Archive for Июль, 2012

Контекст для середины двадцатого века

Четверг, Июль 19th, 2012

«…несколько печатных страниц в день …ручку и бумагу …электрического освещения по ночам …кусочек мяса, сыра или стакан молока …дополнительное одеяло» — это требования египетских заключённых, борцов с английской оккупацией. Они голодали двадцать два дня и добились своего. За электричество, правда, будут платить сами «товарищи» — по десять пиастров с камеры. Ручек и бумаги не будет. Газеты — только на условиях, чтобы никто не видел. Страница 222-я. В: Шериф Хетата. Железное око: роман. Москва. Радуга. Перевод Д. Згерского. Начало пятидесятых годов прошлого века. Египет, находящийся под управлением Англии. В уголовной тюрьме товарищам выделен отдельный блок, в котором они содержатся вместе с больными туберкулёзом. После окончания срока, назначенного судом, их отправляют в концлагерь. Можно написать покаянное письмо и концлагерь миновать — не все соглашаются. Тем временем король Фарук решил в пустыне «фруктовые сады разводить, а начальник тюрем Хейдар-паша додумался использовать в этом деле заключённых. Бесплатная рабочая сила как-никак». Страница 250-я. В пустыню завозили речной ил, выкладывали ровным слоем, а на него высаживали растения. «…семена, дающие зелёные побеги, вода, орошающая плодородные земли под живительным теплом солнечных лучей. В общем, не картина, а загляденье». Страница 251-я. Из чего будет произрастать лагерь смерти? Заключённых поселили «в деревянных бараках с жестяными крышами. Зимой там холод собачий. …а летом жестяная крыша накаляется на солнце — настоящее пекло». Страница 250-я. Их разбили «на группы по шестнадцать человек. Всех сковали одной цепью, каждому браслет на левую ногу надели. Если идти, то только всем вместе. Остановиться — тоже самое». Страница 250-я. Ввели круговую поруку: за побег одного наказывали всю группу. «Коллективное наказание — так они это называли. …оно было таким, что самые крепкие и стойкие ребята не выдерживали — сразу доносили». Страница 250-я. Как донести, будучи прикованным к группе из шестнадцати человек? В лагере проложили две узкоколейки, «ездили по ним такие платформы, вроде громадных корыт», которые должны были толкать заключённые. Вот здесь и доноси. «Четыре толкача на каждую такую громадину. Цепи, правда, снимали, но зато ходить им запрещалось. Только бегом. И вообще вся работа — обязательно бегом. Потому что приказано было весь проект закончить как можно быстрее». Страница 251-я. Всё это можно рассматривать как жестокую насмешку над коммунистами, но их на египетскую целину не отправляли — работали там уголовники. «Главное, что от нас требовали — это скорость. …вдоль узкоколейки выстраивались надсмотрщики на одинаковых промежутках. У каждого в руках деревянная палка или сыромятная плётка. Вот заключённые и бегут между ними…». Страница 251-я. Об этом лагере повествует один александрийский вор, любитель рассказывать страшные истории. Но Азиз, который пересказывает их, своими глазами видел возвращение заключённых с целины. Все они были калеками: покалечиться — это был единственный способ вернуться оттуда в любимую тюрьму. Середина двадцатого века: куда не брось взгляд — хоть во французские владения, хоть в английские — везде лагеря.

