Archive for Июль, 2012

«Та, ради которой не прекращает биться моё сердце»

Вторник, Июль 31st, 2012

Психическая обстановка оставляет желать лучшего: люди-датчики, — кассандры, сказать по-старому, — то есть люди мыслящие и чувствующие, продолжают как-то уж слишком волноваться. Как-то безбожно психовать. А впереди ещё межсезонье. Или, может быть, они просто испортились — датчики? Взять бы их, да поменять. А если они испортились вместе с окружающей средой? Тогда поменять с окружающей средой… Останусь-ка поэтому в Африке. Изыму себя из датчик-среды. Стану первым внутренним эмигрантом, сбежавшим от русской интеллигенции. Благо возможностей с избытком. Книги, например. Купил ещё две книги — африканские. Купил роман Чимаманды Нгози Адичи «Половина жёлтого солнца». Половина жёлтого восходящего солнца — это символ Биафры, государства, просуществовавшего всего три года — с 1967-го по 1970-й — и задушенного, как это ни горько сказать, совместными усилиями мирового сообщества: нигерийские мусульмане, русские лётчики и английские гуманисты против христиан и язычников игбо. Славная была резня. Блокада. Голод. Фотографии голодных детей игбо до сих пор числятся среди лучших образцов репортажной съёмки. На этой войне погибли оба деда писательницы. Лишь «коммунистический Китай осудил англо-американо-советский империализм». Страница 288-я. Издательство «Фантом пресс». Москва. 2011-й год. Перевод М. Извековой. Русская интеллигенция тоже смолчала. Игбо не могли обеспечить её ни грантами, ни убежищем, ни дипломатической поддержкой. Вот бы англичане стали на сторону игбо! Или наоборот. Вообще, когда русские и англичане сражаются вместе, ситуация для интеллигенции становится нравственно безвыходной — нечего осуждать, а в мыслительном плане — неэвристичной, бедной смыслами. Биафра — одна из территорий безмолвия, вроде Кампучии, где в геноциде напрямую участвовали и американцы, и местные красные: нет никого, кому было бы чем похвастаться. Кому есть чем похвастаться — тех уже нет. Через эту мёртвую зону и ведёт, по-видимому, своих героев Чимаманда Нгози Адичи. 404 рубля 00 копеек. Читать, немедленно читать. Вторая книга — это сочинение Галины Васильевны Зубко «Фульбе — гранды африканской саванны: опыт реконструкции этнокультурного кода». Москва. Логос. 2011-й год. Фульбе, саванна, этнокультурный код: как не купить такую книгу и не приняться за чтение? У глав ещё более заманчивые названия: «Поэзия «больших тюрбанов». Или: «Центры книжкой культуры». Фульбе — это народ письменной и государственный. Или: «Мотив водного пространства». Или: «Оды в честь коров»: «…поэт слагает свою бесконечную песнь с единственной целью — представить её на ежегодном празднике .., посвящённом возвращению коров с пастбищ. …юноши демонстрируют как знание пастушеской «науки», так и поэтический талант. …поскольку пулло [собственно пастух]— и пастух, и поэт». Страница 117-я. Отрывок из оды: «Пусть смеётся, кто хочет. Его смех не помешает мне сказать: Самая очаровательная из моих возлюбленных, Та, ради которой не прекращает биться моё сердце, — Корова, красавица, которая в бургу Украшает себя жёлто-золотыми и серебряно-белыми цветами». Страница 118-я. Не знаю пока, что такое бургу. Скоро узнаю. Прочь отсюда. К коровам!

