Archive for Март, 2013

«Стоячая социологическая лужа»

Воскресенье, Март 31st, 2013

«Карта потрясла его», — пишет о герое романа «Карта и территория» Мишель Уэльбек. Страница 55-я. Издательство Астрель и Corpus, Москва, 2011-й год. Перевод Марии Зониной. Пишет прямо из ада конца нулевых годов, когда казалось, что до захвата Европы мусульманами остались Mishel Uelbek. Karta i territoriaсчитанные дни, а на улицах даже русских городов можно было видеть людей, тяжело раненых во французской пропагандистской кампании, и пишет так поспешно, словно готовится перейти к междометиям, к жестам. Направляясь в деревню на похороны бабушки, герой покупает карту: «Никогда ещё ему не приходилось видеть столь великолепный, волнующий и наполненный смыслом объект, как эта мишленовская карта «Крез, Верхняя Вьенна» масштаба 1:150000. Сама суть современности, научного и технического восприятия мира сочеталась тут с сущностью животной жизни. В красивом сложнейшем рисунке, отличавшемся восхитительной точностью, использовался минимальный набор цветов. Зато во всех посёлках и деревнях, обозначенных на карте в соответствии со своей величиной, угадывалось трепетание и ауканье десятков человеческих жизней, десятков и сотен душ, — одни были обречены на адские муки, другие – на бессмертие». Страница 55-я. Переживание карты современным французским художником, протагонистом романа, схоже с тем переживанием карты, которое испытывали русские уездные чертёжники и сибирские интеллектуалы, как утверждает Валери Кивельсон в книге «Картографии царства: Земля и её значение в России XVII века»: избы, юрты, церкви, и картограф знает имена тех, кто живёт в юртах, в избах, знает названия церквей и помнит, чем они украшены. Полнота переживаний русских уездных и сибирских картографов вызывает к жизни образ противоположный – пустоту. Найти её в семнадцатом веке Валери Кивельсон не удаётся, хотя, конечно, она должна быть, ведь, логически размышляя, полноте противостоит пустота, и тогда исследовательница обращается к «безграничным пространствам» Максима Горького, то есть к пустоте, к пространству, не имеющему структуры, и приписывает его, через ссылку на авторитет исследователей пространственности, всем русским векам в качестве сущностного свойства. Мишленовской карте, которая, судя по описанию Мишеля Уэльбека, не уступает точности, красоте и человечности сибирских карт Семёна Ульяновича Ремезова, так же сопутствует пустота, схожая с пустотой Максима Горького. Мишель Уэльбек говорит о протагонисте: «Отец отца Джеда был фотографом, а его корни, в свою очередь терялись в некой малопривлекательной стоячей социологической луже, с незапамятных времён наводнённой сельскохозяйственными рабочими и бедными крестьянами». Страница 38-я. Видение Мишеля Уэльбека сближает с представлениями Максима Горького то обстоятельство, что людей они как будто видят, но не видят пространства – один видит «безграничную плоскость», другой – «стоячую социологическую лужу». То есть их видение не самое радикальное из всех бывших. Противоречие между образами, которые вызывают карты, и образами, которые приходят в голову выдающимся мыслителя, заключается, по-видимому, в том, что мыслители смотрят в пространство, которое они любят, глазами, может быть, воображаемых, но враждебных сил. Русских крестьян не стало. Будем ждать подтверждения пророчеств Мишеля Уэльбека. Впрочем, сейчас, когда французский спецназ гоняет врагов романской топонимики по всей Африке, это ожидание не обещает быть лёгким.

