Archive for Июнь, 2012

Башир, дважды потерявший свою тень

Понедельник, Июнь 18th, 2012

В берберской деревне есть тень. Башир, персонаж романа Мулуда Маммери «Опиум и дубинка», правда, не успел толком ею воспользоваться как его выбросило на самое солнце — в партизанский отряд, сражавшийся против французов. 1957-й год. Алжир-страна. Антифранцузское восстание. Башир был врачом в Алжире-городе: работа, любовь, споры с другом Рамданом о том, кого в первую очередь следует изгнать из страны, а то и истребить. Башир был сторонником медицинской профилактики социальных катаклизмов: предохраняться, предохраняться и ещё раз предохраняться — вот, собственно, и вся контрреволюция. Арабская специфика состояла в том, что контрреволюционная работа была целиком возложена на женщин, но, вот беда, подруга Башира была француженка. Их межкультурный диалог затянулся, возникла новая, хотя не явленная ещё миру, жизнь, а вместе с нею скучные, по мнению Башира, перспективы. Башир воспользовался надуманным предлогом и уехал в родную деревню — он происходил из берберов-горцев, — а оттуда в партизанский отряд. Через пять месяцев, когда он вернулся обратно, ребёнка ещё или уже не было — это освободительная война, что ж, — его товарищ сидел в концлагере имени Боссюэ — французский обычай называть концлагеря именами писателей, — зато любимая, как, впрочем, и парашютисты, ждала его. Тенью, то есть, применительно к Алжиру-городу может называться пространство и довольно широкое, в котором Башир вольно жил, не примыкая ни к одной из сторон, идущей в стране войны. Выйдя из него (из неё), он немедленно должен был примкнуть к одной из сторон, потому что в его родной деревне тени не нашлось. Точнее, не нашлось тени для него в достаточном количестве и качестве. Но тень там была. Французский лейтенант утверждал, правда, что тени нет, но то был специалист по психологической войне — он ввёл Башира в заблуждение. Жители деревни были зажаты между французской армией и партизанами — и тех и других они до обмороков боялись. Ночью они помогали партизанам, днём были как будто верными пасынками Республики. Всё — занятия смертельно опасные. Чтобы создать тень, необходимую для жизни, жителям деревни приходилось молчать, соглашаться со всем, что говорило начальство, позабыть о гордости, и самое главное, избавляться об обязанностей, которые ежедневно накладывали на них французы и партизаны, и перекладывать их на плечи каких-нибудь слабых, отпетых или то и другое вместе, людей. Башира, привыкшего к широкому столичному житью, поведение земляков поразило. Его острые замечания, прямой взор, нарушение комендантского часа могли навлечь на деревню немалую беду, то есть разрушить их хлипкую тень. Ему предлагают вернуться к «книгам, больным, столичным развлечениям», — страница 174-я, — а когда он отказывается, сплавляют под благовидным предлогом в партизанский отряд. Мулуд Маммери. Опиум и дубинка. Радуга. Москва. 1988-й год. Перевод Н. Световидовой. Бедной деревенской тенью побрезговал, как же-с — столичная штучка. Вскоре французские парашютисты пришли за ним.

