Archive for Февраль, 2014

Только без жертв

Четверг, Февраль 27th, 2014

Единая, однообразная, приводящая все элементы к одному знаменателю и, пусть будет произнесено это слово, тоталитарная культура, из которой Рут Бенедикт смотрит на культуру японскую — разнообразную, множественную, иерархичную и, наконец, не знающую ни концептуальной жертвы, ни такого же самопожертвования. «Американская теория дисциплины, налагаемой извне или порождаемой внутренней цензурой совести, состоит в том, что мужчинам и женщинам с детства приходится специализироваться при помощи Rut Benedikt. Hrizantema i mechдисциплины, либо принимаемой свободно, либо навязываемой авторитетом. А это фрустрация, срыв всех планов. Индивида подобное укрощение его желаний возмущает. Ему приходится идти на жертвы, а потому неизбежно пробуждение агрессивных эмоций». [1] Рут Бенедикт утверждает, что подобное отношение к дисциплине является американской философией, «в которой каждое поколение воспитывают дома родители». [2] «Ребёнка «приходится» укладывать в постель в определённый час, и, чувствуя, как к этому относятся родители, он усваивает, что идти в постель – это фрустрация. …он выражает своё недовольство, вступая в еженощное генеральное сражение. Этот маленький американец уже проникся подобной доктриной и считает сон некоторым вынужденным «долгом», а потому он начинает «бить ежа по иголкам». Мать также указывает ему, что существуют определённые продукты, которые «нужно» есть. …Он [ребёнок] заключает, что еда, которая «полезна», не может быть вкусной». [3] А есть приходится — первая жертва. И спать приходится – вторая. «Согласно стандартной западной доктрине  родители приносят себя в жертву детям, жёны жертвуют своей карьерой ради мужей, мужья жертвуют своей свободой, чтобы стать кормильцами семьи». [4] И так далее. Все жертвуют собой ради других, испытывая при этом недовольство или самодовольство. «Мотивацией, стоящей за служением на благо других, в Японии, разумеется, является взаимность – как при равноправном, так и при иерархическом обмене соответствующими обязанностями. Поэтому самопожертвование занимает в японской морали иное место, нежели в американской. Японцы всегда особенно противились учению христианских миссионеров о жертве. Они настаивали, что добрый человек не должен думать о том, что делает ради других, как об ущербе для себя. …японцы …находят самопожертвование бессмысленным. Онинесутанно подстёгивают себя к исчерпывающему исполнению обязанностей, но традиционная мотивация, основанная на взаимности, не позволяет им жалеть себя и чувствовать самодовольство, которые столь резко проявляются у более склонных к индивидуализму и конкуренции народов». [5] Поэтому, чтобы понять японцев, Рут Бенедикт предлагает отсечь «декорации в виде «самопожертвования» и «фрустрации» [6] и посмотреть на дисциплинарные практики чистым глазом. Ребёнок хочет съесть что-нибудь неполезное. Съесть нельзя, и надо избежать фрустраций. То есть, как воспитать японцев в нужном нам духе не делая из них ни жертв, ни агрессоров. Рут Бенедикт знает ответ: поступим с ними так, как они поступили бы с собой — обяжем их.

[1] Рут Бенедикт. Хризантема и меч. Модели японской культуры. Санкт-Петербург. Наука. Перевод Н.М. Селиверстова. 2007. Страница 269-я.

[2] Там же.

[3] Там же, страницы 269-я и 270-я.

[4] Там же, страница 270-я.

[5] Там же, страница 271-я.

[6] Там же, страница 271-я.

