные единицы были, вероятно, самыми маленькими из создававшихся где-либо в мире». [1] Хотя, вместо строительства иерархии, можно было принять совет австрийских марксистов, «предлагавших, возможно, единственное реальное решение проблемы этнической чересполосицы: индивидуальную культурную автономию. Такое решение подразумевало бы принятие концепции индивидуальных прав человека, которые большевики всегда считали буржуазным обманом». [2] Но дело не в этом, а в том, что Россия тюрьмой народов никогда не бывшая, не собиралась становиться и их кладбищем. Более того, она запустила программу «этнического конструирования», суть которой «состояла в собирании новых наций из сырого этнического материала и наделения их собственными республиканскими институтами в границах, которые, насколько это возможно, отражали этнический состав населения». [3] Русские «этнографы склонялись к тому, чтобы говорить о «русификации» как явлении неестественном или навязываемом насильственно , пережитке старого режима и предпочитали предлагать своим респондентам какую-либо иную альтернативную [русской] идентичность». [4] А «русские оказывались, так сказать, сиротами в Советском Союзе. У них не было коммунистической партии, не было столицы, не было Академии наук, национальной энциклопедии, радио или телевидения, так как всё это было всесоюзным». [4] Русские без партии! Ай, да хитрецы!

[1] Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы: русские в Советском Союзе. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод В. Артёмова. 2012-й год. Страница 94-я.

[2] Там же, страница 93-я.

[3] Там же, страницы 92-я и 93-я.

[4] Там же, страница 93-я.

[5] Там же, страница 99-я.