Башир, потерявший свою тень

Воскресенье, Июнь 17th, 2012

Качество общества определяется тенью. Общество, может быть, не должно находиться в тени полностью, — хотя не сложно вообразить ситуацию, когда обществу лучше находиться целиком в тени, нежели на испепеляющем свету, — но тень должна быть. Или, скажем так, если тень есть — человек чувствует себя лучше. Отсюда следовало «должно». От качества и характера самой тени мы отвлекаемся. Башир, персонаж романа Мулуда Маммери «Опиум и дубинка». Издательство «Радуга». 1988. Москва. Серия книг «Мастера современной прозы». Перевод с французского Н. Световидовой. Башир жил в Алжире-городе во время борьбы алжирского народа против французов. На первых страницах романа мы застаём его как раз в тени — он не примкнул ни к одной из враждующих сторон. Его профессия — он врач — позволяет ему сохранять нейтралитет. Его мать, правда, видит в нём человека, примкнувшего к христианам, а французы подозревают его в симпатиях к повстанцам, но эти заблуждения ему на руку. Наибольшая опасность исходит для Башира от его товарища, школьного учителя и подпольщика Рамдана. Именно Рамдан посоветовал партизанам обратиться к Баширу с тем, чтобы привлечь его к формированию санитарной службы одного из партизанских вилайетов. Башир отказался. За его отказом последовал ряд необъяснимых событий, которые, наверное, могли бы быть истолкованы знатоком алжирской истории, но у нас такого знатока нет: сам Мулуд Маммери, автор романа, вдруг впадает в истерику — Башира он аттестует подлецом. Приходивший к Баширу партизан попадает в руки парашютистов. Сознаться он должен будет к утру максимум — Башир ждёт ареста, — но партизан не сознаётся. Приходит Рамдан, но почему-то не покидает опасную квартиру немедленно, а остаётся в ней ночевать. Он приносит поддельный пропуск для своего друга, который позволит тому бежать, хотя бежать уже не от чего — инцидент исчерпан. К Баширу приходит и его любовница — тоже остаётся ночевать. Только после этого, подвергнув близких людей смертельной опасности, Башир уезжает. Необъяснимое в контексте борьбы партизан и парашютистов событие. Возможно, партизанами Башир пользуется для того, чтобы сбежать от беременной любовницы, но как бы там ни было, беднягу, надеявшегося пересидеть гражданскую войну, выгнали из тени, которую ему давал город Алжир. Он бежит за тенью в родную деревню, но там его поджидает ни с чем не сравнимое разочарование: в деревне тени нет вообще. Французский лейтенант объясняет ему сложившуюся там свето-теневую обстановку: «…здешняя жизнь не знает нюансов, это всегда лубок. Все здесь либо по одну, либо по другую сторону баррикад. В столице есть целая зона смешанных вод, теней. А здесь… все играют в открытую: есть две команды — и никаких зрителей». Страницы 155-я и 156-я. Башир искал укрытие, но напрасно — и новой тени не обрёл, и старую потерял. Бедный, бедный Башир. Теперь, вернувшись с солнца назад, он станет раскалённым угольком в ночи. Французские парашютисты прилетят на его огонь, как на файер.

3:7

Суббота, Июнь 16th, 2012

Несмотря на то что в романе Мулуда Маммери битва разворачивается между арабскими феллага (партизанами) и французскими пара (десантниками), самые тяжкие оскорбления получают дети. Арабские дети. Из уст арабских мужчин и женщин. Например, крестьянка наставляет взрослую дочь: «…вот погоди, дети твои подрастут… Они всё у тебя отнимут — твоё молоко, твою плоть и кровь… И когда всё заберут, бросят тебя где-нибудь на дороге, и сердце твоё будет кровью обливаться, а они этого и не заметят». Страница 149-я в издании 1988-го года. Мулуд Маммери. Опиум и дубинка. Москва. Радуга. Серия «Мастера современной прозы». Перевод Н. Световидовой. При этом дети понимаются как явление природы не связанное с ответственностью говорящего — они как засуха. Вот дети. Вот засуха. Что можно поделать? Мулуд Маммери рассказывает историю сына той же крестьянки: «…отказывал во всём своей семье и самому себе, а скопив денег, купил маленькое поле, пару быков, корову. Это был почти достаток, но …продолжал жить скупо, и, когда жена говорила ему, что теперь он мог бы позволить детям есть досыта, он отвечал: «Пусть привыкают, никто не знает. Когда придётся голодать». Детей становилось всё больше» Страница 158-я. Всё больше и больше и не только его собственных: он помогал брату, учившемуся в городе, сестре, у которой тоже образовалась большая семья, но муж был беден. За счёт его труда, его маленького участка земли и нескольких его животных кормилось несчётное количество людей. За тем последовали неурожайные годы. Крестьянин потерял землю, животных, влез в долги и отправился на заработки во Францию: «…работал на заводе так, как обрабатывал своё поле… основательно, серьёзно. Не знал ни отдыха, ни развлечений. …соглашался на сверхурочные часы и ночные смены. Издалека он продолжал помогать семье, высылал деньги на зерно, масло, дрова, одежду, праздники». Страница 158-я. Но долги выплатить не сумел и наконец сдался: сменил работу, переехал в другой район, пристрастился к вину и постарался забыть о семье. Много позже он высказал обиды своему сыну, который отыскал его: «…ведь я для того и уехал, чтобы скрыться от вас, чтобы не слышать больше ваших голосов, не видеть ваших гнусных рож, не дышать одним воздухом с вами… я уехал потому, что вы мне надоели, уехал, чтобы скрыться от вас… меня, знаешь, тошнит от семейных историй. …гниды, ничтожества, живые трупы». Страницы 160-я и 161-я. Он вернулся в Алжир, чтобы стать на сторону французских парашютистов, которые хорошо знали, как надо избавляться от лишних ртов. Его брат, доктор Башир, главный персонаж романа, настроен был как будто более рационально. На первых страницах романа он готовился потребовать от своей подружки прервать нечаянно возникшую беременность — или он, или ребёнок. В 1957-м году на земле жили три миллиарда человек. Сейчас семь. Надо думать, что Башир ничего от своей подружки не добился.