Добавил афролита

Понедельник, Июль 30th, 2012

Пришла пора открыть правду. И назвать имена. И суммы: купил ещё три книги. Все советские, все принадлежат одной серии «Восточный альманах», все увидели свет в издательстве «Художественная литература». Годы разные. Выпуски четвёртый, шестой и десятый. Четвёртый выпуск у меня был ещё в отрочестве, но потом затерялся. Вернул. Он называется «Шаги на марше». Нашёл в нём роман Сабахаттина Али «Мадонна в меховом манто», который недавно был переиздан Ад маргинем пресс, а я прочёл его на чистом глазу как новейший перевод. Вот думал я, читая и радуясь, наши второго турка перевели, а то всё один турок да один — который Орхан Памук. А оказывается, советские люди вторым турком ещё в 1976-м году насладились. Поэтому роман не удивил — видно, я его уже читал. А не читал, так просмотрел. Да, фокус: выдавать советское за достижения свободной рыночной экономики. Почему бы не провести его и с Сабахаттином Али? В четвёртом выпуске есть ещё что черпать, — филиппинцы, индийцы, японцы, вьетнамцы, — но меня интересуют пока африканцы: повесть «На хуторе Аль-Миниси» египтянина Мухаммеда Юсуфа аль-Куайида и подборка творений южноафриканских поэтов. Стихотворение «Привет тебе, Йобург-сити», на которое мне вчера посчастливилось наткнуться, взято отсюда. В шестом выпуске альманаха, он получил название «Человек с гор» и был издан в 1978-м году, напечатаны стихотворения Агостиньо Нето, арабская, в том числе африканская, новелла, малийский фольклор («Какое дерево убивает своего хозяина?» — я бы ответил: «тополь», но малийцы считают по-другому — «фикус-паразит») и главное — повесть кенийца Хилари Нг’вено «Люди из Претории». Почему «главное»? Потому что политический детектив — невиданное дело, как сказано в аннотации, для африканской англоязычной литературы. А сингапурцев, арабов, китайцев, японцев здесь, вообще, без счёта. Открывай издательство и перепечатывай по разделам. Советские запасы — внукам издателей ещё хватит. Десятый выпуск — «Солнце в зените», — к сожалению, получился совершенно не африканский — один ливийский и один египетский рассказ свалены в общую кучу «восточной новеллы» и всё. 1982-й год. Но компания в этом выпуске подобралась ещё веселее, чем в двух других — непальцы, палестинцы, японцы, индийцы, сирийцы, китайцы. И есть радости, относящиеся ко всем выпускам, — находить ранее прочитанное. В десятом выпуске это «Непрошеная повесть» Нидзё, в шестом — в шестом ничего, в четвёртом — тоже ничего. Но всё равно… есть знакомые имена. Например, Джек Коуп, Ихара Сайкаку, Калидаса или даже Эрнест Хемингуэй. Или даже В. Топоров, переводчик филиппинской поэзии. Полный тёзка переводчика стихотворений Уильяма Блейка. За каждый из выпусков заплатил сто рублей и почте отдал ещё сто пятьдесят, — много, как будто, но прочесть эти книги целиком не по силам одному человеку. Прочту кое-что. А целиком — и пытаться не буду.

«Мой привет тебе, Йобург-сити»

