Archive for Апрель, 2013

Хюзюн

Пятница, Апрель 19th, 2013

Европейские торговцы символами сумели продать русским марксизм, либерализм и даже национализм, а по мелочи – короб символических бус,  но этот успех всё равно не поражает воображение так, как то, что удалось им продать туркам. Они продали туркам Восток! В комплекте с Западом. Турки в массе своей никакого Востока не знали, не знают и знать не хотят, — как об этом говорит Орхан Памук в романе «Стамбул: город воспоминаний», — но Восток и продаётся не всякому, а только мыслящему. Теофиль Готье в книге «Константинополь», «которая оказала сильное Orhan Pamuk. Stambulвлияние на …стамбульских писателей» написал, «что некоторые виды города чрезвычайно меланхоличны». Страница 124-я в указанном выше сочинении Орхана Памука. Санкт-Петербург. Амфора. Перевод Т.Меликли и М.Шарова. 2012-й год. Поиск различий между стамбульской меланхолией хюзюн — печалью, и собственно европейской меланхолией сделался пунктиком турецких писателей, в том числе Орхана Памука, который посвятил хюзюн целую главу. Меланхолия – удел одиночек. Хюзюн – это чувство, которое охватывает население Стамбула на протяжении многих лет и вызывается обстоятельствами жизни в эпоху упадка. И, кажется, не изжито до сих пор, хотя речь в первую очередь идёт о годах детства писателя, то есть о пятидесятых и первой половине шестидесятых годов прошлого века. Примеров упадка набирается на несколько страниц, начиная от очередей в мясные лавки и кончая постоянными проигрышами национальной команды по футболу, как будто в эпоху османов турки доминировали на международной футбольной арене. Главное, значит, отличие меланхолии и хюзюн заключается в том, что меланхолия чувство индивидуалистическое, а хюзюн – общинное. «Неистовое стремление к успеху в духе бальзаковского Растиньяка, столь свойственное жителям современных городов, не имеет ничего общего со стамбульской печалью, гасящей любые попытки противостоять порядкам и ценностям общины и весьма способствующей желанию довольствоваться малым, быть таким, как все, и скромным во всём. Печаль, заставляющая придавать большое значение сплочённости и взаимопомощи…» Страница 135-я. А отсюда, пишет Орхан Памук, недалеко до восприятия бедности не как «несчастья, а как достоинства», что, в общем, и случилось. Страница 136-я. Хюзюн, как и вызывающая его бедность, встраивается в конструкцию «Восток». Турецкие писатели, разделяющие с жителями Стамбула их хюзюн, то есть Восток, и «желающие быть современными», то есть западными, должны найти «в своей душе место и для чувств общности, которое даёт хюзюн, и для одиночества, которому их научили западные книги, одиночества рационального, как у Монтеня, или сентиментального, как у Торо». Страницы 140-я и 141-я. Соединить Восток и Запад. С чем будем соединять «запрет выходить из дома в связи … с поиском террористов, когда люди сидят по своим квартирам и в страхе ждут «уполномоченных»? Страница 126-я. Этот пример Орхан Памук приводит в качестве обстоятельства, приводящего к хюзюн. Продавцы символов заморочили турецких писателей.

