Archive for Апрель, 2013

Диогену

Вторник, Апрель 30th, 2013

Несколько дней назад на выставке картин Германа Метелёва мне довелось любоваться полотном «Диоген». Дата его написания не указана, но, наверное, это восьмидесятые годы. Глядя на полотно, а точнее, на двух чудесных людей, расположившихся за спиной философа и акциониста, я вдруг понял, что проблему «Ищу человека», Диоген Синопский не только выявил, но именно он её и создал. Народу много, а людей не видел – это не только его афоризм, хотя, понятно, что желающих его присвоить более чем достаточно, но это его ситуация. Выходками, издёвками и неописуемыми перформансами он отбил желание у кого бы то ни было из сограждан говорить с собой серьёзно. По душам. И сам тоже говорить не хотел. Да и что бы из сокровенного он мог услышать от людей? Неурожай оливок? У козы мастит? Общество поступает с говорящим так же, как моллюск поступает с песчинкой, попавшей в его тело, — обволакивает его слоями перламутра. Получается жемчужина, да, красивый камешек, но он не говорит и не слышит. Тот, кто ищет человека, фонарём не размахивает, перформансы не устраивает, а записные книжки хранит в секрете. Тот, кто ищет человека, делается как все и уезжает туда, где его никто не знает. Возможно ли это было сделать в Греции, находящейся под общим македонским контролем? Не знаю. Тогда беги к скифам, что ли… На этом оставляю блог на неделю, чтобы окольными путями добраться до города Семёнова Нижегородской области и найти там матрёшек хохломской росписи. Музей изобразительных искусств. Екатеринбург. Планета Земля.

Список утрат, скорее всего, вымышленных

Понедельник, Апрель 29th, 2013

Турецкие султаны, если следовать за размышлениями Орхана Памука, которым он предаётся в книге «Стамбул: город воспоминаний», считали, по-видимому, литературу вредными производством: они запрещали подданным заниматься этим ремеслом свободно, предпочитая ввозить готовый продукт из-за рубежа. Турецкие смыслы в основном делались французскими литераторами, которые создали не только Восток и Стамбул как литературные феномены, но даже историю Турции, и не в значении восьмитомной «Истории Турции», написанной Ламартином, а в значении истории как таковой. То есть они вызывали события, как маги вызывают дождь, они формировали настоящее и катализировали Orhan Pamuk. Stambulбудущее. Откуда такое доверие к импортным товарам – непонятно. Русские литераторы позапрошлого и начала прошлого веков, как известно, тоже потрудились над турецким будущим, но всё-таки случай взаимодействия французских писателей и турецких султанов особый. Литературно-публицистические радиостанции прошлого века, сыгравшие схожую – о ней ниже — роль в истории России, всё-таки в первую очередь поставляли к русскому уху изделия русских литераторов. А здесь почти исключительно французы. Султаны были самыми внимательными и пристрастными читателями французских гениев, которым, к тому же, они могли следовать не в воображении, а прямо перенося их требования в жизнь. Орхан Памук пишет: «…немало особенностей стамбульской жизни, подмеченных и с известными преувеличениями описанных западными путешественниками, многие из которых были блестяще одарёнными писателями, исчезли вскоре после того, как были подмечены и описаны. Ведь западные писатели любили писать об «экзотическом», обо всём том, что делало Стамбул непохожим на европейский город; наши же европеизаторы, стремящиеся переделать город в соответствии со своими идеями, рассматривали эти особенности, традиции, институты как препятствие и стремились как можно скорее их уничтожить». Стамбул: город воспоминаний. Амфора. Санкт-Петербург. 2012-й год. Перевод Т.Меликли и М.Шарова. Страница 319-я. Орхан Памук приводит список утраченного, который не весь лежит на совести султанов, но почти целиком — на совести французских писателей: янычары, невольничий рынок, дервиши, османские костюмы, гарем, носильщики. Самой тяжёлой утратой стала, мне кажется, замена арабского алфавита на латинский, которая воздвигла между османами и современными турками пусть преодолимую, но стену. «…если я хочу иметь представление о жизни тех далёких времён, ответы на свои вопросы (если, конечно, я не готов провести многие годы в лабиринтах османских архивов) я могу найти только у западных писателей. Они же в большинстве своём интересовались лишь экзотическим и живописным». Страница 316-я. То есть французские литераторы сделали своё дело: если обратишься к ним – найдёшь Восток; обратишься к архивам – найдёшь арабскую грамоту, а это ещё пуще Восток; обратишься к действительности – найдёшь Восток европеизированный. Орхан Памук чувствует, что что-то здесь не так. Даже видит – доказательств нет у него. Утраты? Так они, наверное, тоже были воображены. Не прорваться ему через французские фантазии.