Разрешившееся противоречие

Среда, Февраль 26th, 2014

Два суждения, решительно противоречащие друг другу. Первое: японцы сводят счёты с жизнью по каждому пустяку. Второе: японцев сто тридцать миллионов человек. Чтобы примирить их приходится думать, что с ныне живущими японцами никогда не происходили никакие неприятности. Предположение из ряда вон выходящее, но всё объясняющее. Однако Рут Бенедикт находит объяснение удивительнее: японцы в целом склонны к самоубийствам не больше других народов, просто «японцы любят эту тему. Они поднимают шум насчёт самоубийства, как Rut Benedikt. Hrizantema i mechамериканцы – насчёт преступности, испытывая от этого такое же компенсаторное наслаждение. Они предпочитают более подробно останавливаться на событиях самоуничтожения, чем на уничтожении других, делая из этого, по словам Бэкона, свой излюбленный «страшный случай». Это соответствует некоторой потребности, которая не может быть удовлетворена при подробном рассмотрении других актов». [1] Более того, взятая в варианте культурного, а не физического феномена, эта тема для середины прошлого века была для Японии новостью. «Современные японские писатели и публицисты сделали выборку из обязанностей гири и представили её Западу как культ бусидо, буквально – путь самурая. Бусидо – это современный официальный термин, за которым нет глубокого народного чувства, которое стоит в Японии за выражениями «загнан в угол гири», «только ради гири», «отрабатывает гири». Он также не охватывает сложности и амбивалентности гири. Это [бусидо] – понятие публицистическое… [Хотя] это никоим образом не означает, что японцы больше «не знают гири». [2] Но как бы наше гири не рассыпалась в прах вместе с бусидо: стало ясно, что знаменитые харакири были скорее казнью, чем самоубийством. Харакири «самурай совершал под давлением начальства, чтобы избежать позорной казни… Для японского самурая расставание с жизнью в таких обстоятельствах было только вопросом способа; смерть была неотвратима». [3] В древности харакири не были выбором между жизнью и смертью. И сегодня они, хотя носят «более мазохистский характер», тоже не являются таким выбором, хотя Рут Бенедикт и говорит, что всё-таки это выбор «в пользу смерти», но при этом противоречит себе самой, ведь «человек часто направляет насилие на себя, чтобы не убить кого-либо другого». [4] Примерно о том же, но в связи с японской хандрой, она утверждает, что люди «агрессию, которую герои прошлого обычно направляли на своих врагов, обращают внутрь, и их депрессия не имеет явных причин. Они могут ухватиться за некоторый инцидент как её источник, но инцидент оставляет курьёзное впечатление не более чем символа». [5] Рут Бенедикт не только разрушает предрассудки о японцах, в первую очередь она подрывает американскую военную мифологию, которая японской тягой к смерти оправдывала небольшое число японцев, сдавшихся в плен. Смелая женщина. Впрочем, мирному времени – мирная мифология, военному – военная.

[1] Рут Бенедикт. Хризантема и меч. Модели японской культуры. Санкт-Петербург. Наука. Перевод Н.М. Селиверстова. 2007. Страница 205-я.

[2] Там же, страница 213-я.

[3] Там же, страница 205-я.

[4] Там же, страницы 205-я и 206-я.

[5] Там же, страница 204-я.

