Archive for Июнь, 2013

Температура плавления мозга

Пятница, Июнь 28th, 2013

У всех народов она своя. Привет художникам, в общем, писателям и философам экваториальных, тропических и субтропических культур. Не знаю, как ещё выразить своё восхищение людьми, которые в условиях невыносимой жары и стопроцентной влажности воздуха создают удивительные произведения искусства. Да что там «удивительные» — просто произведения искусства. Невозможно представить русского человека, который творит в банной парилке. Подбрасывает дровишек, поддаёт жару, охаживает себя веничком и пишет роман. Или живописное полотно. Или логический трактат. Да, русские погоды тоже не сахар, но они за окном, снаружи, а тропическая жара и влажность она везде. А.С. Gabriel Garcia Marques. Zhit' chtoby rasskazyvat'Пушкин лежит на кушетке и пишет. Л.Н. Толстой сидит за столом в кабинете и пишет. Ф.М. Достоевский тоже сидит. Но они не сидят на солнцепёке, не лежат в сугробе. Привычно думать о русских творцах, как о людях, которые не только душой страдают, но и телом, а на самом-то деле, они творят в комфортабельных условиях современной городской цивилизации и в комфортных условиях средних широт северного полушария. Глупо видеть в русских писателях мучеников климата, когда есть колумбийские писатели. Здесь, конечно, необходимо сделать оговорку: многие из произведений  африканских или латиноамериканских писателей, если посмотреть на их историю, созданы во время творческих командировок в места более щадящие для творческой активности, чем их родина, в окрестности американских или европейских университетов, но к книгам Габриэля Гарсии Маркеса это соображение не относится. Он творил именно в парилке. Правда, у него «была врождённая счастливая особенность не замечать её [жару] до тридцати градусов в тени». Страница 119-я. Габриэль Гарсия Маркес. Жить, чтобы рассказывать о жизни. Москва. Астрель. 2012-й год. Перевод С.Маркова, Е.Марковой, В.Федотовой и А.Малозёмовой. Но жара на тридцати градусах не останавливалась – вот в чём дело! И она стояла постоянно. Изо дня в день, месяцами. Хотя Габриэль Гарсия Маркес, по-видимому, прав в том, что человек, не приспособившийся к жаре, не мог быть в Колумбии писателем. Его коллега во время работы снимал с себя одежду «вещь за вещью, по мере того как усиливался зной, не прерываясь, снимая галстук, рубашку, майку». Страница 119-я. Галстук в жару — это как пиво в мороз, но он был не только само собой разумеющимся элементом одежды, но, видимо, жизненно необходимым. Габриэль Гарсия Маркес с восторгом описывает своего товарища, писателя, который делает открытие: оказывается, в жару галстук можно снять, а за ним и избавиться от остальной одежды. Как если бы русский догадался в парилку пойти без валенок. Но здесь важно другое: чтобы стать писателем в экваториальных условиях, надо было не только иметь генетическую мутацию, позволяющую переносить жару, но и порвать с культурной традицией, согласно которой образованный человек должен носить в жару галстук. Скольких писателей убила жара. А скольких галстук! Хотя для Габриэля Гарсии Маркеса галстук не был проблемой: «единственной сложностью была жара, как из печи, из окна…» Страница 129-я. Сложность — когда она всё-таки переваливала за тридцать градусов. Тут он переставал писать, но зато мог читать. Во время грядущего потепления на Земле останется только одна литература. Не сложно догадаться какая.