Своеволие против заказа

Воскресенье, Апрель 28th, 2013

Французские писатели любят и ненавидят Стамбул как на заказ. Для русского читателя такая последовательность вряд ли будет откровением, но турки ей до сих пор удивляются. В годы, предшествовавшие Крымской войне, когда складывался союз французов, англичан и турок-османов против России, французские литераторы воспевали Стамбул, несмотря ни на что. Воспевали даже то, что, кажется, воспеть невозможно. Но искусство их было так высоко, что преодолевало препоны, расставленные здравым смыслом, хорошим вкусом и нравственностью. «Мастерство, с которым Готье умел облекать зрительные образы и чувства в слова, позволило ему с замечательной убедительностью выразить свои впечатления Orhan Pamuk. Stambulот прогулок по задворкам и узким улочкам «бедных окраин Стамбула». …[он] усвоил мнение своих друзей, побывавших в Стамбуле прежде него: восхитительные виды города подобны театральным декорациям, лучше всего наблюдать их при ярком свете и в определённом ракурсе, при ближайшем же рассмотрении они могут потерять свою притягательность. То, что издалека представляется прекрасным городом, на самом деле – лабиринт узких, крутых, грязных и безликих улиц, беспорядочное нагромождение домов и деревьев, «расцвеченное палитрой солнца». Но Готье могу увидеть печальную красоту даже в грязи и беспорядке». Страницы 299-я и 300-я. Орхан Памук. Стамбул: город воспоминаний. Амфора. Санкт-Петербург. 2012-й год. Перевод Т.Мелекли и М.Шарова. А уж когда Теофиль Готье, «знавший, как истый француз, только свой родной язык», обнаружил, что многие жители Стамбула «свободно говорят на нескольких языках», то и вовсе «почувствовал себя пристыженным». Страница 314-я. Молодец Теофиль Готье, раз уж сто пятьдесят лет спустя его текст поражает турецкого писателя. Сила его слова, правда, усиливается ещё и тем, что «на протяжении нескольких столетий литературные произведения о Стамбуле выходили лишь из-под пера иностранцев». Страница 315-я. Турки молчали. Вот французы и вообразили для них Стамбул, который, правда, всех в той или другой степени устраивал, — «вреда от этого не было никакого», — пока не наступил 1914-й год. Османы выбрали не тот военный союз и получили нагоняй от самого Андре Жида: «…турки ему не нравятся, причём, говоря, о турках, он использует не слово «народ», а потихоньку входившее в то время в моду слово «раса». Их одежда ужасна, пишет он, но другой эта раса не заслуживает. Говорит он и о том, что путешествие по Турции напомнило ему о превосходстве западной цивилизации вообще и французской культуры в частности». Страницы 310-я и 311-я. Удар был настолько жестоким, что несколько лет спустя турки отменили свою национальную одежду, а вместе с ней алфавит, гаремы и множество других прекрасных вещей, которые они, кажется, и держали только для того, чтобы угодить французским литераторам. Европеизировались настолько, что совсем перестали их интересовать. Последовательность французских писателей Орхан Памук подчёркивает упоминанием об опусе Иосифа Бродского 1985-го года «Возвращение в Византию». Ни войны, ни мира и вдруг эссе! С чего бы вдруг? Если бы стамбульские писатели – Виктор Гюго, Жерар де Нерваль, Теофиль Готье и Андре Жид – могли бы знать о нём, они, наверное, подумали, что упустили какую-то очень выгодную работу. Не знакомо им русско-американское своеволие — взял билет на самолёт, погулял несколько дней по Стамбулу, да написал.