Нечему сходиться

Среда, Апрель 17th, 2013

Город оформляет сознание своих жителей как катастрофическое через представление непрекращающейся ни на минуту череды преступлений, аварий, пожаров, беспорядков, а также смены архитектурных, технических и художественных стилей. Город, одновременно представляющий примеры роста, удач, счастья и материального благополучия, должен был бы формировать и сознание противоположное катастрофическому, но нет – не формирует. При этом, как показывает Орхан Памук в романе «Стамбул: город воспоминаний», для формирования катастрофического Orhan Pamuk. Stambulсознания достаточно одного-другого события, а все остальные, если иметь в виду отдельно взятого человека, будут нужны для того, чтобы поддерживать это сознание в надлежащем состоянии, питать его и ублажать. Таким сознанием в полной мере, обладает мальчик, персонаж романа и полный тёзка автора. Хотя в это трудно поверить, — чтобы ребёнок обладал таким сознанием, — но фотографии, которые в книге есть, изображающие серьёзного и печального мальчика, персонажа или автора – не ясно, говорят в пользу существования такого ребёнка. Скука и печаль, печаль и тоска – настроение ребёнка. «…обугленные руины особняков, поросшие папоротником и инжиром: кирпичные стены, разбитые стёкла, покосившиеся ступеньки – зрелище, которое до сих пор наводит на меня глубокую тоску и вызывает в памяти воспоминания о детстве, — все эти следы прошлого в те годы ещё не были уничтожены наступлением многоквартирных домов». Страница 42-я. Орхан Памук. Стамбул: город воспоминаний. Санкт-Петербург. Амфора. 2012-й год. Перевод Т.Меликли и М.Шарова. То есть, Стамбул строился. Старая культура уничтожалась без особого сожаления: «стремление к европеизации, представлялось мне, происходило в большей степени не от желания идти в ногу со временем, а от желания поскорее избавиться от оставшихся со времён империи вещей». Страница 44-я. Но мальчика, который жил в многоквартирном доме, пришедшем на смену одному из старых османских особняков, должны были бы преследовать радость и счастье в силу, хотя бы, величины и новизны его дома, но преследовали печаль и тоска. Постоянная смена вывесок тоже могла бы восприниматься как весёлый развивающий аттракцион — «…лавки закрывались, в их помещениях открывались другие лавки, которые, в свою очередь, тоже закрывались», — страница 48-я, — но персонажи вспоминают о лавках, которые предшествовали нынешним, «тоскуя». В общем, если иметь в виду детское катастрофическое сознание, всё это острая и бескомпромиссная полемика: нет на Востоке традиционного общества в целом, и нет традиций в частностях – всё там меняется, всё идёт кувырком. Не за что восточному человеку ухватиться, не к чему прислониться. Если только к прошлому. К османам. К босфорской цивилизации, которая здесь понимается узко – как одно поколение просуществовавший на берегу пролива комплекс дачных посёлков столичных чиновников. К традициям, которых никогда не было. Восток мог бы возникнуть, если бы это был Восток счастья, например. А так это просто ещё один Запад.