Всё семья

Четверг, Июнь 27th, 2013

Семья основана не на кровном родстве, коли оно вполне не осознавалось, а на взаимных выгоде, помощи и выручке, а так же на душевных предпочтениях вроде любви или того чувства, которое связало полковника Маркеса и его внука Габито, будущего лауреата Нобелевской премии по литературе. Семья – это экономическое предприятие и духовный орден. Семья держалась на авторитете деда, а после его смерти в её центре оказалась мать писателя, которая, как утверждает Габриэль Гарсия Маркес в книге «Жить, чтобы рассказывать о жизни», установила матриархат. Семья не была закрытой организацией, люди приходили и уходили, как те, которые считались родственниками, так и те, которые ими не были. Gabriel Garcia Marques. Zhit' chtoby rasskazyvat'Габриэль Гарсия Маркес тоже ушёл из семьи, бродяжничал, жил впроголодь, но как только оставил её, тут же начал искать новую и довольно быстро её нашёл в группе молодых писателей и художников. Во всяком случае, заметно, что эту группу Габриэль Гарсия Маркес описывает как семью, у которой есть глава и которая держится не на кровном родстве, а на духовном сродстве и общем экономическом интересе: «…группа сформировалась спонтанно, почти силой притяжения, действием родства нерушимого, но сложного для понимания с первого взгляда». Страница 124-я. Габриэль Гарсия Маркес. Жить, чтобы рассказывать о жизни. Москва. Астрель. 2012-й год. Перевод С.Маркова, Е.Марковой, В.Федотовой и А.Малозёмовой. «Мы имели столько общего [в духовном смысле, конечно], что нас называли сыновьями одного отца, но мы были заметны, и нас мало кто любил в определённых кругах за независимость, неукротимое призвание, творческую отвагу, которая локтями пробивала себе дорогу, и робость, с которой каждый боролся на свой манер, и редко удачно». Страница 122-я. Разумеется, у группы, тоже был отец – писатель Хосе Феликс Фуэнмайор: «все мы вышли из Хосе Феликса». Страница 124-я. Сексуальные отношения, как и в семье полковника Маркеса, были вынесены за её пределы, но только в ещё более острой радикальной форме, так что женщины, входившие в группу, сексуальными партнёрами для её участников не были. Значит, — предположение — размножаться эта группа будет не за счёт образования кровнородственных связей, а за счёт связей духовных, что также напоминает ситуацию в семье деда писателя, в которой секс и деторождение были в значительной степени распределены между разными женщинами. Вообще, Габриэль Гарсия Маркес и его сверстники были склонны видеть семью во всём. Не случайно, они были футбольными болельщиками, а футбольный клуб – это, конечно, семья, и членами политических партий – Габриэль Гарсия Маркес был коммунистом. Это, кстати, указывает и на то, что та семья – с дедушками и бабушками, мамами и папами, сёстрами и братьями, — понималась как сущность, не имеющая отношения к физическому родству. Склонность к большому семейному стилю, например, к публичной работе – в кафе, на улице, к шумным спорам, к общественным акциям и так далее, — особенно заметна на фоне действий гениального одиночки, которым предстаёт, например, в книге «Стамбул. Город воспоминаний» Орхан Памук. Он был выходцем из среды иного рода. Но его семья стамбульских буржуа, состоящая из папы, мамы и двух сыновей, и семьёй не может считаться рядом с разношёрстным кланом полковника Маркеса.

Один бог, одна церковь, один папа, одна мама, один ребёнок

Среда, Июнь 26th, 2013

И да: один секс. Утопия, проистекающая из Утопии. Пусть. Согласно моим детским представлением о связи половых отношений и деторождения, — которые я считаю неизмеримо более научными, чем представления юного Габриэля Гарсии Маркеса, который думал, что между сексом и деторождением связи нет никакой, — каждое сексуальное событие приводит к рождению ребёнка. Один секс – один ребёнок. В своём понимании полового вопроса я вижу отражение воззрений, которые распространялись среди взрослых, но только я по малолетству своему их гипертрофировал, однако и я и взрослые указанную связь видели. Можно поэтому предположить, что взрослые времени детства Габриэля Гарсии Gabriel Garcia Marques. Zhit' chtoby rasskazyvat'Маркеса не видели этой связи или считали, что она опосредована. Во всяком случае, половое поведение как полковника Маркеса, деда писателя, как об этом пишет Габриэль Гарсия Маркес в книге «Жить, чтобы рассказывать о жизни», так и отца писателя, свидетельствует в пользу этого мнения: о рождении детей им сообщали нотариусы, а жёны вносили детей других женщин в список детей мужа. Почему мужчины принимали этих детей как своих? Да потому, что они пережили с этими женщинами минуты счастья. Они делали одолжение своим возлюбленным, детей которых они бы приняли и в том случае, если бы пережили с ними футбольную победу, хороший обед или путешествие без всяких других отношений. Они ни о чём не думали, ни о чём не беспокоились, никаким способом не пытались предотвратить новую жизнь, ибо это, как они считали, не было в их власти. Детей надувало ветром, а с ветром не справишься. Единственная сила, которая знала о связи между рождением и сексом, была церковь, которая и пыталась внушить колумбийцам эту простую, с нашей точки зрения, но великую мысль. Уповала она, однако, не на технические ухищрения и приспособления, а на нравственное совершенствование. И конечно, проиграла, — даже технические новшества требуют многолетних усилий по их насаждению, что уж говорить о духовных практиках, — хотя не избегала средств, которые мы могли бы назвать сегодня кодированием. Накануне первого причастия маленький Габриэль Гарсия Маркес исповедовался. «Моё понимание добра и зла было довольно простым, но падре помог мне вместе со словарём грехов, чтобы я ответил, какие я совершал, а какие нет. Он полагал, что я отвечаю хорошо, пока он не спросил меня, не совершал ли я грязных действий с животными. У меня было смутное понятие, что некоторые старшие совершали с ослицами грех, который я никогда не понимал, но только тем вечером я узнал, что такое тоже возможно с курицами». Страница 100-я. Габриэль Гарсия Маркес. Жить, чтобы рассказывать о жизни. Москва. Астрель. Перевод С.Маркова, Е.Марковой, В.Федотовой и А.Малозёмовой. 2012-й год. Юного представителя семьи Маркесов, славящейся своей фертильностью, священник пытался психологически оскопить, навязывая его неустойчивой ещё сексуальной фантазии образы ослиц и куриц. По-видимому, здесь, хотя писатель об этом не говорит, наивным жителям Нового света навязывалась мысль о связи секса и рождения. Без этого, к примеру, трудно объяснить страсть тамошних — латиноамериканских вообще — писателей к бестиариям, которая стала следствием стремления  магически соединить несоединимое. К счастью, Габриэль Гарсия Маркес бежал — «не нашёл никакого стимула, чтобы оставаться служкой», например, — и сохранил себя не только для секса, но и для всего читающего человечества.