Суббота, Июль 28th, 2012

Будущее проектируется — это меня не удивляет. Удивляет: будущее проектируется в самых мелких деталях, в мельчайших подробностях. Литература, которая издавалась на русском языке накануне крупнейшей геополитической катастрофы двадцатого века, ясно на это указывает: какого цвета будут тюрбаны у революционеров будущего? Оранжевого. Это предсказал алжирский писатель Мулуд Маммери в романе «Опиум и дубинка». Как ведомство безопасности будет троллить старых каторжан? Оно будет, кроме прочего, распускать слухи о том, что они его агенты. Это предсказал Шериф Хетата в романе «В сетях». При этом я не утверждаю, что наше будущее проектировалось арабскими писателями — хотя, почему бы и нет? — но их книги появились на русском в связи с проектом нашего будущего. Может быть, они были предупреждением, пособием по выживанию, а может быть, были аргументами в споре футурологов — остальные их споров не понимали. А скорее всего даже не слышали. Вот пример описания мелочей будущего: южноафриканский поэт Монгане Уолли Сероте написал лучшее стихотворение о Екатеринбурге тогда, когда такого города и на карте не было — он назывался Свердловск. Более того, — менее того, точнее, — в этом стихотворении он назвал Свердловск его будущим прозвищем. Привожу стихотворение с небольшими поправками, но целиком, чтобы насладиться точностью поэтического предвидения: «Мой привет тебе, Йобург-сити; Шарит моя рука по карманам брюк И пиджака: В каком-то мой пропуск, Моя свобода, Йобург-сити. Голодной змеёй рука моя ищет Завалящий, ледащий бумажник, И весело в брюхе икает голод, Йобург-сити. Ты знаешь — он ест медяки и бумажки, Все без разбору?! Йобург, привет! Устремляюсь к тебе, Я бросаю, любимый, Развалюхи свои, свой народ, и канавы, и пыль, Мой убийца, Неотвязный, словно дрожанье век. Йобург-сити. Чёрно-белый асфальт и огни светофоров Провожают меня в твою глотку В шесть утра, в пять пополудни — встречают. Йобург-сити, Я — твой в те часы, Когда электрический ветер оживляет часы из неона, Я прощаюсь с тобой в те часы, Когда цветы разбредаются в ночь, Павшую на цементные парки. А я возвращаюсь к любимой. К своему народу, к канавам, пыли, к убийцам своим, Туда, где блики во мраке, как нож — в спине. Корни твои — глубоко во мне, В слабом разуме, духе и плоти; Всё в тебе говорит мне, Что я тебе нужен. Йобург-сити, Йоханнесбург, Послушай меня: Не до смеха, совсем не до смеха Если ты надеваешь на лица людей Такие личины, На которых видны овраги от слёз. Это значит — ты высох, как смерть, Йобург-сити, Йоханнесбург!» И дело не только в прозвище: апартеид без труда ложится на антонимы «местные-мигранты», пропуск, который должен был получать африканец для прохода в белые районы — на какой-нибудь вид на жительство, а африканская тоска — на чувство, что «эта земля была нашей». Стихотворение опубликовано на русском языке в 1976-м году. В «Восточном альманахе». Выпуск четвёртый. Москва. Художественная литература. Перевод Э.Шустера. Йобург-сити. На углу спросите.

Окончательно запутался

Суббота, Июль 28th, 2012

«…когда ты вышел из лагеря и тебе шестьдесят лет, тебе трудно угодить», — заметил Эдуард Лимонов в романе «В Сырах». Страница 11-я. Лимбус Пресс. 2012-й год. Санкт-Петербург — Москва. Смотря, кто угождает. Халилю Мансуру, главному персонажу романа Шерифа Хетаты «В сетях», угождало само центральное разведывательное управление сша. А он был не подарок: ему было пятьдесят лет, когда он вышел из тюрьмы, где провёл половину жизни. Он был профсоюзным активистом, коммунистом-подпольщиком, — за это и сидел, и стоял под виселицей, — правда начал остывать, стал даже зваться социалистом. Его атеизм тоже не способствовал тому, чтобы в стране, которая возвращалась к хиджабам после нескольких лет социализма, можно было легко угодить ему. Тем не менее, Халиль Мансур нашёл работу, жену и стал отцом — всё это он добыл сам, без чужой помощи, — но что-то его томило. Он связался с забастовочным комитетом на своём предприятии и потерял работу — всё вперёд. Этого ему показалось мало: с ним познакомилась аспирантка из Америки, которую интересовало профсоюзное движение в Египте во второй половине сороковых годов, особенно связи Халиля в нём, и, в общем, потерял жену и ребёнка. У неё были отличные знакомства среди работодателей и политиков. Они полюбили друг друга. Из их любви и нескольких политических интриг произросли две смерти — её и его. Её смерть как будто созрела изнутри цру: она любила Халиля Мансура, а надо было привлекать его к работе: «…он по-прежнему порхает по миру, свободный, как птичка. …он чужой, а чужому среди нас не место. …он не должен больше оставаться в стороне». Страница 422-я. Шериф Хетата. В сетях. Москва. Радуга. 1988-й год. Перевод Е. Стефановой. Она возражала: «…он не годится для такой работы, совершенно не годится». Страница 422-я. Почему нельзя было её перевести в другую страну — и его вместе с ней — не объясняется: «…мы караем в основном чужих, но если потребуется, то и своих не жалеем». Страница 433-я. Вот и весь сказ. Трудно сказать, кто из них был прав — аспирантка или её начальство. Халиль патриот, да. Для него даже работа в иностранной компании была сродни предательству, но он много над собой работал, чтобы отважиться на неё: «…я хочу ездить, путешествовать, хочу увидеть мир. Кто, как не Запад, с его возможностями даст мне это?» Страница 408-я. То есть человек может двигаться дальше. Но египетское ведомство общественной безопасности поспешило открыть Халилю глаза на занятия возлюбленной, и с ним произошёл приступ беспамятства. За время болезни её не стало. А он очнулся на скамье подсудимых. Если объединить жизни Шерифа Хетаты и его персонажей, Азиза Омрана из романа «Железное око» и Халиля Мансура из романа «В сетях», то получается следующая биография: родился в начале двадцатых. В середине сороковых вступил на путь революционной борьбы. Коммунист. В тюрьму попал впервые в 1950-м году. Бежал. И из страны тоже. Вернулся — ещё десять лет. Потом ещё. Халиль выходит последним — в середине семидесятых. Страна к этому времени уже полностью переменилась. На смену англичанам пришли американцы в качестве главных друзей Египта. И расправляются с нашим героем уже не как с коммунистом, а как с уголовником. Новые сети для матёрой рыбы.