Стамбул — город нашенский

Пятница, Апрель 26th, 2013

Почему нашенский? Потому что он стоит на двух берегах Босфора, как какой-нибудь русский, например, волжский город, через который Волга и течёт словно Босфор: полный течений, он именно течёт, а не стоит на месте. Стамбул – город речной. В свою очередь, Волга – это русский Босфор, поскольку нынче служит проливом между северными и южными русскими морями. Плывут по Босфору русские корабли. Для Орхана Памука, автора книги «Стамбул: город воспоминаний», корабли, конечно, советские, но не суть важно. В детстве он заболел одной распространённой стамбульской болезнью, а именно подсчётом судов, идущих по проливу. Начало болезни положил советский крейсер, который Orhan Pamuk. Stambulпроходил мимо дома третьеклассника Орхана Памука как раз той ночью, когда мальчик не мог уснуть из-за невыученного урока: «…советский военный корабль! Огромная плавучая крепость, вырастающая, будто в сказке, из ночного тумана! Моторы корабля были приглушены, и он плыл беззвучно, но столько в нём было мощи, что дрожали оконные рамы и деревянный пол, в темноте на кухне позвякивали небрежно повешенные печные щипцы, кастрюли и кофейники, а в отапливаемых комнатах, где спали родители и брат, дребезжали стёкла. Лёгонько сотрясалась брусчатка переулка, ведущего к морю, и стоящие у дверей мусорные вёдра тоже дребезжали, словно в нашем мирно спящем квартале случилось небольшое землетрясение». Страница 270-я. Орхан Памук. Стамбул: город воспоминаний. Амфора. Перевод Т.Меликли и М.Шарова. 2012-й год. Кто бы не заболел? Крейсер был выражением опасности, грозившей Стамбулу, и Орхан Памук посчитал его, поскольку ему было хорошо известно, как существу европеизированному, что «к несчастьям и бедствиям может привести только неучтённое, незамеченное и неописанное». Страница 271-я. И, судя по дальнейшей турецкой истории, подсчёт помог. Считал корабли, конечно, не только Орхан Памук: некоторые даже вели записи, некоторые фотографировали. Американцы снимали на одном их холмов домик, из всех окон которого торчали фотообъективы. Стамбульцы, истинные стамбульцы, к которым принадлежала семья мальчика, испытывали страх не только перед «низшими классами» и государством, но и перед «всеми нациями планеты», включая сюда, прежде всего, русских, которые стремились овладеть «нашим прекрасным Босфором», который есть «ключ к господству над миром, важнейший геополитический пункт». Страницы 271-я и 272-я. То есть, этот страх, пусть в своей части, имел русские корни, а значит, добавлял городу русских красок. Самое же замечательное заключается в том, что мысль Орхана Памука движется от Босфора к кораблям (русским), от них — к морским катастрофам (с участием именно русских кораблей), от них – к опасности, которую представляли столкновения судов в проливе для прибрежных зданий, а от них, наконец, к пожарам, которые были в Стамбуле явлением частым, поскольку османский город был деревянным, хотя ко времени детства автора книги он уже догорал, — погибали последние шедевры османского деревянного зодчества, — то есть, его мысль, включая образ деревянного города, движется в одном и том же понятном и даже приятном читателю круге. Нашенский город, не нашенский. Город русских ассоциаций.