Прогулки с Богом

Вторник, Июнь 25th, 2013

Сообщение Юрия Гирина о том, что «в действительности дед повёл Габито [Габриэля Гарсию Маркеса, своего великого внука] в цирк посмотреть на верблюда, со льдом был связан другой эпизод, но вымысел оказался живее реальности», требует пояснений. Страница 106-я в: Поэтика сверхпредельности. Санкт-Петербург. Алетейя. 2008-й год. «Вымысел важнее реальности» — это просто неверно, поскольку оба случая – и случай с верблюдом и случай со льдом – одинаково реальны. И тот и другой произошли на самом деле, хотя доверять Маркесу на сто процентов не нужно. И одинаково нереальны, по той причине хотя бы, что произошли между дедом и внуком, а не между отцом и сыном. Дед его был главой Jurij Girin. Poetika sverhpredelnostiогромной, немыслимой по русским меркам семьи. Габриэль Гарсия Маркес пишет в книге «Жить, чтобы рассказывать о жизни», что его мать встретила девяносто шестой год рождения  — в начале двухтысячных годов это произошло — вместе с «одиннадцатью своими родными детьми, четырьмя детьми супруга, шестьюдесятью пятью внуками, восьмьюдесятью восемью правнуками и четырнадцатью праправнуками. Разумеется, не считая тех, о которых не было широко известно». Страница 53-я в указанном сочинении. Москва. Астрель. 2012-й год. Перевод С.Маркова, Е.Марковой, В.Федотовой и А.Малозёмовой. У её отца, полковника Маркеса, детей было человек пятнадцать, вместе с ней считая, законно и незаконнорожденных, а значит, чтобы получить число потомков самого деда, надо численность семьи матери умножить, примерно, на пятнадцать. Даже без правнуков и праправнуков она представляет внушительное сооружение. Не трудно видеть, что не только многих внуков, но многих детей полковник Маркес видел раз-другой в жизни, если видел. Юрий Гирин как воспитанник более передового и справедливого – это предположение – общества и, во всяком случае, менее Gabriel Garcia Marques. Zhit' chtoby rasskazyvat'многодетного, думает, возможно, что дед распределяет любовь среди внуков равномерно, как отдел собес финансовую помощь: сегодня он показывает лёд Габито, а через полгода, при условии, что каждый день он гуляет с новым внуком, он показывает верблюда Хуанито. Мир патриархальной семьи жесток и несправедлив, хотя с другой стороны, если иметь в виду будущую Нобелевскую премию по литературе, добр и справедлив – полковник все прогулки, которые можно назвать прогулками деда, а не, например, ловеласа, совершал с Габриэлем. Для остальных внуков он оставался только зримым, а иногда и незримым символом Верховного божества. Свою божественность он предъявлял не раз, но нас волнует другое: полковник Маркес показал своему внуку несчитанное количество диковинок, среди которых были верблюд и лёд, но были они в ряду многих других. Изменив только одно слово в первом предложении романа, Габриэль Гарсия Маркес мог писать не один роман – ледяной, а верблюжий имея в запасе, — а много романов, например, акварельный, одеколонный, пианинный, шахматный, игрушечный. Писатель, выбирающий из двух вариантов начала романа, принадлежит моногамному миру с ребёнком в центре, где ребёнок выбирает из пары «папа и мама», и оба этих смысла принадлежат только ему. Мир Габриэля Гарсии Маркеса насчитывает много больше вариантов одного только дебюта. Стоя у стены в ожидании расстрела, полковник Буэндиа вспомнил, как  отец научил его началу е2-е4.