Турецко-европейский дом-музей подушки-стула и сундука-буфета

Вторник, Апрель 16th, 2013

Пятилетний мальчик Орхан Памук, персонаж книги Орхана Памука «Стамбул: город воспоминаний», первых её глав – потом он подрастёт, живёт в доме, который видит музеем. Богатый пятиэтажный дом, населённый одной семьёй. Моногамные её подразделения занимают по одному этажу. Дом-музей – метафора не очень верная, поскольку мальчик не посещал настоящие музеи – автор, по-видимому, приписывает ему свои более поздние переживания. Однако часть обстоятельств, из которых дом-музей возникает, понятна: во-первых, из разделённости культуры Orhan Pamuk. Stambulвнутри дома, которая делилась на турецкую и европейскую части, — они даже были разведены по отдельным комнатам, — при этом турецкая часть была предназначена обыденности, а значит, текущему потреблению, а европейская – празднику и сохранению. Из чего возникла разделённость? Ни в коем случае не из богатства семьи, к которой персонаж принадлежал, поскольку эта разделённость была широко распространена среди всех слоёв общества. Возможно, из несходства европейского и турецкого быта и соответствующих им предметов: сидеть на стуле или на ковре, хранить посуду в сундуке или в буфете – всем этим должны были пользоваться люди с разным опытом жизни. Откуда тогда возникли инородные предметы? Родственники Орхана Памука использовали европейскую часть дома, то есть музей, для того чтобы отдыхать от турецкой части дома. Орхан Памук с немалой долей пафоса замечает: «Человека, не соблюдающего пост в Рамазан, гораздо меньше мучают угрызения совести, если он живёт среди буфетов и фортепиано и сидит в креслах, а не на подушках, скрестив по-турецки ноги». Страница 18-я. Орхан Памук. Стамбул: город воспоминаний. Амфора. Санкт-Петербург. 2012-й год. Перевод Т.Меликли и М.Шарова. Не понятно тогда, почему возникает музей, а не церковь. Потому что церковь – это не чил-аут, наверное. Но, в общем, только часть дома должна была быть музеем, другая часть оставалась домом. Во-вторых, музей, возникает из исторических обстоятельств – из того, что разрушилась империя, из того, что столица была перенесена в другой город, а культура, связанная с империей и с имперской столицей, погибла или погибала прямо на глазах Орхана Памука, персонажа. «…разрушение особняков, упрощение и оскудение культурной жизни, превращение домов в музеи чужой, неусвоенной культуры». Страница 45-я. Не важно, что музеи — чужой культуры, важно, что они оберегали носителей своей, родной культуры, — да, от неё же и оберегали. Орхан Памук находит для дома другую метафору, которая пришла ему в голову после первого увиденного кинофильма – «20000 лье под водой», – то есть подводная лодка. Музей – это подводная лодка. Разделение на европейское и турецкое, по словам Орхана Памука, существовало в течение примерно полувека и закончилось с появлением в доме великого примирителя, уравнителя и растворителя – телевидения, которое стало сначала убежищем для людей, уставших жить в господствующих культурах, а потом, когда само стало господствующей культурой, потребовало зон рекреации для уставших от самого себя и своих адептов. Но мальчик Орхан Памук живёт в мире, который телевидения ещё не знает. И этот мир – не знающий универсального убежища, — не так уж и хорош.

Дитя в музее

Воскресенье, Апрель 14th, 2013

Русский человек XVII века, согласно утверждениям Валери Кивельсон, автора книги «Картография царства: Земля и её значения в России XVII Valeri Kivelson. Kartografija zarstvaвека», жил в райском Саду, невидимом для посторонних. Или посторонние делали вид, что не видят Сада. Но эти тактики посторонних нас не интересуют. Но, можно думать и так, в райском Саду жили только картографы, а уж на остальных русских их мироощущение переносится по признакам сродства – одно время, один народ. Французские люди XXI века, если верить роману Мишеля Уэльбека «Карта и территория», живут в мастерских, замаскированных под жилища – художник Джед Мартен населяет квартиру, а потом целое поместье; писатель Мишель Уэльбек, который персонаж, — дома в деревне. Совмещать жилище и мастерские им позволяет не столько то обстоятельство, что они ремесленники в смысле объёмов производства, но то, что они производят символы – из инструментов им нужны только компьютеры, а Джеду Мартену – ещё и фотоаппарат. Символьники, идейники – это профессии. Символьня, идейница – это мастерские. Совмещение жилищ с мастерскими отвечает к тому же общей французской стратегии Mishel Uelbek. Karta i territoriaсокрытия труда. Утверждение не голословное, но основанное на описаниях и утверждениях Мишеля Уэльбека. Возможно, кстати, что жизнь в райском Саду – это тоже способ сокрытия труда, но, если это так, то способ неудачный – труд русского человека открыт. Был открыт. Турецкий человек XX века жил в музее. В «подобии» его. Так об этом пишет Орхан Памук в романе «Стамбул: город воспоминаний». Санкт-Петербург. Амфора. 2012-й год. Перевели с турецкого языка Тофик Меликли и Михаил Шаров: «Когда нам с братом случалось неловко плюхнуться в одно из инкрустированных перламутром и украшенных канителью кресел, бабушка строго говорила нам: «Сядьте как следует!» Конечно, причиной превращения жилых комнат из места, предназначенного для спокойной и уютной жизни, в подобие музея, ожидающего неких гипотетических посетителей, которые могут явиться когда угодно, было стремление Orhan Pamuk. Stambulобитателей дом «жить как на Западе». (Человека, не соблюдающего пост в Рамазан, гораздо меньше мучают угрызения совести, если он живёт среди буфетов и фортепиано и сидит в кресле, а не на подушках, скрестив по-турецки ноги.) Поскольку люди не очень-то понимали, зачем ещё, кроме избавления от предписаний религии, нужна европеизация, они почти не пользовались своими гостиными, превращая их в печальный и порой поэтичный символ богатства и жизни на западный манер. Этот обычай, за пятьдесят лет распространившийся не только в Стамбуле, но и по всей Турции, начал исчезать только в конце 1970-х годов, с появлением в домах телевизоров». …Но я помню, что даже в те годы в некоторых семьях было принято ставить телевизор в какую-нибудь маленькую комнату, напоминающую прихожую, а запертые двери музея-гостиной открывать только по праздникам или в случае прихода особенно почётных гостей». Страницы 17-я и 18-я. В отрывке есть странные вещи, например, позднее, на мой взгляд, появление телевизоров, хотя Орхан Памук, персонаж романа, принадлежал к богатой семьей, которая телевизор могла себе позволить ещё в пятидесятые, но они не останавливают читателя перед тем, чтобы экстраполировать жизнь мальчика из богатого дома на жизнь стамбульцев, живущих в музее Стамбула, и на жизнь всех турок, живущих в прихожей Малой Азии и в гостиной Балкан.