Центр истины — Азизу

Среда, Июль 18th, 2012

«Зовите меня товарищ Азиз. Сегодня очень важно, чтобы меня называли товарищем», — сказал Азиз, коммунист-подпольщик, Мухаммеду, тюремному надзирателю. Страница 209-я. Шериф Хетата. Железное око. Москва. 1988-й год. Издательство «Радуга». Перевод с арабского Д. Згерского. Мухаммед и стал его так называть — товарищ Азиз. Незадолго перед тем Азиза перевели из одной тюрьмы в другую и там жестоко избили. Да так, что от его тела отделилась некая светящаяся точка, а в ней «сконцентрировалась вся его жизнь. Там нашли убежище иной его разум и иное сердце. Оттуда, поднявшись над собственным телом, над этими людьми, он наблюдал с холодным отвращением то, что творили с распростёртым на полу человеком», то есть с ним. Страница 180-я. Душа и тело Азиза после этого не могли соединиться в течение нескольких десятков страниц. Шериф Хетата рассказывает о них по очереди: то тело мается в одиночной камере на грязной постели в окружении кровососущих насекомых, то душа Азиза ведёт разговоры с добрыми людьми. Склонность его души отлетать в трудную для тела минуту была видна и раньше, но Азиз считал, что у него всё в порядке — он владеет обстановкой. В отличие от Эмада, своего товарища по борьбе, который подвергся электро-судорожной терапии и теперь разговаривает только с птицами, Азиз говорит и со стенами, и с Надией, возлюбленной, и с Мустафой, крестьянским мальчишкой, и с Мухаммедом. Правда, разговоры он ведёт в тоне тюремного допроса. Вопрос-ответ. Дополнительный вопрос. Уточняющий ответ. Разговор с возлюбленной прошёл путь от «одиночества» через «свободу», «женскую долю», «традицию», «истину», «социальное происхождение» к «бунту и революции». «А какая разница?» — пытает он Надию. Страница 215-я. Надия отвечает в схожей манере: «Бунт — это восстание против собственной, личной ситуации. Как только решишь свою проблему, твой бунт прекращается. А революция гораздо шире, она охватывает и других». Страница 215-я. Разговор с Мустафой касается Корана, школы, детского труда, крестьян и помещиков, а заканчивается на том, что мальчику придётся умереть от какой-то африканской инфекции. Разговор с Мухаммедом шёл от отца Азиза к «судьбе-не судьбе», от неё к «богу в человеке», которого Азиз определил как «семя страданий», от него к тому, «что заставляет человека прорубаться сквозь стены», от этого к «жизни после смерти», к «мечте», отделили её от «фантазии» и сблизили с «правдой». «Семя страданий» при этом они нашли в теле человека — в мозге и сердце — и дали ему второе имя: «центр истины». «Семя страданий» «восстаёт против незыблемости и молчания, против того, что стало обычным, неизменным и закостеневшим. Оно восстаёт против так называемых вечных истин, которые в действительности вовсе не истинны и не вечны. Восстаёт против систем, которые угнетают человека и убивают бога внутри его». Страница 211-я. Центр истины восстаёт… На этом Мухаммед встал и вышел из камеры. «Тихо опустился засов». Страница 213-я. Шериф Хетата избегает прямых толкований, но и так ясно, что даже в бреду Азиз никого не выдал.

Трепещу

Вторник, Июль 17th, 2012

Русские девятнадцатого и двадцатого веков разработали и внедрили на значительной части суши, превышающей даже одну её шестую часть, а скорее всего повсюду, великие освободительные технологии. Русские не изобретали концлагерей, сельскохозяйственных кооперативов с разными степенями несвободы; не они придумали крепостное право, паспорта, пограничный контроль, шпицрутены, рекрутчину, кандалы, тюрьму и ссылку — не они. Может быть, потому, что у них этого добра своего было вволю — может быть. Русская мысль была направлена в противоположную сторону — в сторону свободы. Изнутри страны это не очень хорошо видно, — и нет пророка в своём отечестве, и большое видится на расстояньи, и что имеем — не храним, и лицом к лицу лица не увидать, — всё верно. Зато из Египта русские достижения видны отлично. Главный герой романа Шерифа Хетаты «Железное око» вступил в Партию. В ту самую партию, которую можно не снабжать никакими эпитетами, не писать её имя с большой буквы — партия. «Я вступил в партию», — сообщил Азиз своей возлюбленной. Страница 195-я. Шериф Хетата. Железное око. Москва. Радуга. Перевод с арабского Д. Згерского. А возлюбленная знала! Потому что «мы [Азиз и Надия] члены одной и той же партии». Страница 195-я. Но не говорила — ждала указаний из Москвы. «Он остановился и долгим взглядом посмотрел ей в глаза. Новость поразила его. Ударив себя по лбу, он стал смеяться. Оба весело хохотали…». Страница 195-я. Они радовались великим русским изобретениям — партии и партийной дисциплине. В ответ из людского хаоса вдруг стали проявляться люди, которых Азиз мог сходу, без долгого знакомства, называть товарищами — одно из наслаждений, которые приносит принадлежность к партии. Разумеется у партии были предшественники, источники и составные части, но придумали её русские. Не уверен, что русские придумали пролетарскую революцию, да в Египте было не до неё. Но партию — они. Русские придумали «хождение в народ». Для самих русских — это какой-то там эпизод из истории их социальных экспериментов. Для египтян — это прикладная технология: «…он садился на соломенную подстилку на земле или на деревянную лавку с рваными подушками, пил горячий чай при неверном свете керосиновой лампы и слушал. Люди делились своими мыслями, говоря на ином языке — не на том, к которому он привык. На их языке вещи назывались своими именами, а речь шла об ином мире, нежели тот, в котором он жил». Страница 196-я. Примеров хождения в народ в романе довольно, и они не ограничиваются только сбором сведений для партии: Азиз и листовки распространял, и больных врачевал. Русские не придумали национализма, но они придумали национально-освободительное движение. Партия была его частью или наоборот — движение было частью партии. В любом случае — Азиз борется за освобождение своей страны от английской оккупации и своей цели достигает. Русские придумали всеобщую политическую стачку — больше некому. Она в романе есть. Русские придумали одеться в лучшие одежды, взять с собой жён, ребятишек, хоругви и пойти на стрелковые цепи — по-моему, это тоже они придумали. Технология «кровавое воскресенье». Египтяне её использовали и у них всё получилось. Вот так издалека, через призму египетского романа, смотришь на русскую общественную мысль и трепещешь.