Лёд и верблюд

Понедельник, Июнь 24th, 2013

Полковник Маркес, ставший прообразом для полковника Аурелиано Буэндиа, на самом деле, — как пишет Юрий Гирин в книге «Поэтика сверхреальности», издательство «Алетейя», 2008-й год, Санкт-Петербург, страница 107-я, — водил своего внука Габриэля Гарсия Маркеса, Jurij Girin. Poetika sverhpredelnostiсмотреть не на лёд, как о том говорится в романе «Сто лет одиночества», а на верблюда. Как из верблюда реальности получается лёд романности? Может быть, в испанском языке эти слова созвучны, как лёд и какой-нибудь верблёд? Как бы это созвучие успокоило тот ум, в котором совершенно отсутствуют мыслительные цепочки, связывающие лёд и верблюда. Лёд и пламень связаны в нём, а лёд и верблюд – нет. Указанное сближение, однако, помогает увидеть множество других конструкций, сложенных из произвольно выбранных пар смыслов, но которые существуют и действенны. Юрий Гирин, указывает на то, что дом полковника Маркеса, был лишён «вертикального измерения», то есть «он разворачивается по горизонтали, превращаясь в лабиринт», а значит, лишён и «эволюционного вектора». Страница 106-я. Дом есть материальное выражение семьи и, кстати, романа. Но над конструкцией патриархальной семьи, следовательно, как она предстаёт в книгах Габриэля Гарсии Маркеса и, прежде всего, в воспоминаниях «Жить, чтобы Gabriel Garcia Marques. Zhit' chtoby rasskazyvat'рассказывать о жизни», нельзя ничего возвести — никакую другую конструкцию, например, нацию. Или религию. Или нравственность. Традиционная, или патриархальная, или, — вспомним русские эвфемизмы, —  крепкая, многодетная, крестьянская семья не только не связана с нацией, религией, нравственностью, но является их первейшим врагом. Полковник Маркес, дед писателя, в силу того, что его жена была постоянно занята или беременностью или вскармливанием сеял по всем окрестным полям. О супружеской верности в условиях господства традиционной семьи не могло идти и речи, не только о мужской, но и женской – ведь где-то же он сеял, а значит, не могло быть и речи о женской судьбе, как судьбе только матери и кормилицы, а также не могло быть речи об отсутствии сиротства, которое имело особые формы, но не возмещало отцов. Кроме того, семья полковника Маркеса была многоязыкой. Она была полиэтничной и, страшно сказать, многорасовой. В ней, помимо католической веры, в большей или меньшей степени практиковались африканские и индейские культы. Какую уж тут можно построить нацию или церковь? Не связана семья полковника Маркеса и с землевладением напрямую, а, кажется, в силу своей традиционности, должна была бы. Во всяком случае, источник основных доходов полковника находился в «Юнайтед фрут компани», хотя у него и своих земель было в достатке, но за ними он смотрел плохо. Традиционная семья, расцветшая на теле транснациональной корпорации! Тнк как источник патриархальной семьи! Нет, не даром правительство Колумбии отказало полковнику Маркесу в пенсии, как участнику гражданской войны, не даром. Да, он сражался на стороне либералов – не знаю, хорошо этот или плохо, — выказал себя изрядным рубакой – это хорошо, — в резне не уступал консерваторам, но его патриархальность, знаете ли, традиционность… Всё сказанное не мешает, однако, существованию магических сближений вроде традиционная семья и нация, она же и церковь, она же и нравственность. Она же и верблюд. Она же и лёд.