Аплодисменты!

Суббота, Апрель 13th, 2013

Уж два месяца прошло с того момента, как мне посчастливилось увидеть «Шоу Барабашки» детского Театра эстрады при взрослом Театре эстрады, а оно всё не идёт из головы. И если мне самого себя не остановить, то я так и буду всю жизнь писать об этом концерте. Останавливаюсь — последний кадр. И дело не в том, что мне нечем перебить полученное впечатление, хотя, конечно, если бы я увидел ещё один детский спектакль, то два спектакля поделили между собой пространство впечатлений пополам, а если третий – то на три трети, и не в том, что обычному человеку одного увиденного концерта – фильма, прочитанной книги, одной телепередачи, — запросто может хватить на всю жизнь, а в том, что спектакль, в котором участвуют дети, наиболее близок к жизни – детский спектакль есть жизнь. Поэтому-то – в силу течения жизни — спектакль и отправляет зрителя в будущее. А что там в будущем? Добрые мамы, любящие жёны, верные подруги, надёжные товарищи, умелые хозяйки, примерные ученицы, весёлые плясуньи, голосистые певуньи, душевные собеседницы, успешные предпринимательницы, таинственные незнакомки, отличные работницы, справедливые начальницы, любопытные путешественницы, внимательные слушательницы, тонкие художницы, прекрасные поэтессы. Не всё можно предвидеть, но, в основном, только это. Аплодисменты. Театр эстрады. Екатеринбург. Планета Земля.