Высокое и низкое

Понедельник, Июль 16th, 2012

Азиз выступал против английской оккупации Египта — теперь он в тюрьме, в одиночной камере. Асад выступал — теперь он в реанимации, у него пулевое ранение. Мустафа выступал — никто не знает, где теперь Мустафа. Сайед тоже выступал — в одной тюрьме сидит с Азизом. Хусейн выступал — запуганный, он теперь убеждает своих товарищей не выступать. Персонажи романа Шерифа Хетаты «Железное око», изданного в Москве в 1988-м году. Радуга. Перевод с арабского Д. Згерского. Сороковые — начало пятидесятых годов прошлого века. Англичан, тем временем, при всей этой борьбе, за исключением мамы Азиза и его же преподавателя анатомии, в романе нет. До сто пятидесятой страницы, по крайней мере. Кто-то из студентов написал в аудитории «Агличане, гоу хоум!» — анатом обиделся и отказался преподавать до тех пор, пока написавший это в этом не сознается. Студенты смутились — кто же знал, что они так близко, что англичане — это вот, наш преподаватель. С настоящими англичанами-оккупантами персонажи не контактирует. В Египте есть король, есть правительство, есть свой язык, территория, флаг, армия, полиция и так далее — все признаки суверенитета. И есть, по словам революционных студентов, англичане — что за беда? Можно преспокойно жить мимо англичан. Нет, уйдите! Англичане в течение семидесяти лет регулярно обещали египтянам уйти — правительство им верило, но студенты перестали. Воздействовать на англичан студенты не могли. Они воздействовали на собственное правительство. Их антиправительственные технологии соответствовали своему времени — митинги, речи, собрания, демонстрации, листовки, выборы-перевыборы, исполком факультета, национальный комитет, стачка, смычка и стычка. Ответ правительства заметно превосходил необходимую меру жёсткости: за листовками следовали аресты, за митингами — пытки, за демонстрациями — расстрелы. Шериф Хетата описывает их в своём стиле «бесстрастная кинокамера»: «…предостерегающе зажужжали над головами ещё более плотные осиные рои… Толпа вновь раскололась. Плоть разверзлась под скальпелем хирурга, только на сей раз из раны хлестала кровь. Алая кровь хлынула на чёрный асфальт. Отовсюду доносились крики, стоны, свист пуль, грохот взрывов». Страница 151-я. Египтяне расстреливали египтян ради англичан — это стопроцентные Ленские золотые прииски. Правда, Шериф Хетата не упоминает прямо Суэцкий канал, то есть не связывает присутствие англичан с Суэцким каналом, отказывает всем противоборствующим сторонам в мотиве, в корысти, и таким образом невольно конструирует ситуацию психической болезни: мы остаёмся — просто остаёмся, без причины; нет, уходите — просто так уходите; и да, оставайтесь — оставайтесь и всё. Шериф Хетата кажется писателем тенденциозным, однако его склонность, способность и страсть к описанию мелочей и отвращение к обобщениям сводят тенденцию на нет. А читатель без тенденции обойтись не может: подайте ему болезнь высокую и болезнь низкую.