Вертикаль и разнообразие

Суббота, Март 30th, 2013

Глава «Заключение» в книге Валери Кивельсон «Картографии царства: Земля и её значения в России XVII века» оказалась ближе, чем казалось. Из-за шестидесяти страниц библиографий и примечаний, которые за ней следуют. Вроде бы всегда надеешься, что книга будет длиннее, чем Valeri Kivelson. Kartografija zarstvaположено, но нет, всё равно, при виде «Заключения» испытываешь такое разочарование, как будто тебе и в самом деле обещали два тома вместо одного. А всё Сибирь… Окна моего жилища выходят на две стороны: одни прорублены в Европу, другие – в Сибирь. Сибирь и Европа понимаются здесь не метафорически, а буквально. Моя Европа короткая, потому что идёт в гору, горизонт ближе, и сейчас, кроме прочего, закрыт небоскрёбами – от девяти до тридцати этажей высотой. А Сибирь просторная, хотя и наполненная разного рода сооружениями, спускается в речную долину, поднимается из неё и на взлёте, на горизонте только, приобретая, кажется, черты бесконечности, встречается с трубами тепловых электростанций. Трубы — это способ господства над пространством, а значит, и способ его ограничения. Но пойди, доберись до них ещё. Валери Кивельсон говорит, что строительство вертикалей – для семнадцатого века церквей и колоколен – это русский подход к организации пространства. У вертикалей, что ж, помимо открытых функциональных значений, есть властный подтекст – что господствует над местностью, того и власть: колокольня, заводская труба, небоскрёб, а то и минарет. Отсюда конкуренция между трубами и колокольнями, сейчас, может быть, ушедшая на второй план, но продолжающаяся. При этом вертикаль не означала подавления горизонтальных плоскостей: «…пережив тяжёлые удары и глубокие изменения за четыре века русского и советского господства [четыре века колоколен и заводских труб], коренное население Сибири отчасти по-прежнему укладывается в те волнистые линии очертания, которые мы находим на этнографической карте Семёна Ремезова, составленной в 1690-е годы. По крайней мере номинально многие из тех народов по-прежнему живут в тех же регионах, и мало кто из них демонстрирует глубокие следы воинствующе ревностного православного христианства». Валери Кивельсон. Указанное сочинение. Страница 284-я. Москва. Новое литературное обозрение. 2012-й год. Перевод Натали Мишаковой. Кочевники лесов, гор и степей, значит, остались на своих местах. Оседлые русские распространились по всей Сибири. Но если бы на этом чудеса Сибири заканчивались. Валери Кивельсон рассказывает о них и сама же останавливает читателя или, по-видимому, слушателя, требующего Царя и Сибири, какой-нибудь охранительной формулой, вроде «демократических свобод в Сибири не было». Но так что же, что не было? Было разнообразие. Религиозное разнообразие вполне современное – христиане, мусульмане, язычники, ламаисты, русские раскольники, — и такое же почти разнообразие занятий, — крестьяне, кочевники, охотники, стрельцы, а то – и интеллектуалы, и писатели, и исследователи, и актуальные художники самого высшего разбора. И не только Аввакум, не только Ремезов. Сейчас выгляну в своё сибирское окно… Да, кажется, так оно и есть до сих пор.

Иван Васильевич и Пустота

Среда, Март 27th, 2013

Отличия колонизаций в Сибири и Новом Свете настолько велики, — на сибирской стороне «сохранение и прикрепление», на заморской стороне «ассимиляция и истребление», — что свести их к одному типу исторических процессов не представляется возможным. И термин колонизация к Valeri Kivelson. Kartografija zarstvaодному, по крайней мере, из этих двух процессов неприменим и, скорее всего, к сибирскому. Всё-таки колонизация – это дело народа, а в Сибири указанного времени русские представлены почти только служилым сословием. Русские и служилые здесь – это одно и то же. На одном из рисунков Семёна Ульяновича Ремезова, среди прочих сибирских народов, русский изображён в стрелецком кафтане. Военная униформа – русский национальный костюм. Отсюда происходят обыкновения, которые удивляют Валери Кивельсон, автора книги «Картографии Царства: Земля и её значения в России XVII века»: не всякому местному можно проходить в острог – извините, военный городок. Нельзя запросто стать русским – и сейчас нужна определённая процедура, чтобы стать служилым. Но если острогу не хватало русских, их можно было взять среди якутов и татар. Среди неслужилых русских тоже не всякий мог попасть в Сибирь: многих отправляли назад в Россию – не достоин. Царь держал русских в строгости – служилые, — такова их доля. Володьку Отласова – Владимира Атласова, открывателя Камчатки, — однажды «били кнутом на козле нещадно», за своеволие над якутами, а его подельника Мишку Гребенщикова били «батоги, потому что он иноземского языку не знает». Страница 272-я в указанном сочинении Валери Кивельсон. Москва. Новое литературное обозрение. 2012-й год. Перевод Наталии Мишаковой. Замечание о языке, конечно, часть вины с Атласова снимает – переводчик что-то не так перевёл и пошло-поехало. Конфликт вышел безобразный и бесчеловечный, но не этнический, тот, который дал бы повод говорить об империализме, и завершился справедливым судебным решением. Переводчик получил меньше Атласова – вот это несправедливо. К концу книги Валери Кивельсон упоминает и русское понятие пустоты, которое, однако, относится к начальному периоду продвижения русских за Урал. Иван IV Грозный выдал грамоту Строганову на пустые земли, которые раньше не распахивались, то есть не на пустоши, дома там не ставились, в описях те земли не значились, люди там не живут и налоги с тех мест не платят. Ну и где такие места взять? Пустота, понимаемая Грозным таким образом, да ещё и в виду недовольства народов, то есть весьма вероятных собственников и хозяйственных противников Строганова, суть освоение земель. Сибирская колониальная политика выглядит как реформа системы налогообложения в едином, нравится нам это или нет, фискальном пространстве северной Евразии. Отсюда основная терминология колонизации – сборы, подати, пошлины, ясак, отсрочки платежа, льготы для слабых и больных, прикрепление к земле, то есть требование юридического адреса, распределение средств среди получателей налогов – местный князь, острог, царь, — поддержка немощных, забота о плательщиках, о сырьевой базе, царские жалованья для территорий, борьба с самоуправством, алчностью и неисполнительностью участников процесса и так далее. Валери Кивельсон называет ясак поборами, а систему – беззаконной. Видимо, пишет из офф-шора. Офф-шоры, кстати, в Сибири тоже были, но им приходилось очень быстро бегать. От Атласова.