Берёзовка — Клондайк — Аракатака — Стамбул

Понедельник, Июнь 17th, 2013

Счастливы во литературе те промышленные лихорадки, которые обрели своего гения, как Клондайк, например, который получил Джека Лондона и, пусть будут здесь и гении кино, Чарли Чаплина. Кто бы сейчас вспоминал этот Клондайк, кроме специалистов по промышленной истории и психическим эпидемиям, если бы не эти двое. В русской же литературе не нашлось гениев для того, чтобы обессмертить имя геолога Льва Ивановича Брусницына, нашедшего рассыпное золото на речке Берёзовке, которое положило начало золотой лихорадки на Урале, полной авантюр, преступлений, но и великих, в том числе технических открытий, плодами которых Россия пользуется до сих пор, и обеспечивших тот же Gabriel Garcia Marques. Zhit' chtoby rasskazyvat'Клондайк, а значит, и американскую литературу. Русские писатели увлеклись современниками уральской золотой лихорадки — войной 1812-го, страданиями русских крестьян и декабристов, — хотя это их выбор, что ж… Ничего теперь не поделаешь, хотя какой нам прок от декабрьского восстания – никто не знает, а уральское золото вот оно — здесь. Счастлива и банановая лихорадка в Аракатаке, ибо у неё есть Габриэль Гарсия Маркес. Новшества, введённые в сельское хозяйство «Юнайтед фрут компани», привлекли в Аракатаку толпы «авантюристов со всего мира, которые захватывали улицу за улицей. Этот наплыв повлёк за собой резкий экономический подъём, демографический рост и всеобщую криминализацию». Страница 50-я. Габриэль Гарсия Маркес. Жить, чтобы рассказывать о жизни. Москва. Астрель. Перевод С.Маркова, Е.Марковой, В.Федотовой и А.Малозёмовой. 2012-й год. «…индейские вигвамы и ранчо из бамбука под пальмовыми ветвями стали заменяться деревянными домами «Юнайтед фрут компани» с оцинкованными двускатными крышами, сверкающими окнами и навесами, увитыми запылёнными цветами, наше селение стало больше всего походить на американские посёлки из вестернов». Страница 50-я. Мигрантов становилось всё больше, их жизненная энергия была сильнее, чем у тех, кто жил здесь раньше, поэтому «те, кто прибыли первыми, становились последними. Мы [то есть, например, Маркесы] были чужими на этом празднике или трагедии жизни, пришлыми…» Страница 50-я. Коренные аракатакцы брались за мачете, резали головы качако, то есть пришельцам «из столичного региона», — в Колумбии тогда мигрировали из столицы, а не наоборот, как принято в цивилизованных странах,  — но проиграли. Хотя как знать. Экономический подъём, если не вызвал культурный подъём, то заложил крепкий фундамент в его основание: Габриэль Гарсия Маркес вырос в Аракатаке; его товарищами были два подростка, ставшие впоследствии президентами соседней Венесуэлы – сразу два президента в друзьях детства! Французские каторжники, осуждённые по политическим мотивам, бежали из Гвианы сюда, в банановую зону. А среди них были люди выдающиеся. Но главное, из Аракатаки произошли великие романы. Певцом промышленной лихорадки можно считать и Орхана Памука, если иметь в виду его книгу «Стамбул. Город воспоминаний», от сравнения с которой мне не удаётся избавить воспоминания Габриэля Гарсии Маркеса, но песнь его сложна настолько, что требует отдельной статьи.