Кино могло

Воскресенье, Июль 15th, 2012

Азиз Омран, главный герой романа Шерифа Хетаты «Железное око», перестал вспоминать о своём детстве примерно к сотой странице текста, и читатель получил возможность размыслить о нём, как о завершённом объекте. Не важно, что Азиз «…даже не мог с уверенностью сказать, было оно счастливым или печальным». Страница 26-я. В: Шериф Хетата. Железное око. Москва. Радуга. 1988-й год. Перевод с арабского языка Д.Згерского. Зато «где-то глубоко в душе гнездилось смутное ощущение того, что жизнь вся запеленута в серую монотонность, в униформу единого покроя, которая никогда не меняется. Обычные лица, обычные предметы повторяются снова и снова в маленьком, как клетка мир, куда никогда не прорвётся ни новый цвет, ни звуки новой песни, на которую отозвалось бы сердце. И это ощущение, застрявшее в нём, как заноза, не давало покоя, вызывало жажду найти новый мир, иные реалии, дотоле неведомые ему». Страница 26-я. Мать Азиза была англичанка, неуказанного социального происхождения; отец был выходцем из землевладельческой египетской семьи — феодальной, как сам Азиз её определяет. До пяти лет он жил в Англии, с пяти — поселился в богатом районе Александрии. В доме, среди большого числа родственников, слуг и приживал, он был единственным ребёнком. На праздники появлялись другие дети, но одиночество преследовало его всё время. Он чувствовал свою особость и в отношении происхождения — сын англичанки, — это добавляло глубины его одиночеству. Семья была светской: имя бога в его воспоминаниях о детстве не звучит ни разу: до сотой страницы о боге вспоминают трижды — один раз крестьяне, два раза — люди с чёрными окладистыми бородами. Азиз был настроен на то, чтобы принести наибольшую пользу людям через служение медицине, но как он пришёл к этому настрою в романе напрямую ничего не говорится. Азиз с детства был читателем, но этим он вряд ли отличался от своих сверстников. Нелюбовь к кино была удивительной его особенностью. До пяти лет, то есть до переезда в Египет, его мама считала должным водить его в кинотеатр каждую субботу. Но «кинематограф, расположенный на холме, в его детском воображении не пробуждал иных чувств, кроме страха. …в душе его росла ненависть к этим субботним вылазкам. [Но] …в одну из таких суббот, которую он и по сей день живо помнил, стоя посреди комнаты и глядя прямо в глаза матери, он решительно отказался идти с ней в кинематограф на холме». Страницы 27-я и 28-я. После этого о кино он больше не говорит. Азиз вспоминает эпизоды фильмов, которые породили его страх, но, кажется, что более всего устрашить пятилетнего человека, страдающего от монотонности жизни, могла как раз монотонность, присущая кинематографу — один стрекот кинопроектора чего стоит: одна монотонность, а он считал кино настоящей жизнью, накладывалась на другую монотонность. Азиз мог навсегда зависнуть в мире кино. Но он бежал от однообразия в учёбу, в чтение и в революцию. Его мама, будь она немного настойчивей, могла оставить египетскую революционную партию без одного из её самых преданных борцов.

Верни мой гипофиз!