Душа-меч

Вторник, Февраль 25th, 2014

Миф о единстве европейской личности распадается при соотнесении её с мифом о японской личности. Не распадается, но превращается во что-то бесформенное, неопределённое, аморфное. Хотя первый посыл Рут Бенедикт состоит в том, что как раз японская личность не едина, поскольку проявляется в социальной жизни, которая решительно раздроблена. Ведь жизнь японца «состоит «из «круга тю», «круга ко», «круга гири», «круга дзин», «круга человеческих чувств» и многих других. Каждый круг характеризуется своим особым детально разработанным кодексом, и Rut Benedikt. Hrizantema i mechчеловек судит о своих ближних не с точки зрения цельности личности, но указывает, что «они не знают ко» или «они не знают гири». Вместо того, чтобы обвинять человека в несправедливости, как сделали бы это американцы, японцы указывают на круг поведения, в который человек не вписывается». [1] Выражение «ничего личного – только бизнес», однако, указывает на то, что американцы точно так же, как и японцы, разделяют круг гири и круг человеческих чувств. Или это выражение японское? И так поступают все люди на свете. Но Рут Бенедикт настаивает на своём. «Вместо того чтобы обвинять человека в эгоизме или злобе [видимо, надо понимать, обвинять вообще, ставить печать, характеризовать человека], японцы указывают на определённую область, в рамках которой нарушен кодекс. …Одобряемое поведение соотносится с кругом, внутри которого оно имеет место. Когда человек действует «ради ко», он поступает одним способом; когда он действует «только ради гири» или «в круге дзин», он поступает на взгляд западного человека, совершенно иначе». [2] Русские в этом смысле совершенные японцы: на работе они такие, дома другие, с друзьями – третьи. Американцы, если следовать за Рут Бенедикт, везде одинаковые. Изменчивость японцев непостижима «для жителей Запада, опыт которых говорит, что люди поступают «в соответствии со своим характером». [3] Но поступают так далеко не всегда. «…свойственная западному человеку вера в органичное поведение …тем не менее не иллюзорна». [4] Примеры, которые Рут Бенедикт приводит в подтверждение своих представлений о западной личности, однако, жалкие: «если индивиды переходят из одного лагеря в другой, например, когда неверующий становится католиком или «красный» становится консерватором, такая перемена должна определяться как смена убеждений и появление соответствующей им личности». [5] То есть, если следовать за Рут Бенедикт, личность меняется в зависимости от того, какой политической, социальной или религиозной доктрины придерживается американец. Так, видимо, они снимают противоречия между, в японской терминологии, «кругом тю» и, например, «кругом человеческих чувств». Напротив, по представлениям японцев всё это не меняет человека, поскольку его чистая и светлая душа никуда не денется под ржавчиной, — её просто необходимо снова отполировать». [6] Личность, характер, душа здесь – синонимы меча.

[1] Рут Бенедикт. Хризантема и меч. Модели японской культуры. Санкт-Петербург. Наука. Перевод Н.М. Селиверстова. 2007. Страница 233-я.

[2] Там же.

[3] Там же, страница 234-я.

[4] Там же, страницы 234-я и 235-я.

[5] Там же, страница 234-я.

[6] Там же, страница 236-я.

Волшебница Изумрудного города

Понедельник, Февраль 24th, 2014

Мысль о близости японцев и русских, возникающая во время чтения книги Рут Бенедикт, вызывается не только близостью опыта читателя содержанию чтения, но и тем обстоятельством, что Рут Бенедикт начала думать о русских прямо. Вряд ли найдётся русский, который хотел бы, чтобы о нём думала Рут Бенедикт, но поделать уже ничего нельзя: «Японцы близки русским как нация, склонная посвящать романы изображению хандры». [1] Хотя японская хандра сильно отличается от русской: японский «…вид хандры является слабостью чересчур уязвимых Rut Benedikt. Hrizantema i mechлюдей. Их сковывает обращённый вовнутрь себя страх перед отказом. Хандра, изображаемая в японском романе, является совершенно иным состоянием ума, чем та, что нам известна по русской литературе, где основой нападающей на русских тоски является контраст между реальным и идеальным миром». [2] У японцев не так: «В японских романах снова и снова описывается, перемежающееся всплесками злобы, безвыходное уныние… Героям этих историй жизнь надоела, они утомлены её круговертью, своими семьями; им наскучил город, надоела страна. Но это не тоска по чему-то высокому, в которой все усилия кажутся тщетными по сравнению с великой целью, запечатлённой их умственным взором. Это не скука, рождаемая контрастом между реальностью и идеалом. Когда японцы видят перед собой великую миссию, они избавляются от скуки. Они теряют её целиком и полностью, независимо от того, насколько далека цель». [3] Не имеет значения так же характер цели. Во время войны цель у японцев была, после войны они её потеряли: «Нет больше бомб, — сказал один японец в Токио, — облегчение удивительное. Но мы больше не сражаемся – и нет цели. Все сбиты с толку и делают всё небрежно…» [4] Тут Рут Бенедикт приходит к мысли о необходимости дать японцам цель: «они невероятно нуждаются в том, чтобы их в мире уважали». [5] Пусть эта их склонность сыграла с ними злую шутку, когда они увидели, что «великие нации завоевали уважение с помощью военной мощи и решили с ними сравняться». [6] Если бы получилось, они достигли бы уважения путём агрессии, но не получилось, и они обратились к «соблюдению уважительных отношений». [7] Цель при этом осталось прежней, «их доброе имя», правда, способ достижения цели они изменили так решительно, что породили недоверие к своей искренности. Рут Бенедикт успокаивает читателей: «Подобным образом Япония на протяжении своей истории уже поступала, и это всегда сбивало с толку западных людей». [8] Японцы уважения добились. Кажется, русские, причина тоски которых состоит в том, чтобы они видят зазор между реальным и идеальным, могли бы тоже получить добрый совет. В духе сказок своего народа она прописала бы им, наверное, зелёные очки.