Нет конца

Четверг, Апрель 25th, 2013

Роман о Стамбуле – повесть о европеизации: так пока получается. Орхан Памук в книге «Стамбул: город воспоминаний» берётся за европеизированных стамбульских богачей, о которых знает не понаслышке: его семья принадлежала к этому кругу турецкой буржуазии, а он сам пожимал руку самым выдающимся предпринимателям и нуворишам, жизнь которых, однако, была тяжела и неказиста. С одной стороны они испытывали страх перед «низшими» слабо европеизированными классами населения, перед народом — в русской терминологии, — а с другой – перед европеизированным государством, которому должны были свою европеизированность показывать. Более того, они должны были Orhan Pamuk. Stambul«выставить себя людьми куда более европеизированными, чем на самом деле». Орхан Памук. Стамбул: город воспоминаний. Санкт-Петербург. 2012-й год. Амфора. Перевод Т.Меликли и М.Шарова. Страница 254-я. «…они не жалели денег на произведённые в Европе костюмы, предметы домашнего обихода и всевозможные технические новинки, от соковыжималок до электробритв. Продемонстрировав друг другу эти приобретения, они чувствовали себя счастливыми». Страница 254-я. Старший брат одобрительной посматривал на них. Но это первый уровень приобретательства, вызывающий у Орхана Памука насмешку. Второй, собирание произведений искусства, критический пыл будущего писателя значительно охлаждает – о коллекционерах европейского искусства он говорит с большим уважением. Кажется, вот-вот речь должна пойти о людях, перешагнувших степени европеизированности, и приобретших навыки подлинных европейцев, но среди стамбульских богачей пятидесятых — начала шестидесятых годов прошлого века автор таких не помнит. А вот и высший тип: «…в одночасье распродать все свои компании, дома и имущество и переселиться в какой-нибудь ничем не примечательный район Лондона, чтобы до конца жизни глядеть на стену соседнего здания или смотреть английские телепрограммы, не очень понимая, о чём в них говорится, но пребывая тем не менее в уверенности, что это лучше, чем жить в Стамбуле в доме с видом на Босфор». Страница 254-я. Не удивительно: если показная европейскость есть форма лояльности европеизированному турецкому государству, то логично предположить, что лоялист должен стремиться к тому, чтобы перешагнуть местных представителей – посредников – европеизации и обосноваться в самом её центре. Орхан Памук говорит, но не очень убедительно, что европеизированность стамбульских богачей стала эрзацем наследственной аристократии, которой в империи османов не было, а в республике нужда в ней выяснилась. Но зато убедительно — о том, что она стала следствием принуждения, репрессии: «…для того чтобы понять, что богатый человек, проявляющий интерес к следам материальной культуры империи, — не обязательно враг европеизации, потребовалось не одно десятилетие, и только в восьмидесятые годы богачи начали собирать антикварные вещи османской эпохи – увы, к тому времени эти раритеты успели по большей части кануть в небытие». Страница 255-я. Как и те люди, впрочем, которые знали империю. Что ж, империя была побеждена. Чья теперь очередь? Процесс-то европеизации бесконечный.

Страх турецкий

Среда, Апрель 24th, 2013

Орхан Памул принадлежал к богатой европеизированной семье стамбульских горожан, что означало, кроме прочего, что семья не была религиозной. В возрасте одиннадцати лет он под воздействием риторики одной из своих школьных учительниц в духе «пост – диета, а намаз – гимнастика», постился один день, но с тех пор и до дня, когда он об этом пишет, больше к религии не обращался. Однажды он посетил мечеть и нашёл там клуб добрых людей, объединённых соседством. Бог представлялся ему женщиной, закутанной в белые одежды, видение которой посетило его в раннем детстве. Он называет Его Она, в соответствии, впрочем, с представлениями древних кочевников. Остальные члены семьи Orhan Pamuk. Stambulвряд ли превосходили его в мистицизме. Ни в семье, ни в круге, к которому она принадлежала, о религии никогда не говорили и никаких обрядов не исполняли. Религия была уделом слуг. Но и слуги исполняли обряды по мере возможностей, часто под насмешками своих хозяев, и, в общем, как казалось юному Орхану Памуку, пребывали в области мелких предрассудков. Впоследствии Орхан Памук открывает для себя красоту религиозной литературы, и то обстоятельство, например, что люди религиозные могут быть и людьми богатыми, но его жизни это не изменило. Хозяева промаркированы светскостью, слуги – религиозностью. Ситуация не уникальная, но красок ей добавляет тот страх, который хозяева испытывали перед религиозностью низших классов. «…мысль о том, что они надеются на кого-то другого, а не на нас, что кто-то другой должен помочь им «тащить их тяжкую ношу», приносила нам облегчение, однако порой нас начинало беспокоить подозрение, что однажды может прийти день, когда эти непохожие на нас люди смогут использовать Её [Его] силу против нас». Страница 235-я. Орхан Памук. Стамбул: город воспоминаний. Санкт-Петербург. Амфора. 2012-й год. Перевод Т.Меликли и М.Шарова. Хотя, возможно, Она не так уж им и помогает – «возможно, эти люди бедны как раз потому, что верят в Неё». Страница 237-я. Или, другими словами, если вспомнить точку зрения бабушки Орхана Памука, «эти нелепые традиции и обычаи, не дающие нашей стране идти вперёд». Страница 241-я. Орхан Памук высказывается от имени класса: «…подобно любому представителю секуляризованной турецкой буржуазии, я боялся не Её, а гнева тех, кто слишком сильно в Неё верит». Страница 235-я. А также говорит о страхе перед народной религиозностью, как стержне турецкой внутренней политики: «…европеизированные стамбульские буржуа все последние сорок лет поддерживали военные перевороты и вмешательство армии в политику не потому, что боялись левых радикалов… а именно из-за страха перед тем, что однажды низшие классы могут объединиться с богачами из провинции и под знаменем религии выступить против их образа жизни». Страница 242-я. Против «нашего» образа жизни – он хотел сказать? Благо народа – это важно, конечно. Но страх… А что если народная религиозность как раз и существует для того, чтобы держать в страхе хозяев? Впрочем, не это здесь важно: страх – двигатель европеизации.