Пятница, Июль 13th, 2012

Юрий Козырев в интервью журналу «Афиша» говорит о нынешней египетской революции: «…юные красивые революционеры, умные и образованные …сейчас они исчезли — многие сидят по тюрьмам, и их точно нет на Тахрире. На Тахрир теперь пришли, образно говоря, Шариковы, совсем другая публика». Афиша. Номер 12 (137). Страница 83-я. То есть, надо полагать, Шариковы — это второе поколение революционеров, а первым — были «умные и образованные» Преображенские — какие-нибудь конституционные демократы, Шариковых породившие. (На всякий случай: слово «Шариков» употребляется мною не в оценочном, а в сущностном значение и подразумевает участника одного из этапов революционного цикла). Если упустить из виду неумение Шарикова отличать Фридриха Энгельса от Карла Каутского, то он сам от профессора Преображенского отличается только степенью революционного радикализма — взять и поделить. Профессор Преображенский тоже, может быть, не прочь что-то поделить, но только через систему залоговых аукционов. Или чего-нибудь в этом роде. Заслуга — или удача — булгаковского профессора состоит в том, что он успел изъять хулиганские гипофиз и яички с придатками у Шарикова, которые он в него имплантировал, и таким образом спасти человечество от последствий своих экспериментов над людьми. Судя по словам Юрия Козырева, египетские профессора или, точнее, студенты Преображенские, возложили эту задачу — изъятие гипофиза и яичек с придатками — на египетскую полицию. Так это было в случае Хуссейна и Азиза, героев романа Шерифа Хетаты «Железное око». Сороковые-пятидесятые годы прошлого века. Одна из египетских революций. Активист антианглийского и антимонархического движения Хуссейн склоняет примерного студента медицинского факультета Азиза на участие к революционной борьбе. Азиз долго время отказывался. Он мечтал быть «…на передовой линии медицины». Страница 71-я. Шериф Хетата. Железное око. Москва. 1988-й год. Радуга. Перевод Д. Згерского. Хуссейн же считал амбиции Азиза «весьма ограниченными» и обещал «свести с некоторыми из моих [его, Хуссейна] друзей и дать тебе [Азизу] кое-какие книги, которые, считаю, ты должен прочесть». Страница 71-я. Вышло по обещанному. Азиз присоединился к революции: феллахи какой-нибудь деревни остались без врача. Но вот уже он встречается с Хуссейном в тюрьме. Египетская полиция Хуссейна уже одёрнула. А разве не вчк остановила профессора Преображенского? Теперь очередь Хуссейна вызволять Азиза из рядов революционной партии, изъять гипофиз и яички, которые он же ему и вживил: «…мы были не правы. То, чем мы занимались, лишь сеяло разброд и смуту среди людей. …Мутили, мутили воду! Будоражили народ. Дорога, которую мы избрали, только уводила других с пути истинного». Страница 79-я. Слова Хуссейна. Профессор-то Преображенский прибег к хирургии, а Хуссейн — только к терапии: лекции не надо было пропускать. Азиз добился всех своих целей, хотя многим они казались недостижимыми. Все трое — Преображенский, Хуссейн и Азиз — врачи. Можно гордиться русской хирургической школой. P.S. Вы видите изменённое название поста — не то, которое было изначально. В результате правки оно стало более точным, энергичным и, в общем, прекрасным. Извините.

Лучшая африканская тюрьма в литературно-художественном, а может быть, и в документальном отношении