[1] Рут Бенедикт. Хризантема и меч. Модели японской культуры. Санкт-Петербург. Наука. Перевод Н.М. Селиверстова. 2007. Страница 203-я.

[2] Там же.

[3] Там же.

[4] Там же, страница 207-я.

[5] Там же, страница 211-я.

[6] Там же, страница 211-я.

[7] Там же.

[8] Там же.

Подавленное это, угнетённое то и униженное сё

Понедельник, Февраль 24th, 2014

К какой бы области жизни японцев не обращалась Рут Бенедикт, она везде находила доказательства того, что несвободные подчинили свободных. «У нас существует множество табу на эротические удовольствия, которых нет у японцев. В этом отношении они не такие моралисты, как мы. Секс, как любое другое «человеческое чувство», они рассматривают  вполне позитивно в пределах второстепенного места, которое тот занимает в жизни. В «человеческих чувствах» нет ничего дурного, поэтому нет нужды морализировать в отношении сексуальных удовольствий». Rut Benedikt. Hrizantema i mech[1] Беда японцев состояла в том, однако, что они много думали о том, что о них скажут на Западе. «…японцы даже в ранний период контактов с Западом были очень чувствительны к осуждениям иностранцев в этом отношении [в отношении сексуальных удовольствий] и принимали специальные законы, чтобы привести свои обычаи в большее соответствие с западными стандартами». [2] Рут Бенедикт замечает, что «никакими законодательными актами не стереть культурных различий», [3] но тем не менее кое-что кое-где поправить удалось: «…прежде чем Япония осознала, что Запад не одобряет этого обычая, и положила ему конец, девушки сами сидели перед публикой, демонстрируя свои невозмутимые лица клиентам, выбирающим человеческий товар. Теперь их заменили фотографии». [4] Возможно, дело как раз в появлении фотографии, но будем следовать за Рут Бенедикт. «В эпоху Мэйдзи, когда японцы в своём стремлении заслужить одобрение Запада поставили многие из своих обычаев вне закона, то же было сделано и в отношении гомосексуальных связей», которые на самом деле относились «к традиционным «человеческим чувствам». [5] Дикарское отношение европейцев позапрошлого и прошлого веков к мастурбации, особенно к детской, заставило японцев, стремившихся «предупредить осуждение иностранцев», исключить «некоторые виды наиболее откровенной рекламы» предметов эротического самоудовлетворения. Но в любом случае японцы никогда не опускались до того, чтобы наказывать детей за это, позорить и унижать. Запад, однако, не останавливался на достигнутом и стремился навязать японцам свои представления даже в отношении алкогольного опьянения. Правда, в защите традиций опьянения японцы проявили большую стойкость, чем в защите «человеческих чувств»: «Японцы считают обет американцев о полном воздержании от алкоголя одной из западных причуд. Точно также они рассматривают нашу агитацию за введение сухого закона на их территории. Пить сакэ – это удовольствие, в котором ни один человек, находясь в здравом уме, себе не откажет». [6] Европейцы не сдавались. Они были недовольны даже тем, как японцы спят. Японский сон не устраивал европейцев! Спать, видите ли, надо для дела. А японцы спят ради сна. И сексом они занимаются ради секса. И опьянением ради него самого. Рут Бенедикт, впрочем, предлагает своим читателям простить японцев. Если те будут хорошо работать.

[1] Рут Бенедикт. Хризантема и меч. Модели японской культуры. Санкт-Петербург. Наука. Перевод Н.М. Селиверстова. 2007. Страница 221-я.

[2] Там же, страница 222-я.

[3] Там же, страница 223-я.

[4] Там же, страница 225-я.

[5] Там же, страница 225-я.