Жанровый вопрос

Пятница, Июнь 15th, 2012

Основной вопрос революции есть вопрос о том, за счёт кого численность популяции будет приведена в согласие с кормовой базой. Вопрос имеет физический характер, избежать его невозможно, но ответ на него поливариантен: дети, старики, женщины, мужчины, интеллигенция, буржуазия, крестьяне, пришлые, местные, больные, алкоголики, иноверцы, инородцы — кто? Вопрос о собственности, который часто ставят во главу революционного угла, — есть лишь проявление указанного нами основного вопроса, или его превращение. Роман Мулуда Маммери «Опиум и дубинка» начинается как раз в тот момент, когда споры «о том, кто» не только идут полным ходом, но уже перешли на стадию реализации. Врач Башир и учитель Рамдан — два спорщика. Предложение Рамдана: первым делом необходимо изгнать угнетателей. Кто угнетатели? Угнетателями оказываются французы, — которые не всегда, видите ли, жили в замках по берегам Луары, — а точнее, «черноногие», то есть французы, родившиеся в Африке, на девяносто процентов состоявшие — по европейским меркам — из бедняков, они — крестьяне, ремесленники, мелкие торговцы и тому подобное — понаехавшие, или, в алжирском контексте, понаплывшие-поналетевшие: «…море полно их кораблей, небо — самолётов». Страница 125-я. Самое страшное в угнетателях: они не только понаехали — они «делают детей». Делают прямо здесь — в Алжире. Страница 138-я. Вторым делом — после расчёта с французами — необходимо расправиться с интеллигенцией. Себя Рамдан благоразумно из интеллигенции вычёркивает и причисляет к народу: «Мы — Рамдан любил отождествлять себя с теми, кого именовал народом». Страница 136-я. Потому что судьба интеллигенции незавидна: «Если делать революцию по-настоящему, следовало бы перестрелять всех интеллигентов, во всяком случае тех, кто не пожелает повиноваться без лишних рассуждений, когда это понадобится». Страница 127-я. А революция идёт полным ходом. Вина интеллигенции состоит в том, что она стала частью системы колониального подавления, которое не только использует дубинку, но ещё «и на флейте играет …чтобы придать дубинке большую эффективность». Страница 127-я. Колонов изгоняем, интеллигентов расстреливаем. Алжир — эта прекрасная кормушка — достаётся нам, народу, избавившемуся от лишних ртов. Черноногие при этом думают об арабах ровно то же: уличная толпа сопровождает попавшегося в руки полиции подпольщика словами «убейте их! Убейте их всех!» и «этому арабу хорошо — для него жилищный кризис разрешён». Страница 144-я. Квартирный вопрос испортил алжирцев, да. Оппонент Рамдана, доктор Башир, не хотел бы стать тем, за счёт кого будет улучшен или ухудшен чей бы то ни было пищевой рацион. Или, говоря попросту, он не хотел бы участвовать в революционной борьбе. Он хотел бы предотвратить революцию медицинскими средствами, но они считаются бесчеловечными. Уж лучше пулемёты. Например, он отказывается лечить раненых партизан. Автор, Мулуд Маммери, при этом почему-то срывается: называет поступок Башира подлостью большей, чем все мелкие подлости, якобы совершённые Баширом до этого и состоявшие в том, что он не признавал размаха и значения народной борьбы. Ждал, что всё уляжется. Но нет, не дождался, — придётся нашему Баширу, как видно, бежать в какую-нибудь более спокойную популяцию. Он думал-думал и сбежал в родную деревню. То ли это революционная комедия, то ли что.