Новая хронология

Вторник, Апрель 23rd, 2013

Константинополь — сущность азиатская, Стамбул — сущность европейская. Противопоставление на первый взгляд парадоксальное, но закономерно возникающее из системы символов, которые использует Орхан Памук в книге «Стамбул: город воспоминаний». В течение полутора столетий турки-османы, а потом просто турки, европеизировались, то есть перенимали – на самом деле приобретали – европейские достижения из всех сфер жизни, начиная от простых бытовых изделий и кончая самыми сложными ментальными системами: первые газеты, университеты, оппозиционное движение, «преклонение перед западной литературой, первые турецкие романы, волны переселенцев». Страница 217-я. Orhan Pamuk. StambulУказанное сочинение. Санкт-Петербург. 2012-й год. Перевод Т.Меликли и М.Шарова. К этому потоку событий Орхан Памук относит и «политические репрессии» и «пожары», которые, кажется, феномены всемирные и всеобщие, но тот, кто жил или даже живёт в эпоху европеизации, наверное, знает, о чём говорит. Более высокая волна заимствований привела к смене государственного устройства, распаду единой территории и драматичному изменению состава населения – к событиям, которые, взятые сами по себе, кажутся несчастьями, если бы на их место не приходили лучшие достижения европейского ума – республика, политические партии, светское образование и так далее. Детство писателя пришлось на время, когда европеизация потребовала моноэтнического Стамбула, внутри которого гнездился ещё многоязыкий – греческий, армянский и еврейский – древний Константинополь, занимавший важное место в городской торговле и культуре, и настолько серьёзное, что туркам-покупателям приходилось всё время напоминать греческим лавочникам, чтобы они говорили по-турецки. Говорите по-гречески, раз вы покупаете в Константинополе! Моноэтничность — необходимая часть европеизации, но при этом её нельзя ввести по собственному усмотрению, по той причине, хотя бы, что центры производства европеизации находятся далеко за пределами города и страны. Её необходимо приобрести, и только легально – пиратские копии никогда не будут признаны, не получат сервисной поддержки, их не удастся перепродать. Турки выменяли её на участие в европейском военном союзе, а в качестве информационного сопровождения использовали кризис на Кипре 1955-го года. Картины инсталляции моноэтничности в Стамбул поражают воображение, но не отходят от европейского канона. Происходят события, в результате которых «за последние [вторая половина двадцатого века] пятьдесят лет Стамбул покинуло больше греков, чем за пятьсот лет, прошедших после 1453-го года». Страница 230-я. Ради вящей объективности автору надо бы использовать указание на долю уехавших по отношению к населению города, ведь число жителей за это время сильно изменилось, но, в общем, Константинополя не стало. Восток проиграл. Европа восторжествовала. Пора внести изменения в учебники: взятие Константинополя (освобождение Стамбула) произошло не в 1453-м, а в 1955-м году.