Потлач

Пятница, Апрель 12th, 2013

По-хорошему, после чтения романа Мишеля Уэльбека «Карта и территория», следовало бы перейти к сочинению Филиппа Дескола «По ту сторону культуры и природы». Хотя бы из-за эпиграфа, который Филипп Дескола избрал для своей книги: «Я увидел, что нет Природы, что Filip Descola. Po tu storonuПрирода — не существует. Что есть горы, долины, равнины. Что есть деревья, травы, цветы, Что есть реки и камни, Но нет единого целого, их объединяющего, Что настоящее и истинное единение Лишь результат нашего больного разума». Стихотворение Фернанду Пессоа. Страница 13-я в издании 2012-го года. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод О.Смолицкой и С.Рындина. Больного или не больного, но результат, — хотел бы я заметить. А разъединение – результат чего? Мишель Уэльбек тоже касается проблемы единства-разъединённости, но значительно более мягко. Его персонажи не утверждают, но лишь желают единства, которое, они надеются, проявляется в традициях, пусть совершенно неубедительных. В неубедительности традиций они ежечасно и убеждаются. По-хорошему – Филипп Дескола. Но так – Дескола за Уэльбеком, Уэльбек за Кивельсон, — можно попасть в круг представлений, из которого потом не выберешься: примешь части за природу, обычаи за традиции, феномены за истину. Поэтому – по-плохому — отойду в сторону и посмотрю на оставляемую временно территорию через чёрно-белое стекло книги Орхана Памука «Стамбул: город Mishel Uelbek. Karta i territoriaвоспоминаний». Орхан Памук, между прочим, уже начал выталкивать из моего сознания Мишеля Уэльбека, поэтому спешу написать несколько слов о главном, чтобы со спокойной совестью отправиться на Босфор, — о русской теме в романе. Мишель Уэльбек благожелательно настроен по отношению к русской культуре и к русским вообще. Чтение Мишеля Уэльбека не вызывает у русского читателя напряжения на этнической почве. Там, где русские сами нашли бы несколько крепких слов, чтобы описать свои обычаи, его персонажи лишь осторожно сравнивают их с привычками первобытных народов, но даже близко не уничижительно, а выражая тем самым, спасительную для себя надежду на взаимопонимание народов и взаимопроникновение экономик. Французская торговля символами – например, искусством жить, — во многом обязана и будет ещё больше обязана русской экономике потлача, которая пережила «всевозможные режимы». Страница 462-я. Мишель Уэльбек. Карта и территория. Астрель и Corpus. Москва. 2011- год. Перевод Марии Зониной. Раздаривание. Одаривание. Интернациональная помощь борющимся народам. Неподготовленные наступления по просьбе союзников. Списание долгов. Всемирная отзывчивость – это базовый вариант. Французы извлекали, извлекают и намереваются извлекать из этого прибыль. И не только они. И не только торгуя символами. «…русские закупают шины миллиардами, спасибо их грёбаным раздолбанным дорогам и херовому климату…» — говорят, например, работники компании «Мишлен», персонажи романа. Страница 118-я. Эмоциональность приведённого высказывания, при этом, связана не с русскими как таковыми, а с женщиной, персонажем романа, карьерными перспективами и так далее, но суть экономики потлача оно отражает в полной мере. Разухабистость, — душа нараспашку, — на одной стороне, на другой – миллиарды. И климат здесь ни при чём. Климат эскимосский, а искусство жить – французское. Душа просит потлача. И народы к нему готовы.