Четверг, Июль 12th, 2012

Английские концлагеря для мау-мау (Нгуги ва Тхионго: здесь и далее в скобках указаны имена писателей, осмелившихся рассказать об островах гигантского тюремного архипелага, устроенного европейцами в Африке), английские концлагеря для буров (Джек Коуп), бельгийские дома временного содержания, и постоянного умерщвления, для нерадивых сборщиков каучука в Конго (Марио Варгас Льоса), бурская уже, южно-африканская тюрьма для советского разведчика (Мария Арбатова), тунисская тюрьма для русского туриста (Дмитрий Правдин; единственный случай африканской тюрьмы для европейца), французские полицейские и военные тюрьмы для алжирских партизан (Мулуд Маммери): африканская литература предлагает описания узилищ на любой вкус — от стандартных тюрем до настоящих лагерей смерти, которые и предшествовали Освенциму (Джек Коуп) и наследовали ему (Нгуги ва Тхионго). Лучшее описание африканской тюрьмы дано, однако, в романе Шерифа Хетаты «Железное око», и на то, чтобы так считать, есть по крайней мере два основания: во-первых, Шериф Хетата участник антианглийского и антимонархического египетского подполья сороковых-пятидесятых годов прошлого века, политический каторжанин, долголетний насельник одиночной камеры — он знает, о чём пишет; во-вторых, он обладатель уникальной зрительной памяти, которая передалась и главному герою романа Азизу Омрану: «Азиз …внимательно наблюдал за всем, что происходило вокруг него, как зритель и как исследователь, фиксируя малейшие детали — как непрерывно работающий киносъёмочный аппарат с его лишённым эмоций объективом». Страница 72-я. Шериф Хетата. Железное око. Москва. Радуга. 1988-й год. Перевод Д. Згерского с арабского языка. С этой способностью, кажется, связана нелюбовь Азиза и, наверное, самого автора к кинематографу: человеку-кинокамере кинематограф ни к чему. Разумеется, читатель не может проверить память Азиза или Шерифа Хетаты в деле, но её кинематографичность прошла проверку подпольем. А Шериф Хетата, рассказывая о ней своим читателям, понимал, что среди них будут и его боевые соратники. «На нём были чёрные брюки, белая шёлковая сорочка, лёгкий шерстяной пиджак с сине-чёрным абстрактным узором. Ладони маленькие, почти круглые, короткие пальцы, лишённые всякой растительности. На правой руке блестел широкий золотой перстень с красным камнем. На мизинце длинный, сантиметра в два ноготь. Ступни ног маленькие, втиснутые в узконосые туфли. Тонкие, словно нарисованные брови, карие глаза слегка навыкате, покрасневшие белки. Лоб прорезали широкие морщины…» Страница 65-я. Так Азиз описывает одного из своих испытателей: тут впору говорить не столько о кинематографичной, сколько о полицейской памяти. Так же Азиз описывает одежды, интерьеры или, например, яства, которые подавались в доме его бабушки, и которые потом мерещились ему в тюремной камере: «На многочисленных маленьких тарелочках были разложены порции белоснежного риса, зелёных бобов, мяса, курятины, небольшая жареная утка, баклажаны, пиалочка с салатами и пикулями, стопка тонких лепёшек и корзиночка с мандаринами, апельсинами и бананами». Страница 77-я. Разумеется, вид тюремной камеры, способы допросов, психологического давления и пыток подаются в романе в этом же духе бесстрастного документального кино. Отсюда заголовок.

«Здесь я задаю вопросы, а вам следует отвечать»

Среда, Июль 11th, 2012

Запасы африканской литературы иссякают. Мулуд Маммери прочитан. Остался Нагиб Махфуз, египтянин и нобелевский лауреат. Судьба, правда, благоволит ко мне — купил книгу его соотечественника Шерифа Хетаты «Железное око. В сетях». Москва. Радуга. 1988-й год. Перевод с арабского Д. Згерского и Е. Стефановой. 250 рублей. Сороковые-пятидесятые — для первого романа — и семидесятые-восьмидесятые годы прошлого века — для второго. У одного египетского врача возникла навязчивая идея — точнее, три навязчивые идеи сразу: освободиться от английской оккупации — раз, отстранить от власти короля (жаль, что не английского) — два, и поделить землю (жаль, что не английскую) между феллахами по справедливости — три. За врачом пришли сразу — прямо на первой странице первого романа. Последующие страницы — это стенограммы допросов, пыток, очных ставок. Несмотря на них, герой романа — а это же фантастика! — доживает до воплощения своих идей в жизнь: египтяне англичан и короля изгоняют, землю делят и — предположение — начинают безоглядно размножаться. После этого главный герой засыпает и просыпается аж через тридцать лет, — во втором романе, — когда опять возникает какая-то коллизия, — опять встаёт вопрос о том, надо думать, кого бы изгнать — а ему уже пятьдесят, и он живёт в полной уверенности, что его-то, старого бойца, не изгонят. Прочитаем — узнаем. Правда, — боюсь оказаться правым, — романы Шерифа Хетаты принадлежат к тем сочинениям, в которых достаточно прочитать диалоги, чтобы понять, о чём они. Или даже только вопросы: «Как дела, Азиз? Вы знаете, куда вас везут? Закурить не желаете? Вообще, что ли, не курящий? Фамилия? Возраст? Домашний адрес? Женат? Её фамилия? Где она? Деньги при себе есть? Доктор Азиз, не так ли? Случайно не из провинции Гарбийя? Родились там? В Лондоне? Женаты? Ну и где же ваша жена? Так вы врач? Как вам тут, удобно? Просьбы есть? Очки? Чего-нибудь не хватает? Так как дела Азиз? Не возражаете? Как вы можете бороться против целого государства? Что вы выбираете? О том, чем занимались вы и ваши друзья? Разве вам не известно, что вы делали? Не желаете говорить? Неужели нет желания выбраться отсюда? Не достаточно ли вам того, что уже довелось перенести? Как это может вам повредить? А заслуживают они такой жертвы? Ну? Почему вы молчите? Не пойму? Вы гордитесь тем, что сделали? Доктор Азиз, полагаю? Кофе? С сахаром? Ваше имя? Женаты? Имя жены? Как это можно забыть имя собственной жены? Дети есть? Где он? То есть вы хотите сказать, что забыли и собственного ребёнка? Вы что, против закона? Где вы работаете? И у вас нет местожительства? Почему, интересно? Не ваш ли это почерк? А вот эта записная книжка не ваша? Кто такой Мустафа? Что это значит? В связи с чем это написано. Доктор Азиз, до каких пор вы намерены всё отрицать? Вы не думаете о том, что только усугубляете собственное положение? А книги эти не ваши? Что вы имели под этим в виду? Даже если это не ваши слова. Что вы о них думаете? Кто этот Хусейн? Мы ведь уже встречались? Да? Ну например? У вас есть при себе деньги? А где же ваши деньги?» Вот, можно сказать, что половина книги прочитана. Однако, чтобы увериться в этом вполне, придётся прочитать её с диалогами, с психологическими зарисовками, с описаниями природы.