Освобождение Стамбула от Константинополя

Понедельник, Апрель 22nd, 2013

Республика — дистрибьютор и одновременно товар, то есть она продаёт самоё себя в рамках более широкой кампании европеизации – это понятно, но не лишним будет об этом напомнить. А империя, в нашем случае – в случае книги Орхана Памука «Стамбул: город воспоминаний» — это империя османов, Восток, то есть, то, что подлежит европеизации, замещению Западом. Речь, конечно, идёт о наследии османов, поскольку живая империя своё существование прекратила. Наследие османов необходимо опорочить, а ценности, которые опорочить не удаётся, надо скрыть или внимание от них отвлечь. По этой причине республиканская школьная история сосредоточена, по воспоминаниям Орхана Памука, Orhan Pamuk. Stambulперсонажа книги, на беспрерывной череде военных поражений, а также на пытках и казнях, которые, по-видимому, составляли основу повседневной жизни населения при османах. Внеурочное, а точнее, послешкольное, чтение, правда, сильно меняет картину империи, созданную как раз школой. Да, «после установления республики мы убедили себя в том [вас убедили], что стали частью другой, более «разумной» и «научной» цивилизации, и с лёгким сердцем отказались от наследия Османской империи; тем интереснее нам издалека, из своего современного окна смотреть на её странную, чуждую нам жизнь и неожиданно для себя открывать в ней нечто близкое, человеческое». Страница 198-я. Указанное сочинение. Санкт-Петербург. 2012-я год. Перевод Т.Меликли и М.Шарова. И примеров «человеческого» находится так много, что они позволяют говорить о том, что «модернизирующееся и европеизирующееся [дистрибьюторам надо бы приискать синонимы для этих терминов – неуклюжие очень] государство стало насаждать централизацию, единообразие, дисциплину и всеобщий контроль, стамбульские писатели потеряли возможность открыто выражать свои странные вкусы, навязчивые идеи и «сексуальные пристрастия, несовместимые с семейной моралью среднего класса». Страница 219-я. Да, что там «сексуальные»… И если бы только писатели. Империя явно оказывается свободнее и разнообразнее республики. Турецкие писатели, о которых говорит Орхан Памук, заметили это довольно скоро, но поплатились за своё знание университетскими кафедрами и тиражами книг. Ничего страшного. Зато их нельзя обвинять в том, что они сами на свою шею вырастили себе тот же средний класс, — а точнее, приобрели его в комплекте с республикой, — хотя как знать. О персональной ответственности писателей за европеизацию Орхан Памук ничего не говорит. Видно, за неё отвечают другие, более отсталые слои населения, — мигранты из глубинных районов Малой Азии, заполонившие Стамбул, — которые сделались потребителями ещё одного европейского продукта – моноэтнического государства. Настоящими его фанатами. Они-то, а не Мехмет Великий, и покончили с Константинополем, который, оказывается, продолжал существовать в течение полутысячи лет со дня своего падения в теле империи и даже в теле республики. Турецкие писатели грустят теперь о своём азиатском старье.

Беги

Воскресенье, Апрель 21st, 2013

Сначала Восток создаём, потом его европеизируем. Из примеров европеизации, которые Орхан Памук приводит в книге «Стамбул: город воспоминаний», а также из примеров того, что ей противоположно, становится ясно, что европеизация это приём торговли, пусть и сравнительно сложный, который включает в себя такие показатели, как обеспеченность европейскими товарами, склонность к их приобретению, степень лояльности к европейским брендам и так далее. Орхан Памук приводит отрывок из одного газетного фельетона, который как нельзя лучше указывает на сущность европеизации, которую турецкий народ переживал в течение половины девятнадцатого и всего двадцатого веков: «Наши Orhan Pamuk. Stambulконные долмуши были созданы в подражание французским омнибусам, да только дороги у нас такие скверные, что от Бейазыта до Эдирнекапы они прыгают, словно куропатки, с камня на камень». Ситуация 1894-го года. Страница 183-я. Орхан Памук. Стамбул: город воспоминаний. Санкт-Петербург. Амфора. 2012-й год. Перевод Т.Меликли и М.Шарова. Разумеется, если считать, что ситуация возникает из свойств империи османов, то империя эта предстаёт перед нами в неприглядном свете – омнибусы позаимствовала, а дороги — нет. Анекдот. Однако объяснение этому анекдоту есть простое: омнибусы османам были по карману, а хорошая дорога – нет. Орхан Памук приводит пример дорожной ситуации, которая на пятьдесят лет моложе описанной выше: «С хаосом на дорогах мы можем покончить, только если перестанем вести себя на улицах и площадях как нам вздумается и будем следовать правилам дорожного движения, как это делается на Западе. Другой вопрос, сколько найдётся во всём Стамбуле человек, имеющих представление о том, что такое правила дорожного движения». Ситуация 1949-го года. Страница 188-я. Из отрывка вытекает неумолимое требование обратиться к Западу за технологиями организации дорожного движения, поскольку в Стамбуле нет людей, «имеющих представление» о них. Антонимы европеизации носят исключительно негативный характер, например: «…правление Абдул-Хамида, ознаменованное усиленной европеизацией и политическими репрессиями». Страница 217-я. Хотя ускоренная, читай, насильственная европеизация, не может не сопровождаться репрессиями, но Орхан Памук их разводит — только силы зря тратит, поскольку продавцы европеизации никогда не бывают довольны уровнем её потребления. Пусть потребителям уже плохо от неё: «…безвкусные здания в так называемом «западном» стиле, от которого на Западе тошнит всех обладающих вкусом и сердцем людей, всё сильнее и сильнее вгрызаются в плоть Стамбула… И причину этого следует искать не столько в пожарах и в нашей теперешней бедности и бессилии, сколько в нашей тяге ко всему новому». Ситуация 1922-го года. Страница 190-я. Именно в бедности. Именно в бессилии. Тавтологичные метания турецкого писателя, от которого требуют «быть европейцем, когда тебе хочется оставаться человеком Востока, и вести себя как человек Востока, когда от тебя требуют быть европейцем», — страница 151-я – не оставляют турецкому писателю ни одного шанса на то, чтобы «достичь спасительного одиночества», в котором не будет ни навязчивого Запада, ни утомительного Востока. Беги из вымышленных противопоставлений.