У них было всё, а они захотели ещё чего-нибудь сверх того

Суббота, Июль 28th, 2012

У египтян, имеется в виду, было. В 1978-м году. Всё было. Свидетельствует Халиль Мансур, главный герой романа Шерифа Хетаты «В сетях». Была свобода: «Реклама, реклама, реклама… мы живём в эпоху Свобод — всех и всяких, на любые вкусы: свобода путешествий, свобода удовольствий, свобода эмиграции, свобода купли-продажи… Не угодно ли стать свободным? Пожалуйста! Необходим сущий пустяк — счёт в банке (предпочтительно в твёрдой валюте). Конец нужде и лишениям! Мы вступаем в период процветания! (Только не забудьте, пожалуйста, прихватить свою чековую книжку)». Страница 397-я. Москва. Издательство «Радуга». 1988-й год. Перевод с арабского Е.Стефановой. По поводу чековой книжки и твёрдой валюты Халиль Мансур язвит напрасно — да, в момент говорения он безработный, но скоро сделается директором египетского отделения одной большой конторы. Было товарное изобилие. В аэропорту, в котором он встречает знакомую, он видит «…тележки, тележки, тележки, картонные сундуки с аппаратурой, магнитофоны, телевизоры, электроприборы, миксеры». Страница 397-я. Откуда вдруг это богатство? Халиль Мансур восклицает: «О, чёрное золото! Ты покоряешь континенты, несёшь миру процветание. Даже и нам, голодным, кое-что перепадает от щедрот твоих — доллары, туристы, моральное разложение…» Страница 397-я. Но какая разница — на что было выменяно это изобилие? О голодных он вспоминает тоже напрасно — он к ним не принадлежит, если только к «голодным» в переносном смысле слова. У них так же были американцы, как неотъемлемая часть товарного изобилия и свобод, а так же демократии, которая у них тоже была. «…сколько их, американцев, понаехало сейчас в Египет — поди сосчитай! Всю страну оплели своей паутиной, куда ни сунься — всюду они. Знают своё дело, черти!» Страница 388-я. Среди них возлюбленная Халиля Мансура, аспирантка какого-то университета, которая свободно курсирует между ним, временно безработным, и депутатом Национального собрания. Она спрашивает Халиля: «…прежде всего, скажи мне конкретно, где бы ты хотел работать — в государственном секторе? В частном? А может, в какой-нибудь американской компании?» Страница 391-я. Такая аспирантка. У них была свободная пресса, которая донимала вопросами самого генерального прокурора: «…ваше превосходительство, читатели требуют! Мы не можем игнорировать общественное мнение. Одно только слово — на кого работал Халиль Мансур?» Страница 437-я. У египтян были всеобщие воровство и коррупция: «…старуха в чёрном габабе …торгует ворованными анкетами по уплате подоходного налога. Вор на воре. Воруют все до единого — правительство, министерства и ведомства, палаты и советы, больницы, школы и служба быта, государственный сектор и частный. И все повязаны взятками». Страница 419-я. У них даже была скрепа, которая держала страну в кулаке, чтобы она не разлетелась по парижам — управление общественной безопасности. Упомянутый выше прокурор ходил туда за всякой мелочью. Франкофилы, кстати, у них тоже были — Халиль Мансур, пожалуйста: «…увижу берега Сены, и буду бродить по парижским бульварам, и покупать книги у букинистов, и сидеть в кафе, и слушать современную музыку, и пить шампанское, и… Невероятно!» Страница 410-я. Всё было у них. Всё, что душе угодно. Не было у них современной, разработанной лучшими разработчиками массовых беспорядков и общественных катаклизмов, революции. Нажили.