Восток есть Запад, и никогда им друг от друга не отделиться

Воскресенье, Июнь 16th, 2013

Когда отец юного Орхана Памука завёл себе ещё одну семью, да какое там «семью» – просто стал встречаться ещё с одной женщиной помимо жены, то это принесло в его семью боль и раздражение, хотя, казалось бы, Стамбул – это Восток, а Восток – это полигамия. Читатель предполагает, что раз полигамия широко там распространена, то, значит, на это есть причины, которые суть радость и счастье, ведь человек стремится именно к ним, к удовольствиям, и не делает ничего, что им бы препятствовало, ан нет – в семью Памуков полигамия, даже взятая в своей вялотекущей форме, принесла непонимание и раздоры. И этот случай традиционного, но неудачного многожёнства — ещё один пример Orhan Pamuk. Stambulтого, как концепт, в данном случае концепт «Восток», обманывает потребителя себя самого ложными ожиданиями. Орхан Памук рассказывает о раздорах между родителями и причинами их вызывавшими в книге «Стамбул. Город воспоминаний». Чем же отвечает на это Колумбия? Ведь мне сейчас приходится в силу временного сближения книги Орхана Памука и книги Габриэля Гарсия Маркеса «Жить, чтобы рассказывать о жизни», сравнивать жизни двух писателей. Колумбия – это территория христианская, населённая, если иметь в виду персонажей книги, выходцами из Европы, а значит, это исторически территория моногамии. На самом деле, то есть так, как об этом говорит Габриэль Гарсия Маркес, никакой моногамии там нет. Габриэль Гарсия Маркес причисляет себя к небогатому, но почтенному роду верных друг другу женщин и мужчин «…с вечно расстёгнутой ширинкой, круглосуточно готовых налево и направо строгать внебрачных детей». Страница 60-я. Указанное сочинение. Астрель. Москва. Переводчики: Gabriel Garcia Marques. Zhit' chtoby rasskazyvat'С.Марков, Е.Маркова, В.Федотова, А.Малозёмова. 2012-й год. В турецком контексте, как его подаёт Орхан Памук, всё это должно было приводить к череде жестоких ссор, но нет — в первую брачную ночь отец писателя признаётся матери писателя, что у него двое, если я ничего не упустил, внебрачных детей: «О рождении детей ему сообщал нотариус, но их матери никаких претензий к Габриэлю Элихио не имели». Страница 61-я. А если бы имели, новобрачные взяли бы их к себе. Полковник Маркес, дед писателя, испытывал в отношении зятя некоторые сомнения, вызванные, возможно, тем, что у того было слишком мало внебрачных детей. Что такое двое детей, если полковник прижил троих сыновей от жены и девять на стороне, и все «…были приняты его супругой как свои собственные». Страница  61-я. Ну, это же мужчины! Женщины! Отец писателя сам был рождён вне брака. Бабушка писателя по отцу, бедная учительница, была «…белокожая стройная женщина свободных нравов, имевшая, кроме [отца писателя] ещё пятерых сыновей и двух дочерей, по крайней мере, от трёх разных мужчин, ни с одним из которых не состояла в браке». Страница 60-я. Разумеется, она была человеком «с весёлой открытой душой», которую Гарсия Маркесы «очень полюбили». Страница 61-я. Моногамии, то есть, не существовало, но её, как некую духовную сущность, как некую богиню нельзя было задевать словами. Бывшие полковники освободительной армии и мачетеро были необыкновенно строги к охальникам, не менее, чем иные люди строги к ним на концептуальном Востоке вообще. К какой местности Восток приписан уже не важно.