[6] Там же, страницы 226-я и 227-я.

Из-под гири

Среда, Февраль 12th, 2014

Искусство управления японцами в тринадцати главах для простаков. Такое название или, по крайней мере, подзаголовок хорошо бы подошёл книге Рут Бенедикт. «Во время войны японцы не останавливались ни перед чем, доказав свою воинственность», но «император сказал – и война прекратилась». [1] Император посрамил армию американских аналитиков, которые не только считали, что японцы никогда не сдадутся, но и то, что «альтернативы поголовному истреблению нет». [2] Но «американские аналитики не принимали во внимание  тю», [3] то есть «долг перед Rut Benedikt. Hrizantema i mechимператором, законом, Японией». [4] Решительность, с которой японцы по слову императора начали войну, а потом решительно закончили её, открыла миру народ, которым как будто можно управлять совсем просто. Уровень императора большинству желающих управлять японцами недоступен, но есть уровень японцев обычных. Рут Бенедикт видит возможности для этого в гири, в системе обязательств перед людьми, которые могут сделать их должниками разного рода. В этой системе нет ничего необычного, хотя Рут Бенедикт, чтобы объяснить их американскому читателю, она прибегает к аналогиям из области финансов. Её удивляет, например, что размер подарка тем больше, чем дольше даритель и одариваемый не виделись. Рут Бенедикт пишет: «У японцев есть ещё одна традиция, связанная с гири, которая сходна с западной традицией возврата денежного долга. Если выплата откладывается дольше положенного срока, её размер увеличивается, будто накапливаются проценты». [5] Американцы здесь, во всяком случае, с русской точки зрения, предстают людьми более экзотичными, чем японцы – время разлуки для них не сказывается на размерах подарка. Рут Бенедикт приходится также объяснять своим читателям систему взаимопомощи, существующую как в японских семьях, так и в местных общинах, а также обычай мелкого одаривания. Её читателей примиряет с этой системой, видимо, только то, что японцы часто фиксируют оказанные друг другу услуги, как бы формализуют их, хотя приводит пример только с крестьянскими общинами, и помнят о подаренных подарках. Тщательность и щепетильность японцев в этом деле, кажется, открывают возможности влияния на них. И в самом деле, «в деревнях, при торговых операциях в небольших магазинах, в высоких кругах дзайбацу и в японском кабинете министров людей «принуждают с помощью гири» и «загоняют в угол с помощью гири». [6] Но, к сожалению, японцы выработали не только систему гири, но и способы защиты от неё. Они могут уйти от нового гири при помощи ссылки на старое гири: «Я связан гири». Они умеют уходить даже от тю, — хотя здесь Рут Бенедикт только предполагает, — то есть «исполнять закон и при этом жить, как требуется ему». [7] Как требуется им. Как бы исполнять гири. В противном случае японцев давно бы уже не было.

[1] Рут Бенедикт. Хризантема и меч. Модели японской культуры. Санкт-Петербург. Наука. Перевод Н.М. Селиверстова. 2007. Страница 170.

[2] Там же, страница 171.

[3] Там же, страница 170.

[4] Там же, страница 155.

[5] Там же, страница 182.

[6] Там же, страница 179.

[7] Там же, страница 170.