Ещё одна объяснительная

Суббота, Июль 28th, 2012

По всем советским и большим религиозным праздникам сайт «Тарбаган» отключают. Делается это двумя способами: во-первых, технически, но, правда, редко; во-вторых, психически, но часто. Способ технический заключается в том, что «Тарбаган» перестаёт работать, но так, что виноват в этом почти всегда оказываюсь я — автор текстов на этом сайте. Виноват — виноват, ладно. Психический способ отключения сайта состоит в том, что меня каким-нибудь способом оскорбляют, и я перестаю писать. Оскорбления бывают изящные, многоходовые, с отложенным результатом, иногда я просто удивляюсь изяществу и сложности этих оскорбительных комбинаций, а бывают уличные, ясные, но все они — и первые, и вторые, — устроены таким образом, что на них невозможно ответить. Например, мальчик и девочка: мальчик оскорбляет, а девочка смотрит глазами детскими, наивными, лучистыми. Да и мальчик тоже — мальчик. Для мальчика у меня есть набор ответов, но он же мальчик. И девочка… Ты скажешь, а она молвит что-нибудь в роде «как вам не стыдно…» Я не могу плохого пожелать этим мальчику с девочкой даже про себя: а вдруг это скажется на их потомстве? А с их потомством придётся жить моему потомству. Потерплю. Я тонкий и ранимый человек. Я беру их оскорбление с собой и живу с ним день. Или два. А праздник тем временем проходит. Я, бывает, думаю: не оскорбляйте, я и сам знаю, что в праздники мне не надо писать. Но мальчик и девочка контрольный выстрел всё равно производят. Хуже мальчика с девочкой только старые знакомые — такие, знаете, которые где-то есть, ты знаешь о них, но никогда не видишь. И вдруг они появляются, чтобы оскорбить. Перед праздником. Ответа дать старому знакомому тоже не можешь, потому что человек хороший. И если ответишь — все, конечно, увидят только ту часть записанного на видеокамеру акта оскорбления, которая касается моей реакции: вот я иду по улице, оборачиваюсь к двум пресветлым отрокам и говорю им… Ужас. Или вот я подскакиваю с перекошенным лицом к человеку, которого все знают как человека замечательного, и кричу ему… Спаси и помилуй! Сохрани и убереги! Обороти и окороти! Отврати и укрой! В психологической гражданской войне есть правила, но все они направлены против меня. Например, можно защититься публичной истерикой, то есть, всё-таки писать. Но писать-то — поскольку унижен и оскорблён — придётся только об этом — о своей обиде. А поскольку — ещё одно условие — нельзя называть имена обидчиков, — они же мальчики и девочки, — то вся моя истерика будет принята на себя другими людьми, часто случайными. А то близкими и любимыми, и сам окажешься оскорбителем. В общем, сидишь и молча оскорбление жуёшь. А люди празднуют. Ну пусть. Есть новости… Неожиданный удар получил в эти дни — по случаю начала Лондонской Олимпиады был не только оскорблён, но одновременно унижен технически — сайт мой отключили. Никогда такой комбинации против меня ещё не проводили. А праздничным утром ещё и воду отключили — горячую и холодную. Видно, Лондонская Олимпиада поважнее будет Пасхи и Дня вооружённых сил.