Признание серийного читателя

Среда, Апрель 10th, 2013

Купил последнюю недостающую книгу из серии «Мастера современной прозы», выпускавшейся издательством «Прогресс/Радуга» с 1970-го по Oldos Haksli. Kontrapunkt1991-й год, а потом неожиданно возрождённой в 2000-2002 годах. К счастью, возрождение не задалось, и теперь можно любоваться «Мастерами» как законченным памятником духовной культуры. Первым автором из этой серии, книгу которого я прочитал, был Лао Шэ, но прочитал я его в другой серии — «Антология современной фантастики», — первым автором, книгу которого купил, был Хорхе Луис Борхес, последним купленным, но давно прочитанным, стал Олдос Хаксли. Избранное в составе романов «Контрапункт», «О дивный новый мир» и рассказов. Москва. Радуга. 2000-й год. Бригада переводчиков. И пятьсот, примерно, рублей за том, включая оплату почтовых расходов. Помню, как всё начиналось: выхожу из леса, вхожу в деревню, вижу избушку. Владимир Пропп плачет по мне. Погода осенняя, дождливая. На избушке надпись «Книги». Делать нечего, открываю дверь. Маленькое помещение, несколько полок. За прилавком девица и, между прочим, раздражённая – надо бежать козу доить, а тут покупатель. На Jorge Luis Borges. Proza raznyh letполке Хорхе Луис Борхес в синей обложке. Наверное, борец за народное дело, думаю, — не отражал ещё серию в целом. Заглянул внутрь, а там… – не может быть! Не может быть! Немедленно отдал два рубля шестьдесят копеек, хотя сумма по тем временам была немаленькая – она превышала один процент от моих ежемесячных доходов, которые состояли из стипендии – сорок пять рублей, зарплаты сторожа – семьдесят рублей и зарплаты грузчика – сто двадцать рублей. И мир перевернулся. Из-за книг он, правда, только и делает, что переворачивается. Теперь я Борхеса, правда, не читаю, но иногда, проходя мимо, гляну на него, а то и в руки возьму, и словно нахлынет – осень, морось, жажда прекрасного, штаны мокрые от мокрой травы, сапоги вязнут в грязи. Рай. Сейчас такого уже не делают: сейчас грязных дорог — и тех не найдёшь. А теперь и серия закончилась. Хотя, видит Бог, я не торопился. Правда, она ещё не прочитана вся: вот Патрик Уайт не прочитан, Малькольм Лаури, стыдно сказать, не прочитан и не прочитан Тарьей Весос. Но Serdtse zari. Vostochnyj almanah. Vypusk 1я не подряжался. Чтение – не работа. Хотя о новой серии надо уже думать. Ведь чтение многолико, и покупка книг занимает в нём не самое последнее место. Например, «Восточный альманах», издававшийся «Художественной литературой». У меня есть несколько выпусков, но мне подарили первый, 1973-го года, с романом Масудзи Ибусэ «Чёрный дождь». В предисловии к нему говорится: «На весь мир гремит набат: — Хиросима не должна повториться!» Страница 28-я. Как же не должна, если уже повторилась — в Нагасаки? Индийские поэты ставят Сталинград в контекст «Махабхараты»: «Грозней не бывало ещё Курукшетры: гремит и пылает степной простор». Страница 7-я. А египетские поэты призывают своих студентов вернуться из-за границы: «Семь лет прошло, семь долгих лет, вот-вот отец твой разорится… Вернись, орешками торгуй, на чёрта эта заграница!» Страница 387-я. Что ни строчка, то удивительная точка зрения – взгляд семидесятых годов прошлого века, помноженный на Восток и приплюсованный к взгляду советскому. Не торопясь, но собирать.

Предложение традиции

Вторник, Апрель 9th, 2013

Страх перед растениями – это, может быть, французская традиция? Впечатляющие картины наступления лесов на промышленность, города и деревни рисует Мишель Уэльбек в романе «Карта и территория». Джед Мартен, персонаж романа, художник, посвятил последний период своего Mishel Uelbek. Karta i territoriaтворчества картинам, изображающим уничтожение растениями человеческих ценностей, например, электронных микросхем. Репортаж с лианой на шее. Он обвиняет флору в гибели культуры. И даже в гибели, повреждении, самих носителей культуры, например, Мишеля Уэльбека, персонажа романа, который уверяет, что у него «микоз, бактериальная инфекция», что он «гниёт на корню» и ему ничего не остаётся как «чесаться, чесаться без передыху». Растения добрались до него. Указанное сочинение. Страница 193-я. Москва. Астрель. Corpus. 2011-й год. Перевод Марии Зониной. Для ускорения поглощения, однако, Джед Мартен поливал микросхемы соляной кислотой, что позволяет уличить его в неправде. Но зато он указывает на традицию страха ботанического: «…если дашь волю баобабам, беды не миновать. Я знал одну планету, на ней жил лентяй… Он не выполол вовремя три кустика…» — рассказывает Маленький Принц Антуану де Сент-Экзюпери, а тот, опершись на эту историю, призывает: «Дети! …Берегитесь баобабов!» Antuan de Sent-Eksuperi. Malenkij prinzЦитирую их по русскому изданию 2013-го года. Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц. Москва. Эксмо. Перевод Норы Галь. Книгу Мишеля Уэльбека и, тем более, книгу Антуана де Сент-Экзюпери не числю среди новых своих книг, поскольку одну я только что прочитал, а вторую, хотя только что купил, но не только прочитал, но уже подарил начинающему – точнее, продолжающему, — читателю пяти с половиной лет: есть хорошая русская традиция проводить жизнь за чтением французских сказок. Правда, — возвращаемся к растениям, — Джед Мартен, когда начал видеть, видеть как художник, он увидел и картины гибели самих растений, во всяком случае, цветов, которые вызвали в нём отвращение: «Джед заметил гниение цветов в пятилетнем возрасте, если не раньше». Страница 36-я. Или это была радость? Вообще, все персонажи романа Мишеля Уэльбека, склонны более ожидать приход осени, чем весны. Даже персонажи русские, которые повторяют за Джо Дассеном: «Люксембургский сад постарел». Страница 127-я. О схожем комплексе представлений говорится в книге Антуана де Сент-Экзюпери, как ясно из диалога Маленького принца и Географа, который отсылает читателя и к пустоте, и к утверждению Джеда Мартена «карта интереснее территории»: «- Потом у меня есть цветок. – Цветы мы не отмечаем, — сказал географ. – Почему?! Это ведь самое красивое! – Потому что цветы эфемерны. …- Книги по географии – самые драгоценные книги на свете, …Они никогда не устаревают. …- А что такое «эфемерный»? – спросил Маленький принц… — Это значит: тот, кто должен исчезнуть». Страница 61-я и 62-я. В системе метафор Мишеля Уэльбека цветы тоже эфемерны, но растения напротив – уйдут из Франции последними. После промышленности, после сельского хозяйства и после интеллектуалов. Надежда, если вспомнить ещё одну лесную французскую сказку, есть – на дровосеков, — но противоречит известному: надежда есть на то, чего уже нет.