И японцев тоже

Вторник, Февраль 11th, 2014

Русские, для того чтобы примириться с поверженным врагом, использовали аналогию детства: памятник советскому солдату в Трептов-парке, фотография младенца Адольфа Гитлера, в которую Флёра не смог выстрелить в фильме Элема Климова «Иди и смотри», Георгий Махаршвили, который говорит «Вот немецкий мальчик» в фильме «Отец солдата». Детство устанавливает предел ненависти. Рут Бенедикт, чтобы объяснить  американцам японцев, прибегает к аналогии финансовой, хотя японские обычаи прозрачны и не требуют как будто дополнительных способов Rut Benedikt. Hrizantema i mechобъяснения. Для японцев, говорит она, «первостепенный и всегдашний долг, называемый он, отделён огромной дистанцией от активной, напряжённой как струна выплаты, которая выражается целой серией других понятий.  Долг человека (он) не является достоинством; выплата долга – является. Достоинство начинается там, где человек активно посвящает себя делу благодарности». [1] Не думаю, что американцы не видят связи между достоинством и выплатой долга в этическом смысле этого слова, но Рут Бенедикт настаивает: «Японскую постановку вопроса об этом предмете достоинства будет легче понять, если мы не станем забывать аналогию с финансовыми сделками и того, что за ними стоят такие же санкции против уклонения, как за сделками с собственностью в Америке. Здесь мы заставляем человека выполнять обязательства. Мы не принимаем в расчёт смягчающие обстоятельства, если человек присваивает то, что ему не принадлежит. Мы не допускаем произвола в вопросах выплаты долга банку. И должник столь же в ответе за накопленные проценты, как и за первоначальную сумму, которую занял». [2] На всякий случай, чтобы нельзя было использовать её умозаключения в реверсном режиме, Рут Бенедикт замечает: «Патриотизм и семейную любовь мы [американцы] рассматриваем как нечто, не имеющее к этому [к счётам-подсчётам] никакого отношения. Для нас любовь является делом сердца, и лучше, когда она даётся без напряжения. Патриотизм в том смысле, что интересы ставятся превыше всего, скорее, считается донкихотством или, по крайней мере, чем-то не характерным для подверженной ошибкам человеческой натуры, пока Соединённые Штаты не подвергаются нападению вражеской армии. …при этом не ведутся подсчёты, как в отношении денежного долга, и эти [например, патриотизм или любовь к родителям] действия не приносят вознаграждения, подобно успешному бизнесу». [3] Но в Японии, а японцы постулируют «великий долг, автоматически приобретаемый каждым родившимся человеком», долг по отношению к императору, к родителям или к хозяину, рассматривается «как в Америке – финансовая состоятельность и санкции, которые они подразумевают, столь же строги, как в Соединённых Штатах по отношению к неспособности оплатить счета и проценты по закладным. Они вступают в силу не только во время кризисов, таких как объявление войны или серьёзная болезнь родителя, а постоянно как тень сопровождают человека». [4] Все, кто слышал Рут Бенедикт, аплодируют её словам стоя. Если бы японцев не было, их следовало бы придумать.

[1] Рут Бенедикт. Хризантема и меч. Модели японской культуры. Санкт-Петербург. Наука. Перевод Н.М. Селиверстова. 2007. Страница 153.

[2] Там же, страницы 153-154.

[3] Там же, страница 154.

[4] Там же.

Он

Понедельник, Февраль 10th, 2014

Люди, умеющие быть неблагодарными. Рут Бенедикт, по крайней мере, именно так объясняет японцев. Американцы, запугавшие себя преданностью японцев императору, приняли, видимо, её сообщение с большим облегчением. Искусство неблагодарности вызвано системой чрезмерных обязательств, которые накладываются на японца государством, обществом, семьёй и прочими людьми. Русские соответствия, Rut Benedikt. Hrizantema i mechоднако, значительно смягчают  суровость японских моральных правил: долг перед императором, долг перед родителями, долг перед именем, то есть честь, долг перед хозяином, перед профессией, что из этого русскому человеку неизвестно? Как будто неизвестна тщательно разработанная система обязательств, которую предлагает Рут Бенедикт, но сами японцы, кажется, не живут по писаному, тем более не живут по книжкам американских антропологов. Японский долг, то есть «он», это «тяжёлая ноша, и считается, что «сила он» всегда по праву преобладает над чисто личными предпочтениями человека». [1] Но это не значит, что человек принимает «силу он» смиренно. «Эффективность этой этики долга зависит от того, насколько каждый человек способен считать себя в большом долгу, не чувствуя сильного негодования при его оплате». [2] Из человеческой же природы японцев следует, что «в Японии счастливым исключением является тот, кто «носит» он без обиды». [3] Задача японца, как и любого не-японца не принимать на себя он без большой необходимости. «Люди не любят без особой нужды взваливать на себя бремя благодарности, которое подразумевается под он. …Случайные услуги со стороны относительно незнакомых людей наиболее обидны, поскольку в общении со своими и в устоявшихся иерархических отношениях человек сознаёт и приемлет неизбежность он. Но между знакомыми и почти равными это раздражает. Японцы предпочитают избегать связываться со всеми последствиями он. Пассивность уличной толпы во время несчастного случая связана у них не просто с равнодушием. Это признание того, что всякое неофициальное вмешательство повесит на пострадавшего он». [4] Но он-то здесь всё равно возникает – как благодарность пострадавшего толпе за то, что она не повесила на него он. Толпа должна желать пострадавшему умереть, чтобы не сделать его своим должником. Впрочем, смерть – не единственный способ избавиться от долга, есть ещё истерика: «…должником быть трудно, и легко приходит обида». [5] Сосэки Нацумэ в романе «Мальчуган» описывает как раз такой способ выхода из навязанного он, который может быть «смиренным, даже смешиваясь с другими противоречивыми чувствами, пока можно отождествить «человека он» [то есть кредитора] с самим собой: этот человек занимает место в «моей» иерархической схеме, или я могу представить себя делающим то, что делает он, например подаёт мне мою шляпу в ветреный день или мною восхищается. Если такое невозможно, «он» превращается в саднящую рану. Каким бы тривиальным ни был приобретённый долг, им следует возмущаться». [6] Япония становятся ещё ближе.