Голос Америки

Понедельник, Июль 23rd, 2012

Сначала Азиз Омран был един. И был непобедим. Азиз Омран — персонаж романа Шерифа Хетаты «Железное око». Москва. Радуга. 1988-й год. Перевод Д. Згерского с арабского языка. От детства, через университет и подпольную работу до того случая, когда к нему был применён допрос с пристрастием, Азиз прошёл психически целым. После допроса его душа отлетела и начала наблюдать за телом с некоторого расстояния и с холодным любопытством. И душе и телу в тюрьме лучше существовать раздельно, чем вместе. Азиз Омран раздвоился. После отделения души от тела единая линия романа распадалась на несколько эпизодов, почти этнографических заметок — забастовка в тюрьме, каторга в пустыне, перевод из тюрьмы в больницу. Читатель в связи с этим подозревает Азиза Омрана не в раздвоении даже, а в растроении, разчетверении. Зато последний — больничный — эпизод позволяет Шерифу Хетате спасти своего героя — он бежит. На последней странице — и через двадцать пять лет — читатель находит Азиза свободным человеком, но по-прежнему переживающим опыт неволи — теперь через бред: «…тяжёлый кромешный мрак …трудно дышать …всё растворялось в темноте …пальцы ловили пустоту …пугающая неподвижность подкрадывалась из темноты …его похоронили заживо» и так далее. Страница 319-я. Выручает Азиза Омрана — и в бреду, и в тюрьме тоже выручал, — «могучий, сладостный голос, поющий в ночи». Страница 320-я. Он вытаскивает Азиза из темноты и неподвижности. Но он же вовлекает его в новую ловушку. Точнее, не его, но человека с таким же точно опытом жизни — Халиля Мансура, персонажа второго романа Шерифа Хетаты — «В сетях». Он опубликован под одной обложкой с романом «Железное око». Перевод Е. Стефановой. Двадцать пять лет назад он был профсоюзным активистом. Участвовал в революции. Отнимал, видно, Суэцкий канал у англичан. Теперь работает в государственной компании. Жизнь его скучна. Монотонность, от которой в начале пятидесятых годов прошлого века Азиз Омран бежал в революцию, настигла в середине семидесятых Халиля Мансура за составлением договором с французскими фармацевтами. И вдруг звонок. Звонит сотрудница Международного института проблем третьего мира. Американка. Говорит по-арабски. Ни о ней, ни об институте он ничего не знает. Но у них с Халилем есть общая знакомая. С общей знакомой он тоже не знаком. Но он специалист в области профдвижения. «В известном смысле» — возражает Халиль. Страница 330-я. В общем, приезжайте ко мне в следующий четверг и всё тут. Да, ещё у меня есть магнитофон и скрытая камера. Невидимые чернила и много других ядовитых игрушек. Приедете? Надо, конечно, думает Халиль Мансур, отказываться. Но голос, голос-то как у неё хорош. «Да что особенного, встречусь с ней разок, большое дело! Почему-то любопытно на неё посмотреть. Уж очень голос у неё приятный. Да и потом невежливо как-то отказываться. Человек старался, разыскивал меня. Много ли найдётся в эти дни людей, которым я нужен?» Страница 330-я. Старый подпольщик. Сидит теперь на скамье подсудимых. И светит ему, по-видимости, «по все строгости».