Символ за символ

Понедельник, Апрель 8th, 2013

Традиций не существует вообще, несмотря на то, что персонажи романа Мишеля Уэльбека «Карта и территория» и сам автор повторяют слово «традиция» как молитву, и не существует французских традиций в частности. Существуют французские особенности, нововведения и ностальгия Mishel Uelbek. Karta i territoriaо моде позапрошлого сезона – это да, традиций не существует. Например, французская традиционная деревня, о которой говорят персонажи, существовала не более трёх-четырёх десятилетий, иначе мы должны положить такие феномены как механизация, электрофикация, химизация, телефонизация и тому подобные вглубь веков. И перед тем деревня с её паровыми молотилками и ворошилками на конской тяге тоже просуществовала в течение одного человеческого поколения, и перед тем, и перед тем. И дело не только в новизне техники, но в форме собственности, в организации производства, в типе государства, в том, наконец, действительно ли французские крестьяне в середине, например, позапрошлого века, говорили на французском языке, а не на провансальском, арагонском, бургундском, нормандском, а также в том, отсутствовали или наличествовали туристы, потребляющие традиционные французские сельские ценности. Все эти соображения прилагаются и к традиционному индустриальному рабочему классу, и к такой же индустрии, и к традиционной церкви, традиционными приверженцами которой выказывают себя французы, и самое главное – и страшное – к французскому традиционному пейзажу. Последний отсылает к самой сердцевине романа Мишеля Уэльбека: нет ничего, за что человек мог бы зацепиться в этом мире, даже территории. Карта поэтому интереснее территории – она создаёт иллюзию постоянства, прикреплённости к земле через топонимы, через национальное право собственности, а территория постоянно меняется. Один из персонажей романа отправляется в традиционный промышленный район, чтобы обрести там душевный покой, но обнаруживает разрушенные предприятия, которые зарастают лесом. Кто-то там ещё пытается спасти их за счёт туристов, но тщетно. Не думаю, что промышленность исчезла, — обычай сокрытия труда относится ко всему народу, — но пейзаж точно переменился. Мишель Уэльбек называет автостраду а20 «одной из лучших в стране», «потому что с неё открываются самые красивые сельские виды». Страница 54-я. В московском издании романа «Карта и территория» 2011-го года. Астрель. Corpus. Перевод Марии Заниной. Нет причин не верить писателю. Но эти красоты не могут считаться традиционными, поскольку возникли только что в связи со строительством автострады, не могут считаться вполне сельскими, поскольку включают в себя такие объекты как автострада и автомобили, и не могут быть видами как таковыми, поскольку стремительно меняются из-за изменения позиции наблюдателя – водителя или пассажира автомобиля. Автомобилист видит нечто, но не традиционное, не сельское и не пейзаж. Традиция – это феномен, используемый для того, чтобы придавать благородную патину символам, предназначенным для продажи. Вообще-то обмен такого рода феноменов на деньги влечёт за собой уголовное наказание, но касается это только частных лиц. Если же за дело берутся народы и государства, то да, они приобретают существенность, за которую и умереть не жалко: увидеть и умереть. Спустить всё до копейки, но увидеть. Хотя некоторые отделывались мессой.