Библейская история

Вторник, Март 26th, 2013

Московская сибирская политика XVII века, по мнению Валери Кивельсон, «идеологически …смогла наполнить эту почти пустую землю подчинёнными народами, которые с благодарностью подтверждали господство московского царя надо всеми составляющими частями империи». Valeri Kivelson. Kartografija zarstvaСтраница 257-я. В издании 2012-го года. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод Наталии Мишаковой. Как это — «наполнить почти пустую землю подчинёнными народами»? Откуда-то их привезти? Получаем объяснение того, почему Валери Кивельсон держится за образ «пугающе пустого пространства», несмотря на то что приводимые ею примеры действия русских и цитаты из их сочинений явно этому образу противоречат. Русские никакого пустого пространства перед собой не видели вообще, а видели населённую многими и многочисленными народами землю – во-первых. Во-вторых, русских Сибирь не страшила: все примеры страха, которые приводятся в книге, вызваны определёнными причинами, которые могут устрашить, конечно, кого угодно и где угодно, например, это может быть теснина, быстрая река, сухая степь или вулкан, но все вместе эти страхи в картину общего страха сибирского не складываются. В-третьих, и наверное, в самых главных, народы Сибири были русским знакомы в большинстве своём, если не тысячу лет, то полтысячи – точно. С кем-то из них русские буквально соседствовали ещё до Сибири, с кем-то торговали, кто-то приходил прямо на Москву по разным своим надобностям. У европейской России и Сибири до прихода русских был общий культурный слой, который позволил московитам действовать со знанием дела и пониманием ответственности не только перед Богом, а перед сообществом народов. Отсюда следует, кстати, что приводимые Валери Кивельсон сравнения между политикой русских в Сибири и европейцев в Новом Свете, требуют поправки, поскольку европейцы столкнулись с культурами совершенно новыми для них и настолько, что иногда требовалось решить вопрос о том, человеческие ли это сообщества или нет. А московиты перенесли в Сибирь своё многослойное понимание собственности, в подтверждении права на которую, кроме прочего, требовались свидетельства живущих на ней людей, и это понимание было принято. Сибирские народы были свидетелями московского царя. А если бы право собственности обеспечивалось другими способами, например, признаками ухода за землёй – обработкой, огораживанием или домом с обязательным одним окном, как это было в Новом Свете, — то сибирские народы не понадобились бы, а понадобилось некоторое количество оконных рам, которые бы переносили с места на место и только. Однако все эти обстоятельства, которые приводятся и в книге Валери Кивельсон никакого значения не имеют, поскольку всё они – если следовать за её же выводами — суть мистификация: Сибирь XVII века придумали русские картографы и в первую очередь Семён Ульянович Ремезов со своей, например, Этнографической картой. Придумали «идеологически», как говорит Валери Кивельсон. Вообразили в угоду московскому царю. А на самом деле Сибирь пуста, пуста, пуста! Была пуста и безвидна, да. Но Дух Ремезова носился над нею.