К вопросу о существовании берберских зомби

Воскресенье, Июль 8th, 2012

Есть ли зомби среди берберов? — вопрос, который не может не задать себе русский человек, обратившийся к творчеству великого алжирского писателя и мыслителя Мулуда Маммери. К этому вопросу читателя подталкивают его романы, опубликованные в русском «Избранном» в 1988-м году в Москве. Издательство «Радуга». Серия «Мастера современной прозы». Переводчики Е. Гунст — роман «Забытый холм» — и Н.Световидова — романы «Опиум и дубинка» и «Через пустыню». Духовное устройство берберской деревни, в которой разворачивается действие романа «Забытый холм», необыкновенно сложно. Почти все действующие лица — мусульмане, но большинство — это мусульмане только по названию — шейх деревни, например, упрекает их в том, что они отказались от важнейших обрядов под предлогом тягот военного времени. Шейх ощущает себя в культурной изоляции: круг людей, с которыми он мог бы общаться, например, на старинном, настоящем берберском языке, с которыми он мог бы обсуждать цитаты из арабской литературы, узок — это ещё один или два человека, кроме него. Остальные, кажется, были похожи на Ибрагима, отца пятерых детей. Однажды, когда его по-настоящему прижало, он по совету матери «выучил несколько молитв и теперь неуклонно пять раз в день, повернувшись в сторону Мекки, обращался к милосердному аллаху с молитвой на арабском языке, хотя и не понимал в ней ни слова». Страница 71-я. Всё остальное было погружено в язычество: в «молитвы сорока святых, чтимых племенами мангелетов». Страница 54-я. В духов реки: сам «шейх сказал ему, что болезнь на него наслал злой дух реки и что единственное средство вылечиться — молить святого о заступничестве». Страница 53-я. В детские верования в Невест Вечера, которые выходят из вод и веселятся, «пока луна шествует среди звёзд». Страница 86-я. Конструкция «правоверные в осаде» выстраивается Мулудом Маммери и в романе «Через пустыню»: городской интеллигентский кружок Учителя, в котором говорят о джихаде, о нашествии Гога и Магога, о дождях из серы и кровавых реках, окружён морем неверных и, в том числе, берберскими или, точнее, туарегскими язычниками. Как раз во время путешествия в Сахару один из членов кружка обнаруживает туарегского — то есть, отчасти, берберского, — зомби, человека, который потерял любимую и нашёл ей замену в кифе [это, наверное, вариант кейфа] и Всевышнем, и сделался рабом некой женщины, которая была музыкантом, дирижёром, хореографом и заодно психотерапевтом, то есть, в общем, колдуньей: любимая = кейф + Всевышний. Ученика возмущает упоминание Всевышнего наравне с кифом — он колдунью едва не избивает. Та останавливает его: «Взять хотя бы вашу француженку [которая была спутницей ученика] — если я применю к ней заклинание против иноземцев, она будет таскаться за тобой, как тень». Страница 399-я. Ученик, отец четырёх детей, для которого дом был раем до яблока, тут же отступается. Значит, берберские зомби есть. Мир Мулуда Маммери доходит до последних духовных пределов.