[1] Рут Бенедикт. Хризантема и меч. Модели японской культуры. Санкт-Петербург. Наука. Перевод Н.М. Селиверстова. 2007. Страница 142.

[2] Там же.

[3] Там же, страница 143.

[4] Там же.

[5] Там же, страница 146.

[6] Там же, страница 148.

Не отнимать, но разделить

Воскресенье, Февраль 9th, 2014

А революцию они провели так: они отделили иерархии от свободы. Иерархии – это, в общем, государство, а свободы – это общество, включая такие его атрибуты, как свобода вероисповедания, передвижения, самоуправления, предпринимательство. Например, «государство приняло в своё ведение культ, который особо превозносит символы национального единства и превосходства, во всём остальном оно предоставило индивиду свободу вероисповедания. Поскольку в нём отводится место подобающему уважению к национальным символам, подобно тому как Rut Benedikt. Hrizantema i mechотдаётся честь флагу в Соединённых Штатах, государственное синто по их словам является «не-религией». Поэтому Япония может требовать её уважения от всех граждан, нарушая западную догму о религиозной свободе не более, чем её нарушают Соединённые Штаты, требуя отдавать честь звёздно-полосатому флагу». [1] Раз уж Соединённые Штаты — камертон, то никакие варианты более Рут Бенедикт не рассматривает. Это только «знак преданности». [2] Была разделена и экономика. Государство планировало, развивало и финансировало те отрасли промышленности, которые сочло необходимым развивать. «Затем, когда …в этих отраслях «организация наладилась и бизнес стал процветать», правительство передало их в распоряжение частных фирм. Их постепенно продавали «по смешной цене» избранным финансовым олигархам – знаменитым дзайбацу, главным образом семьям Мицуи и Мицубиси». [3] То есть «Японии удалось видоизменить «нормальную последовательность исходной точки и последующих стадий капиталистического производства». Вместо того чтобы начинать с производства товаров потребления и лёгкой промышленности, она первым делом взялась за тяжёлую индустрию». [4] Японцы не использовали социалистическую риторику, поэтому фокус с дзайбацу давался им сравнительно легко. Свободная зона была организована в промышленности: «существовали «невостребованные» отрасли, которые работали с минимальной капитализацией и максимальным использованием дешёвого труда. Эти лёгкие отрасли как раньше, так и теперь обходятся без современных технологий». [5] Труднее всего, конечно же, было разделить иерархии и свободу в армии. Но отказ от иерархий в ней был более решительным, чем в гражданской жизни. «…в армии практика производства в офицерский чин на основании заслуг, а не происхождения, была распространена в такой степени, что подобного трудно было достичь в других сферах. …Армия во многих отношениях работала как демократический нивелир, и во многом это была действительно народная армия. В то время как в большинстве других стран армия служит гарантом поддержания статус-кво, в Японии симпатии армии к рядовому крестьянину сплотила её для частых протестов против финансовых воротил и промышленников». [6] Её принадлежность к иерархии обеспечивалась через прямое влияние на формирование правительства, которое без участия военных не могло действовать. Красота разделения, произведённого революцией Мэйдзи, говорит о точности и правильности возникшей системы. В чём же состоял её порок, приведший к катаклизмам двадцатого века? Если верить Рут Бенедикт, в том, что японцы попытались применить эту прекрасную систему к другим народам…