Растения идут

Воскресенье, Апрель 7th, 2013

Джед Мартен, художник и персонаж романа Мишеля Уэльбека «Карта и территория», получил в наследство дом бабушки, прикупил к нему семьсот гектаров пустошей, и заперся в образовавшемся поместье. Рядом деревня, населённая «негостеприимными, агрессивными и глупыми» Mishel Uelbek. Karta i territoriaжителями. Страница 450-я. Мишель Уэльбек. Карта и территория. Москва. Астрель. Corpus. 2011-й год. Перевод Марии Зониной. «Подспудная враждебность к случайным приезжим превращалась в откровенную ненависть, когда кто-то из них приобретал тут дом. На вопрос, когда чужака наконец примут за своего в сельской Франции, ответ был очевиден: никогда. В этом, впрочем, не было ни расизма, ни ксенофобии. Для них парижанин был иностранцем, приблизительно таким же, как немец с севера Германии или сенегалец, а иностранцев они решительно не любили». Страница 451-я. Но нелюбовь не возникает на пустом месте и случай Джеда Мартена лишь подтверждает это. Земли поместья были выведены из хозяйственного оборота ещё до него, но он вывел их даже из оборота охотничье-прогулочного – имел право – огородил поместье металлическим забором и пустил ток. «Мэр, …почтивший его визитом, предупредил, что, лишая права прохода охотников, которые из поколения в поколение гонялись по этим лесам за оленями и кабанами, он вызовет сильнейшую враждебность местного населения». Страницы 452-я и 453-я. Джед соглашался, что «в каком-то смысле такое решение, конечно, достойно сожаления, но повторил, что действует в рамках закона». Страница 453-я. И в рамках более широких обычаев – поместье помогало ему скрывать в течение десятилетия труд, посвящённый созданию художественных образов разъедания и поглощения, если не сказать уничтожения и истребления. Когда же, через десять лет, а для нас это уже будущее – двадцатые годы двадцать первого века — он отважился выйти в деревню, то не нашёл её прежних жителей. «Традиционное население сельской местности исчезло. На его место прибыли городские, обуреваемые жаждой предпринимательства и, порой, экологическими помыслами, вполне умеренными, правда, и годными на продажу». Страница 459-я. Промышленность исчезла, а вместе с ней индустриальный рабочий класс. Сельское хозяйство исчезло, а вместе с ним традиционное население деревни и не только крестьяне. Не зря персонажей романа преследуют видения пустоты и — одно с другим связано — видения насекомых. Что теперь производит деревня и страна в целом? Символы, например, искусство жить, — если нужен пример массового продукта, — но и более частные, локализованные в пространстве, – например, парижанок. Лучшие потребители – китайцы и русские. Китайцы — из-за скромности – с удовольствием потребляют, а своего не навязывают, в отличие от англичан, а русские из-за нескромности – из-за типа экономики патлача – одаривания, — которую исповедуют. Джед Мартен, кажется, должен был радоваться и как участник экономики образов, и как человек, приложивший руку к уничтожению традиционной деревни, но он грустит, а его произведения вызывают в зрителях «страх и дурноту». Страница 465-я. Наступает, по-видимому, очередь интеллектуалов: «полное и окончательное торжество растительного царства не за горами». Страница 474-я. Полное и окончательное – это от чтения, растительное – от нелюбви, а вся фраза целиком — от страха. Интеллектуалы, не надо бояться.