Яд для концептов

Воскресенье, Июнь 16th, 2013

В книге «Книжный шкаф Кирилла Кобрина» Габриэль Гарсия Маркес отнесён к «…переводным героям «эпохи застоя». Языки славянской Kirill Kobrin. Knijnyi shkafкультуры. Москва, 2002-й год. Страницы 63-я и 64-я. Характеристика не кажется уничижительной, если помнить, что люди, которые любили оперировать концептом «эпоха застоя», теперь выглядят неважно, но всё равно  требует умственных усилий для того, чтобы превратиться в относительно нейтральное высказывание вроде «время, когда Габриэль Гарсия Маркес был наиболее популярен у русского читателя». О времени Маркеса можно свидетельствовать, да, Эрендира и её жестокосердная бабушка, что-то такое было, а была ли эпоха застоя – ну, говорят, что была. Зато концепты типа «эпоха застоя» порождают как бы самосбывающиеся ожидания. Например, в связи с чтением книг Орхана Памука «Стамбул. Город воспоминаний» и Габриэля Гарсии Маркеса «Жить, чтобы рассказывать о жизни» в моём мозгу активировались концепты вроде «Восток», а с ним вместе картины неги, роскоши, многоцветья, многодетности, и «банановая плантация», с картинами жестокого обращения с рабочими, восстаний, гражданских войн. Мои Gabriel Garcia Marques. Zhit' chtoby rasskazyvat'писатели, однако, не только не поддерживают эти ожидания, но подрывают их и, более того, передают ожидания от одного концепта другому таким образом, что «Восток» оказывается на западе, а запад, если это запад, не понятно где. Турецкая семейная культура, как свидетельствует Орхан Памук, направлена на достижение детьми успеха материального, а художественное, поскольку с ним жизненный успех не связан, уделяется детству и свободному времени – рисуй в детстве и в свободное от работы время. С художественным не связан правильный, здоровый образ жизни, но бедность и болезнь. Поэтому юный Орхан не делится терзаниями ни с кем из персонажей книги, за исключением матери. Отец однажды предлагает ему пять курушей за то, чтобы он рассказал ему о своих мыслях, но напрасно. Не то в Колумбии: мать и сын спорят о выборе профессии публично – на корабле, в поезде, в гостях у знакомых. Посторонние вмешиваются в их спор, и всегда на стороне сына, то есть на стороне художественного, с которым, Orhan Pamuk. Stambulвопреки турецким представлениям, связано здоровье: «…каждый появляется на свет с каким-либо предназначением, а противиться природе – хуже всего для здоровья. …Стало быть, призвание само по себе целебно?» Страница 37-я. Габриэль Гарсия Маркес. Жить, чтобы рассказывать о жизни. Москва. Астрель. Переводчики С.Марков, Е.Маркова, В.Федотова и А.Малозёмова. 2012-й год. В Колумбии, по крайней мере, целебно. Дом, в котором Маркес провёл первые восемь лет жизни, был разделён на две половины – мужскую и женскую, а будущий писатель «был единственным существом мужского пола, вхожим в оба мира». Страница 41-я. В доме Орхана женская и мужская половины, может быть, и были, но о них ничего не говорится, зато дом был разделён по другому принципу – он состоял из территорий, принадлежавших нескольким близкородственным семьям, и представлял собой по сути дела гигантскую коммуналку, со всеми вытекающими последствиями. В семье Памуков было два ребёнка, а в семье Маркесов – одиннадцать детей, при этом Памуки принадлежат многодетному мусульманскому Востоку, а Маркесы – вымирающему христианскому западу. И так далее. Памук и Маркес, взятые сами по себе, готовы расправиться с какими угодно концептуальными ожиданиями, а уж вместе — они для них яд.

Счастье в движении

Суббота, Июнь 15th, 2013

Сходство между мемуаристом Габриэлем Гарсия Маркесом, если иметь в виду его книгу «Жить, чтобы рассказывать о жизни», и мемуаристом Орханом Памуком, если считать книгу «Стамбул. Город воспоминаний» именно воспоминаниями, а не романом, проявляется ещё и в том, что Anri de Monterlan. Dnevnikiоба они в высшей степени воспитанные люди и почтительные сыновья. Хотя по сути их поведение недалеко ушло от того образа действий, который воображает себе Анри де Монтерлан: «Со всей любовью, но и со всей решительностью, я заявляю Вам отец, что я единственный хозяин своей жизни и что с вашей стороны допускаю лишь две позиции по отношению к себе: молчание и одобрение». Страница 193-я. Дневники 1930-1944. Санкт-Петербург. Издательство «Владимир Даль». Перевод О.Е. Волчек. 2002-й год. Они потребовали от родителей положиться на то, что их сыновья — люди, что ж, не они первые так поступили. Но это сходство, наверное, второстепенное. Главное, что их сближает: оба уловили некое общественное настроение, разлитое в окружавшем их пространстве: Орхан Памук открыл стамбульскую печаль; Габриэль Гарсия Маркес – ностальгию, которую вызвали в нём запустевшие банановые плантации «Юнайтед фрут компани», которые здесь надо понимать широко — как районы индустриального Orhan Pamuk. Stambulсельскохозяйственного производства с городами, фабриками, железными дорогами. Открытие Орхана Памука кажется более сложным, поскольку он сделал его, находясь внутри самой печали, а Габриэль Гарсия Маркес пережил ностальгию, вернувшись в угасающий город своего детства после длительного отсутствия, он пережил её как острый болезненный приступ. Настроение, — как печали, так и ностальгии, — несмотря на то, что Орхан Памук распространяет его на весь Стамбул, довольно локально, свойственно определённым районам и общественным группам, — у Маркеса то же: в Аракатаке есть ностальгия, в Барранкилье – нет, — но  локальность, как и проявившаяся связь между Стамбулом и Аракатакой, —  позволяет понять, чем же печаль и ностальгия вызываются конкретно, если спуститься с уровня, например, империй на уровень частной жизни. Они вызываются упадком физических Gabriel Garcia Marques. Zhit' chtoby rasskazyvat'перемещений в пространстве. Габриэль Гарсия Маркес описывает старые суда, тряские, грязные, медленные, пренебрегающие расписанием, и такие же поезда. Орхан Памук описывает упадок движения через противопоставление, в котором мы стоим, а они движутся, а если мы движемся, то на вёсельных лодках и старых пароходах, а они – в основном, русские — движутся на ракетных крейсерах. Понятно, почему даже этнические погромы пятидесятых годов не избавляют от печали – хотя формально погром – это же суматоха, переполох, — потому что те, кого погромили, уехали, они находятся в движении, а те, кто погромил, остались со своей неподвижностью, а значит и с печалью. Если бы древние мудрецы спорили не прямо о движении, а о счастии, то знаменитые пушкинские строки могли звучать так: — Счастья нет! – сказал мудрец брадатый. Другой смолчал и стал пред ним ходить. Сильнее он не смог бы возразить… А если бы он проплыл мимо своего оппонента на крейсере?