Нерождённый и революция

Четверг, Июнь 14th, 2012

Две первые и, возможно, главные темы романа Мулуда Маммери «Опиум и дубинка»: революция и ненависть к нерождённому ещё, но могущему родиться ребёнку. Нет никаких оснований считать, что эти темы случайно возникли вместе. Учитель Рамдан и врач Башир — друзья-товарищи. Алжир. 1957-й год. Третий год восстания против французов. Рамдан как раз подпольщик. Башир ещё нет. Философия Рамдана революционная: существуют они — поработители (например), и существуем мы — порабощённые (например). Не все это видят, но это так. Исходная посылка определяет понимание мира и каждой его детали: «…природа погибла для нас в тот день, когда они [поработители] пришли сюда». Страница 125-я. В издании 1988-го года. Москва. Радуга. Серия «Мастера современной прозы». Перевод Н. Световидовой. «Хочешь, я испорчу пейзаж, которым ты любуешься?» — спрашивает Рамдан Башира, по мнению которого прекрасный вид Алжира, открывающийся с окрестных высот, находится вне классовых и этических оценок. Вот, посмотри, «…вилла Сезини, там пытают; ниже — центральный комиссариат, туда в любой час дня и ночи возами сгружают алжирцев; …дальше — мэрия, в её подвалы алжирцев бросают перед допросом; Касба, куда арабов загнали как в гетто; Приморский бульвар, откуда разъярённые толпы сбрасывают вниз прохожих за то, что они — арабы…» Страница 125-я. И так далее. Кроме того, «…когда в животе пусто, у тебя круги перед глазами, и ты не видишь гавани… Она не прекрасна и не безобразна, её просто не существует…» Страница 125-я. И конечно, в цвета порабощения окрашена культура — «…алжирские газеты и радио — это предприятия организованного насилия» — и система управления — «…гражданская администрация отказалась от всякой власти в пользу военного командования». Страница 126-я. Башир вместо оппозиции «поработители-порабощённые» опирается, по-видимому, на пару «ум-глупость». С такой точки зрения Рамдан не может жаловаться на насилие со стороны французов, поскольку «так и должно быть на войне». Страница 126-я. Здесь сказывается опыт автора — ветерана Второй мировой войны. Башир, значит, расположился на стороне ума. У него есть дела поважнее национального восстания, войны и революции — его возлюбленная, а она француженка и к тому же беременная. За это ли берберы, любят француженок? Башир ищет аргументы против будущего ребёнка, которые — исключаем отсюда расхожее отвращение к пелёнкам-распашонкам и чувству собственности — можно объединить в две основные группы: во-первых, на земле и без нового ребёнка полно народу — «три миллиарда выродков»: «…на земле есть три миллиарда бедняг, они пребывают в нищете и тем не менее развлекаются, пытаясь сделать свою нищету более опасной, усугубляя несчастья других, разумеется…» Страницы 130-я и 131-я. Во-вторых, ребёнок собирается родиться на границе «каст и кланов»: ему гарантировано «презрение белых и не очень белых, чёрных, красных, пёстрых, презрение всех на свете к тем, у кого не хватило порядочности родиться, как все, в своём клане». Страница 130-я. Размышления Башира кажутся противоречивыми: они направлены против него самого, поскольку до известия о беременности он был как раз сторонником того, чтобы отречься от мифов племени и положиться на прогресс. Таким образом Мулуд Маммери сближает революцию и страх перед новой — заранее лишней — жизнью, правда сближает не логически, не эмоционально, но пространственно, размещая их на соседних страницах. Из этой близости, надеется читатель, должно произойти движение и какая-нибудь обнадёживающая антигуманистическая философия.