Брешь в оболочке

Воскресенье, Июль 22nd, 2012

Египетское общество действует против Азиза так же, как организм против больной клетки — помещает его/её в специальную оболочку. В случае Азиза это тюрьма. Азиз Омран — персонаж романа Шерифа Хетаты «Железное око», коммунист, подпольщик, борец против английской оккупации. Роман был издан в Москве. В 1988-м году. В издательстве «Радуга». В переводе Д. Згерского. В тюрьме разнообразные атаки на Азиза продолжаются: по плохому, по нормальному, по хорошему и по глупому. Есть ещё уровень равного взаимодействия — Азиз Омран принадлежал к сплочённой, жестокой и таинственной группе «товарищей», которую остальным приходилось уважать, — но этот уровень мы опускаем. Нормальный уровень — это уровень допросов. Хотя Азиз ни разу не вспоминает об адвокатах, но, судя по всему, этот уровень связан с прописанными процедурами — на этом уровне не бьют, — а в конце этого уровня Азиза ждёт суд и приговор. Плохой уровень — это уровень истязаний. Если не считать истязаниями психическое давление, одиночную камеру, кровососущих насекомых и тюремный запах, то истязали Азиза только однажды — жестоко избили. Азиз описывает этот случай как выходящий за пределы процедур, но он вообще — при том, что склонен следить подробности, — юридическую часть игнорирует. Может быть, плохой уровень — это всего лишь вариант нормального. Хороший уровень — это уровень сочувствия и отеческого ли, братского ли увещевания. Такого рода, например: «…вы из хорошей семьи. …мы с вашим двоюродным братом играем в одной баскетбольной команде. Поверьте, мне жаль, что вы оказались в столь неприятной ситуации. …Я для вашей же пользы хочу дать совет. Вы ведь интеллигентный человек, и в жизни перед вами открыты большие возможности». Страница 42-я. Или: «…Подумайте о ваших родителях. Небось отца, мать оставили? О будущем подумали бы. …послушайте моего совета: не надо много болтать. Опасные вещи вы говорите. Об этом нельзя вслух говорить». Страница 105-я. И наконец, это уровень «по-глупому». В конце романа возникает случайно сложившаяся ситуация или даже заговор, в результате которого Азиз попадает из тюрьмы в больницу. Там его охраняют два солдата и офицер. Об Азизе у охранников постепенно складывается самое лучшее впечатление: врач, которого знают и любят все доктора в этой больнице, государственный преступник и человек не бедный, но уважительный — мог угостить и чаем и сладостями. Воспользовавшись добрым к себе отношением, Азиз бежит. Перед тем он, конечно, «почувствовал укор совести. Скоро он предаст их доверие. Что тогда подумает о нём этот человек? Он тут же представил себе его бритую голову, печальное лицо солдатика, глядящего из-за стальных прутьев на своих детей. …он поморщился и решительно выбросил эту картину из головы. …усмехнулся в душе. Ситуация, конечно же, выглядела трагикомичной». Страница 317-я. Только голос свободы — «могучий, сладостный голос, поющий в ночи» — будет через двадцать пять лет вспоминать Азиз, а не этих искренних и доверчивых людей — брешь в оболочке.

А египетские зомби существуют?

Суббота, Июль 21st, 2012

Существуют. Только в отличие от берберских (туарегских) зомби они связаны не с иррациональным — не с музыкой, не с танцами, не с наркотиками, — а с рациональным — с расчётом. Азиз Омран, коммунист и персонаж романа Шерифа Хетаты «Железное око», пытается понять как Хусейн, его товарищ по борьбе против английской оккупации, сделался зомби: «отец Хусейна был торговцем, и сын частенько употреблял словечки из коммерческого лексикона. «Прибыли и убытки» — эти слова нередко говорились им и во время политических дискуссий. «Мы должны точно подсчитать прибыли и убытки». Казалось бы, нет ничего необычного в это фразе. Напротив, звучит разумно. Но эта манера подходить к решению проблем с холодной расчётливостью счётной машинки мешала ему завоевать полное доверие своих товарищей. Конечно, никто не станет отрицать, что разумно заранее точно рассчитать все последствия того или иного политического акта. И всё же его торгашеские определения были неуместны». Страница 97-я. Шериф Хетата. Железное око. Москва. Радуга. 1988-й год. Перевод с арабского Д. Згерского. Критика, которой подвергает Хусейна Азиз, указывает на то, что Азиз был человеком более широких взглядов — когда «убытки» значительно перевешивали «прибыли», он не боялся обратиться и к безумию, как он это называл, то есть к действию ради действия — к действию, не имеющему рациональных оснований в частной жизни. На протяжении всего романа ему напоминают о них: жена, ребёнок, вообще большая семья — папа, мама, бабушка, — профессия — всё это было им потеряно на время или навсегда только ради того, чтобы покончить с английской оккупацией Египта. Тьфу! — да пусть оккупируют что хотят и сколько хотят. За счастье обнять Юсефа, пятилетнего сына, можно отдать любой Суэцкий канал. К безумию он, правда, пришёл не без помощи истязаний, которым его подвергали: душа его отделилась от тела — причина отделилась от движения — и холодно начала наблюдать за ним сверху, имея в виду проследить действие инерции, которую она ему прежде задала. Но Азиз не стал зомби, а если и был им, то не был перезомбирован. Зато чистая, незамутнённая рациональность подвела его товарища: «В игру вступил электронный компьютер, который оценивает всё с безукоризненной рациональностью, взвешивает возможные последствия. Человек превратился в вычислительную машину. Но и они тоже всё вычисляли. Знали, на какие чувствительные кнопки нажать, чтобы ты начал работать на них, выполнять их команды. С того момента ты обрубил все узы, связывавшие тебя с прошлым, с другими людьми, с теми ценностями, которые столь многое для тебя значили. И с того момента ты пытался потащить за собой других в ту же пропасть, в тоже болото. Ведь тому, кто падает, особенно больно видеть тех, кто выстоял, остался на ногах». Страница 120-я. Зомби-арифмометр Хусейн не смог заразить чрезвычайно сложно устроенный механизм Азиза. С душой его ещё что-то можно было сделать, — хотя как её поймать, витающую в пространстве? — но тело само по себе катилось к назначенной ему цели.