Демографическое предупреждение

Суббота, Июль 7th, 2012

Демография — вот тема, которая объединяет романы Мулуда Маммери — «Забытый холм», «Опиум и дубинка» и «Через пустыню», — увидевшие русский свет в «Избранном» 1988-го года. Москва. Радуга. Серия «Мастера современной прозы». Первый роман перевёл Е.Гунст, два других — Н.Световидова. Место действия в них — деревня Тазги, она же Тала, она же историческая Таурирт-Мимун — родина писателя; имена главных действующих лиц разные, но все они проявления автора. В начале романа «Забытый холм» Мулуд Маммери описывает цветущую в отношении народонаселения деревню: в ней полно людей — и взрослых, и стариков, и детей — все комнаты в домах заняты, земли не хватает, семьи многочисленны. Человек был настолько обыденным явлением, что даже не ценился: горная речка отделяла деревню от оливковых рощ. Каждый год во время переправы через неё гибли люди, и чаще всего дети. А мост не строили, потому что, «…если аллах начертал на твоём челе, что погибнешь в реке, то никакой мост тебя не спасёт». Страница 47-я. Мулуд Маммери, однако, начинает говорить о народонаселении Тазги, когда оно начинает сокращаться. Первые признаки его он связывает с грядущей мировой войной: «…детей рождалось столько же, но теперь среди них были всё больше девочки; многие новорождённые умирали, и преимущественно мальчики». Страница 24-я. То есть, надо понимать, девочки будут отданы замуж в соседние племена — покинут деревню. Вообще, «…появился избыток девушек; их стало так много, что это внушало тревогу. Никогда ещё не было столько девушек на выданье, и объяснялось это тем, что юноши перестали жениться. Они рассуждали, как руми [европейцы]: сначала надо достаточно заработать денег, чтобы хватало на двоих; эти нечестивцы воображали, будто могут прокормить детей своим трудом, забывая, что богатство и бедность — всё от аллаха. Мудры были наши предки: они сначала женились…» Страница 25-я. Началась трудовая эмиграция во Францию. Имена первых уехавших, будто имена Колумба и Магеллана, хранятся в памяти рассказчика: два сына сапожника, «за ними последовали Мебарек, Уали, Али, наконец, Идир, но о нём трудно было сказать что-либо определённое». Страница 25-я. Кроме того, люди всё чаще уезжали учиться. Война должна была усилить отток населения — молодые люди получили повестки, — но Франция проиграла, и все, кто должен был уехать — не только в армию, — остались. Да кто-то ещё и вернулся. Деревня оказалась в западне. Часть народу выдавилась в партизанский отряд, чтобы сражаться непонятно против кого — Мулуд Маммери об этом не говорит. «…нищета распространялась, и бороться с ней было всё труднее. …арабская земля обильна, так куда же подевался весь хлеб?» Страница 45-я. Кто-то его съел, надо полагать. Ещё немного изоляции и Алжир превратился бы в первую Камбоджу, но пришли американцы. Молодых людей призвали в армию, люди поехали на работу в Алжир-город, а потом в метрополию. Через двадцать исторических лет Мурад, главный герой романа «Через пустыню», умирает в родной деревне с именами родных и друзей детства на устах. Никто из них к нему не приходит, потому что в деревне остались только старики. Всё. Большая Вселенная будет сжиматься без свидетелей — это может быть. Вселенная Тазга-Тала-Таурирт-Мимун сжалась вместе со свидетелями. Будет больно, — предупреждал русских перед их собственным сжатием великий берберский мыслитель.