Противохюзюн

Суббота, Апрель 20th, 2013

У нас есть хюзюн – печаль, одолевающая стамбульцев, о которой говорит Орхан Памук в книге «Стамбул: город воспоминаний». Хюзюн растёт на руинах империи османов, но затем, пойдя в рост, может питаться какими угодно явлениями природы и общества, которые в другое время и в других местах не только не вызовут печали, но, может быть, радость. Или встретят равнодушие. Например, «рано опускающиеся сумерки» источают печаль. Страница 124-я. Указанное сочинение. Санкт-Петербург. Амфора. 2012-й год. Перевод Т.Мелекли и М.Шарова. Хотя они же – сумерки — могут быть сигналом к окончанию работ и началу отдыха. А «продавцы бубликов, в ожидании покупателей разгуливающие по Orhan Pamuk. Stambulнабережной, погрузившиеся в созерцание окрестностей» и вовсе могут вызвать умиление. Страница 127-я. А то и недовольство – шли бы на завод работать. Почему печаль вызывают «выступающие по дешёвым ночным клубам второсортные певцы», да и «первоклассные певцы тоже» — это загадка. Как и то, почему хюзюн провоцируют «бесконечные уроки английского языка, на которых школьники за шесть лет заучивают только «yes» и «no». Страница 127-я. Как же «бесконечные», если «шесть лет»? Но, в общем, как становится ясно из других примеров явлений, его вызывающих, хюзюн — следствие экономических, политических, управленческих и культурных неурядиц, поразивших Стамбул в пятидесятые и шестидесятые годы прошлого века, когда прошло детство автора. Всеобщий хюзюн вызван всеобщим кризисом. Однако Орхан Памук, как честный писатель, приводит примеры, которые противоречат, но не столько печали, сколько кризису. В двадцатые годы прошлого века, когда появились первые признаки хюзюн, население Стамбула составляло пятьсот тысяч человек. В годы детства писателя – один миллион, а в начале этого столетия достигло десяти миллионов, не считая, правда, ближайших окрестностей. «…получается, что население Стамбула по сравнению с временем печальных писателей [сотворивших как раз в пятидесятые стамбульскую печаль] выросло в десять раз». Страница 149-я. И эти девять миллионов прибывших стамбульцев мы должны записать в поражённых хюзюн! Что-то, а именно строительство многоэтажных окраин, — ведь город был полон незаселённых руин, а людям надо было где-то жить — подсказывает читателю, что новым стамбульцам было не до меланхолии. Во всяком случае, они не собирались заселять развалюхи бывших османских чиновников. И Орхан Памук начинает сокращать число настоящих стамбульцев, исключая из них в первую очередь жителей окраин. «Жители отдалённых районов, где, как известно бесстрастной статистике, есть дети, которые, дожив до десяти лет, ещё ни разу не видели Босфора, согласно данным опросов, не чувствуют себя стамбульцами». Страница 149-я. А значит, хюзюн им неведом. Далее становится ясно, что автору известны только четыре человека, которые «разделяли чувство общности, свойственное Стамбулу, потому что глубоко чувствовали его печаль». Страница 151-я. Это как раз четыре турецких писателя, которые описали или вообразили хюзюн. Хотя им тоже нельзя доверять — они смотрели на город «глазами европейцев». Остаётся один человек, на которого вполне может положиться читатель в деле стамбульской печали. И кажется, что этот человек Орхан Памук.