[1] Рут Бенедикт. Хризантема и меч. Модели японской культуры. Санкт-Петербург. Наука. Перевод Н.М. Селиверстова. 2007. Страница 126.

[2] Там же.

[3] Там же, страница 132.

[4] Там же.

[5] Там же, страница 133.

[6] Там же, страница 130.

Иерархичная свобода

Суббота, Февраль 8th, 2014

Японское кастовое общество полнится свободой. Правда, «…в Японии не требовалось, чтобы браки заключались внутри каст. Существовали общепринятые схемы, которые допускали смешанные браки». [1] А раз так, то говорить о кастовом обществе и собственно о кастах не приходится, имея в виду, например, кастовую систему Европы: «…проникновение процветающих торговцев в низшие слои самураев сыграло важную роль в усилении одного из самых резких контрастов между Западной Европой и Японией. Когда феодализм прекратил существование в Европе, это Rut Benedikt. Hrizantema i mechпроизошло благодаря давлению растущего и всё более богатеющего среднего класса, который в современную индустриальную эпоху стал доминирующим. В Японии столь сильный средний класс не утвердился». [2] Рут Бенедикт настаивает на кастах. Замечание о слабости среднего класса противоречит утверждению о том, что к концу эпохи Токугава «все слои, от простых людей до сёгуната, оказались в долгу у ростовщиков и торговцев». [3] Японский средний класс был способен подчинить себе общество не хуже любого другого среднего класса, а даже лучше: «…во время предсмертной агонии феодализма в обеих цивилизациях Япония обеспечила подвижность классовых границ в большей степени, чем континентальная Европа, и нет более убедительного свидетельства справедливости такого утверждения, чем отсутствие признаков классовой борьбы между аристократией и буржуазией». [4] Но проницаемость классовых границ возникла не во время кризиса, задолго до него «торговцы и ростовщики «покупали» статус высшего класса санкционированными методами». [5] Рут Бенедикт указывает на два основных способа «манипуляции системой без нарушения принятых порядков»: [6] во-первых, представители среднего класса становились «землевладельцами», «пользуясь залоговым правом и рентой». …Ростовщики поселялись на земле и получали свою ренту, и такое «владение» землёй в Японии давало кроме прибыли ещё и престиж»; [7] во-вторых, существовал обычай «усыновления», который предоставлял возможность «покупки» статуса самурая. Разбогатевшие торговцы пристраивали своих сыновей в самурайские семьи». Такого человека называют «усыновлённым мужем», он становится «наследником своего тестя». «…потомки процветающих торговцев становятся самураями, а обедневшая самурайская семья заключает союз с богатством. Кастовая система при этом не нарушается и всё остаётся по-прежнему». [8] Все эти способы, однако, не объясняют отсутствие классовой борьбы, поскольку европейской кастовой системе они тоже были известны, но мира и спокойствия там не принесли. Объяснение, видимо, находится не только в области прозрачности классовых перегородок, но и в том, что касты в первую очередь выполняли возложенные на них обязательства и не в последнюю очередь ограничивали своё размножение: «Подобно самураям крестьяне также ограничивали свои семьи, и население Японии оставалось на одном и том же уровне в течение всей эпохи Токугава». [9] Три века. Зато никого не надо было хватать и ссылать к чёрту на кулички.

[1] Рут Бенедикт. Хризантема и меч. Модели японской культуры. Санкт-Петербург. Наука. Перевод Н.М. Селиверстова. 2007. Страница 112.

[2] Там же.

[3] Там же, страница 113.

[4] Там же, страница 112.

[5] Там же.

[6] Там же, страница 111.

[7] Там же.

[8] Там же, страницы 111-112.

[9] Там же, страница 105.