Твой круг

Суббота, Июль 21st, 2012

Коран египетский революционер не читал. Имеется в виду Азиз Омран, египетский коммунист и персонаж романа Шерифа Хетаты «Железное око», который четыре года провёл в тюрьме, из них значительную часть в одиночной камере в виду виселицы. Середина прошлого века. Чтение Корана возникает один раз в связи с проверкой грамотности крестьянского мальчика, сподвижника Азиза. « — И что же ты читаешь, Мустафа? — Коран читаю. — Почитаешь мне сегодня вечером? …А ещё что-нибудь читаешь? — Иногда — газеты. И ещё листовки читаю, которые ты привозишь». Страница 201-я. Шериф Хетата. Железное око. Москва. Радуга. 1988-й год. Перевод с арабского Д. Згерского. Мальчику надо сказать что-нибудь приятное своему старшему товарищу — вот он и вспомнил про газеты и листовки. Большую часть чтения Азиза Омрана составляли медицинские, он врач по профессии, и политические сочинения. Но названия и авторов он даёт только художественных произведений, за одним исключением и только тех, которые сыграли роль в его идейном становлении. Косвенные указания на книги, которые встречаются в романе, мы пропускаем, чтобы при их трактовке не стать посмешищем для знающих людей: «Меняйте мир!» Он вспомнил эту похожую на кредо фразу, вычитанную им в какой-то книге. Там говорилось примерно так: наша задача не только понять мир, но и попытаться изменить его». Страница 35-я. Или, например: » — По ком звонит колокол. — Что вы сказали, доктор? [Доктор говорит со своим сподвижником в ожидании смертной казни.] — Так, ничего особенного. Известная фраза. Её написал один шотландский священник. Потом ею озаглавили роман, выпустили фильм с таким же названием о борьбе испанского народа против фашизма». Страница 174-я. Потайные книги пропускаем. Речь о прямо названных книгах. Первым среди них, как запал, который пробудил в Азизе Омране революционное сознание, идёт, конечно, роман М.Горького «Мать». « — Ты читал «Мать» Горького? — спросили Азиза. — Нет. — Почитай. Тебе понравится. — Почему? — Захватывающая книга. История матери, которая волей обстоятельств была втянута в политическую борьбу. — Ладно, куплю, прочту». Страница 92-я. Роман Горького египтянами ни в школе, ни в университете не изучался — у них не было против него противоядия. Вторым идёт роман Арчибальда Кронина «Цитадель» — врач в условиях социальных катаклизмов. Роман, который, по-видимому, связал революцию и профессию Азиза Омрана. Третьим — «нашумевший» роман Никоса Казандзакиса «Грек Зорба», который связан с мыслью, высказанной возлюбленная Азиза: «Момент безумия в жизни необходим. Иначе человек никогда не разрубит связывающие его оковы». Страница 185-я. Четвёртая книга: покидая дом ради «какой-то безумной идеи, рождённой его юношеским воображением» [слова отца], Азиз берёт с собой роман Джона Стейнбека «Гроздья гнева». Правильное решение. Далее по порядку идут книги из подпольной тюремной библиотеки, в которой было двадцать книг, но Азиз называет самые важные с его точки зрения: 5. «Революция Ораби» ар-Рифа; 6. «Глаза Эльзы» Луи Арагона; 7. второй том избранных сочинений В.И.Ленина [вот единственное исключение для политических писателей]; 8. «Начало и конец» Нагиба Махфуза. Не трудно почувствовать себя — по кругу чтения и с некоторыми оговорками — египетским революционером-подпольщиком.