Их ждут: османы и гринго

Пятница, Июнь 14th, 2013

Воспоминания Габриэля Гарсии Маркеса «Жить, чтобы рассказывать о жизни» начинаются там, где закончились воспоминания Орхана Памука, — аттестованные издателями романом, — «Стамбул. Город воспоминаний». Мемуаристы дискутируют со своими матерями о выборе профессии: Орхану Памуку прочат зодчество, но он бросает университет на первом, как я понял, курсе; Габриэлю Гарсии Маркесу – юриспруденцию, но он уходит из университета после шестого семестра. Маркес, согласно мемуарам, продержался в университете дольше, возможно, из-за относительно большей бедности, ведь у него было десять братьев и сестёр, а отец был телеграфистом. Хотя, конечно, телеграфист — фигура необыкновенно Gabriel Garcia Marques. Zhit' chtoby rasskazyvat'значительная, сравнимая с полицмейстером, судьёй или аптекарем, поскольку в каждом городе был тогда только один телеграф и, почти всегда, один телеграфист. Телеграфист находился на передовом рубеже развития науки и техники, что обеспечивало ему уверенность не только в завтрашнем, но и в послезавтрашнем дне – однажды освоенное умение работать на ключе пригодится в любое время. Такой человек имел полное право требовать от сына университетского диплома. Матери — они-то сами понимают — склоняют мемуаристов к отказу от писательства именем душевных страданий их отцов — мать Памука делает это опосредованно, указывая на стамбульское общественное мнение, которое не готово ценить художников, но готово причинять страдание их родителям, а мать Маркеса обходится без экивоков: отец хочет видеть сына образованным человеком, поскольку многое сам получил от современного образования, и, если сын не исполнит его воли, он будет страдать. Матери предлагают сыновьям компромисс – творить в свободное от основных занятий время, — но наши мемуаристы, к счастью, не соглашаются. Сходство между дискуссиями, произошедшими где-Orhan Pamuk. Stambulто на пути от Барранкильи к Аракатаке в 1950-м году и в Стамбуле году 1975-м, — Орхан Памук и Габриэль Гарсия Маркес в момент дискуссий были ровесниками, —  усиливается тем, что они происходят на фоне пришедших в упадок выдающихся культурных феноменов – для случая Орхана Памука это, конечно, Стамбул, для Габриэля Гарсии Маркес это банановые плантации «Юнайтед фрут компани» с их городами, фабриками, железными дорогами, особым укладом жизни, а также конфликтами, не уступающими по своей жестокости тем, что случались в османской столице. Ко времени, когда мать и сын Гарсия отправляются в глубину банановых плантаций, чтобы продать свой родовой дом, мачетеро уже успели соскучиться по своим американским хозяевам, которые по каким-то не называемым причинам покинули плантации и работников. Возможно, они ушли из-за Второй мировой войны. «Когда же вернутся гринго?» — этот вопрос сопровождает мать и сына на всём пути. Не все хотят возвращения американцев, но все на него рассчитывают. Когда вернётся наше великолепное банановое прошлое, а? Схожий вопрос подспудно звучит на страницах книги Орхана Памука: «- Когда же вернутся османы?» Когда же вернутся наши повелители? Наши культуры. Наши империи.