Без Аристотеля, Августина и Гоббса

Воскресенье, Март 24th, 2013

И в XVII веке государство было в России главным европейцем – европеец понимается здесь как «носитель идеи справедливости и развития», а не как то, что он представлял собой в это же время в обеих Индиях. Если бы не государство, русский человек давно бы всех русифицировал, Valeri Kivelson. Kartografija zarstvaхристианизировал, колонизировал и отчасти, не надо бояться себе в этом признаваться, порешил. Но это было бы не только несправедливо, но, в конечном счёте, для него, для русского народа, невыгодно, ибо выгода в разнообразии мира. В мире гомогенизированном и пастеризованном нет жизни. Валери Кивельсон в книге «Картографии царства: Земля и её значения в России XVII века» приводит впечатляющие примеры сдерживания русского народа русским государством ради разнообразия мира, хотя и уверяет, что русская идеология — на примере «теологии фронтира Ремезова» — подразумевала, что Бог «создал и ясачных людей, и создал их для того, чтобы они подчинились русским». Страница 222-я. Валери Кивельсон. Указанное сочинение. Москва. Новое литературное обозрение. Перевод Наталии Мишаковой. 2012-й год. Но ни в одной из приведённой ею цитат не говорится о «подчинении русским», но только о приведении всех под руку царя, под которой русские сами находились, да ещё и обременённые более тяжёлыми обязанностями: так на одном из рисунков Семёна Ремезова – страница 237-я – под гербом Сибири сошлись представители разных народов, все налегке, кто с соболем, кто с рыбой, кто с луком и стрелами, а русский с якорем, выше себя высотой. Валери Кивельсон утверждает, что якорь указывает на то, что русские – мореходы, может быть… Зачем с якорем по улицам ходить? Несмотря на то что «московиты …были так же склонны к деструктивному обобщению и презрению, как и все остальные», — страница 236-я, — стиль их государственных бумаг обычно вполне корректен. Они, кроме того, находили удовольствие в составлении списков народов, населявших Сибирь. Они были склонны сохранять и использовать местную топонимику, за редким исключением. Они были заинтересованы в сохранении местных верований и тщательно расследовали случаи обращения в христианство, лишь бы не вызвать обвинений в насильственном крещении. Они предпочитали приводить к присяге народы и людей согласно тем верованиям, в которых те пребывали. Их карты, — и это главное, потому что карты – важнейший аргумент в системе доказательств Валери Кивельсон, — были исполнены точными указаниями на связь сибирских народов с землёй. Валери Кивельсон говорит о базовом сходстве сибирских мелкомасштабных карт и чертежей, которые использовались в судебных тяжбах в европейской части России, на которых тоже определяющим элементом было присутствие людей. Местных. Старожилов. Одновременно она находит удивительное отличие русских сибирских карт от европейских карт Америки, на которых огромные пространства обозначались как пустые, хотя люди там были, с последующими, логически проистекающими из этих пустот, последствиями – сплошной для проформы христианизацией и изгнанием и истреблением. Валери Кивельсон видит причину различий в выгоде, которую царю приносили многочисленные и богатые ясачные народы. Я вижу причину в государстве, которое, хотя не опиралось «на разнообразные источники, включая Аристотеля, Августина и Гоббса», — страница 230-я, — как это делали европейские государства, избрало верную во всех отношениях стратегию и провело её в жизнь. Откуда у нас такое мудрое государство? Бог весть.

Остался внутри традиции

Суббота, Март 23rd, 2013

Сказки слушаешь, потом рассказываешь, потом пересказываешь, а в конце концов, наверное, снова будешь слушать. Сказки – это ясная традиция. При этом, не важно, кем и как она передаётся – через устный рассказ, через книгу, через кино, через мультфильмы. Однажды, когда пришла моя очередь, я попросил отца напомнить мне сказку о глупом барине – я помнил её только в отдельных эпизодах. Один мужик нашёл мешок золота, а жена у него была болтливая. Мужик устраивает для жены сюрреалистический спектакль – щука в капкане, заяц в бредне, блины на дереве, а потом показывает и мешок с золотом. Жена верит, и её судьба как свидетеля решается. Но я думал, что отец её по памяти рассказывал. Я думал, что она принадлежит какому-то тайному способу передачи сказок. Я думал, кроме того, что эта сказка про нашего барина. Ну, нашего — мы же из крестьян. И я додумывал, про каких знакомых в ней речь, видел, где сказка начиналась и как продолжалась в пространстве. – Она есть в такой-то книге, — сказал отец. – Так ты её мне не рассказывал? – удивился я. – Нет, читал. Одним предложением меня исключили из круга народных слушателей, в который я сам себя поместил, и перешёл в круг читателей массовых изданий, но традиция сказок от этого не прервалась. Но о песнях, кажется, нельзя сказать, что сначала слушаешь, потом поёшь, потом перепеваешь. В общем, да, сказать можно, только поёшь не одно и то же. Песни, которые я услышал на концерте Детского театра эстрады, который работает при взрослом Театре Эстрады, — а впечатления от него никак не угаснут, хотя уже прошло больше месяца, как я его увидел, — были мне незнакомы, но хороши. Это были песни не из моего детства, и не из детства моих детей. Другие ритмы, другие мелодии, другие голоса, другие залы. Но всё, что необходимо в них есть для того, чтобы оставаться внутри традиции. Не им оставаться, не песням, а мне. Екатеринбург. Театр Эстрады. Планета Земля.