Кто-то съел мою икру

Среда, Июнь 13th, 2012

Купил несколько новых прекрасных книг. Все — почти за бесценок. За сто рублей — сто рублей! — купил книгу Инги Сэффрон «Икра. Светлое прошлое и тёмное будущее великого деликатеса». Инга Сэффрон пишет: «Ровно через полвека после того, как американцы начали производить чёрную икру, американские осетры были истреблены». Страница 149-я. Издательство КоЛибри. Москва. 2006-й год. Перевод Марины Сухановой. Случилось это в 1925-м году. Разумеется, в Советском Союзе, осетры были сохранены, несмотря на то что едва не погибли из-за строительства гидроэлектростанций. Инга Сэффрон указывает на причину чудесного спасения русских осетров — авторитаризм типа «осётр — рыбнадзор — Сибирь», и он же типа «рыбозавод — малёк — Волга». Спасение осетров авторитаризмом, когда демократия их скушала, однако, не удивительно. На то она и демократия, чтобы кушать. Удивительно другое: русские, пребывая в другой своей ипостаси — монархической — тоже не уничтожили осетров, хотя и тогда могли бы. Инга Сэффрон находит понижающее оправдание и для дореволюционных русских: «…возможно, русские рыбаки в XIX веке ловили бы ещё больше осетров, если бы не ограничивали ловлю своими собственными странными запретами. …российский рыболовный промысел регулировался множеством суеверий и традиций, которые определяли, когда и как надо ловить рыбу». Страницы 69-я и 70-я. Инга Сэффрон, то есть, испытывает затруднения в использовании терминов: как запрет может быть суеверием если он эффективен? Как, во-вторых, государственный строй может быть авторитарным, если он спас осетров от гибели? Не понимаю. Или, может быть, это проблема читателя: для него суеверия и авторитаризм суть зло. А они — по Инге Сэффрон так получается — добро. Кстати, русская демократия, по её мнению, тоже на ножах с осетрами — правда в своей первой фазе развития — самой острой. Вообще, демократия, как показывает не только Инга Сэффрон, и связанная с ней свободная рыночная экономика, чрезвычайно расточительны и, в целом, неэффективны. Эрнст Юнгер, например, описывает в книге «В стальных грозах» английских пулемётчиков времён Первой мировой войны, которые, стреляя почти прямо вверх, беспокоили таким странным способом немецкую пехоту, укрывшуюся за каменными стенами: «…особенно злил меня классный пулемётчик, так высоко веером строчивший в воздух, что пули под действием силы тяжести ещё быстрее отвесно падали вниз. Так что не было никакого смысла укрываться где-нибудь за стеной». Страница 111-я. Издательство «Владимир Даль». Спб., 2000-й год. Перевод Н.О.Гучинской и В.Г. Ноткиной. Странный, конечно, отрывок: получается, что пуля под силой тяжести летит быстрее, чем под действием пороховых газов, а следовательно, стоять перед пулемётом менее опасно, чем прятаться от него за стеной. Может быть, переводчики упустили авторский сарказм? Но пулемётчик! Он наверняка был родственником какого-нибудь военного промышленника: давай, сынок, патронов там не жалей. Пали в воздух, если будет не в кого. Пять процентов от государственных заказов — твои. 502 рубля за эту книгу — безделица в сравнении с наслаждением, которое книга обещает. Резюме: пришла пора переосмыслить идею о том, что изобилие природных богатств вызывает к жизни авторитарные формы государственного управления. Ровно наоборот: не авторитаризм к нефти, а нефть к авторитаризму. И к нему же икра.

Привет Британской империи от Французской империи

Среда, Июнь 13th, 2012

«…когда игра заходит слишком далеко, «Франция-5» насчитывает трупы десятками, и это подхватывают все радиостанции мира», — двусмысленная, но оттого не менее прекрасная цитата, на которую можно поймать любого любителя берберской, пусть и франкоязычной, прозы. Французы, видите ли, при том что ни один из них не пострадал, обезвредили ещё тридцать алжирцев. Ладно бы в Париже — в Алжире-городе. Мулуд Маммери. Опиум и дубинка: роман. Из книги «Избранное». Москва. 1988-й год. Радуга. Серия «Мастера современной прозы». Перевод с французского Н. Световидовой. Страница 141-я. Переиздание. Русский свет роман увидел ещё в 1967-м году — уважаю издательство «Прогресс-Радугу». Не только за оперативность — события в романе относятся к 1957-му году. Теперь, по прошествии лет хорошо видно, что в нём работали по-настоящему жестокие ребята, которые ни на что не оглядывались, никаких реверансов не делали, никаких экивоков не знали, правду-матку резали, словно курицу. «Опиум и дубинка» Мулуда Маммери, как ясно из приведённой цитаты и последующего комментария, продолжит моё африканское чтение, потому что, и к сожалению, — к такому сожалению, которого силу я даже не берусь описать, — документальный роман Марио Варгаса Льосы «Сон кельта» закончился. Роджер Кейсмент, главный персонаж романа был казнён скорым на расправу британским судом. Хотя второстепенные персонажи гибли здесь десятками, а третьестепенные, если иметь в виду конголезцев, перуанцев и ирландцев, — без счёта, всё время казалось, что Роджер Кейсмент вывернется. За него вступались лучшие британцы того времени, — исключая тех, конечно, кто относил себя себя к гомофобам и к борцам против педофилии, — в день его казни у тюрьмы собралась многотысячная толпа, ему сочувствовали охранники, исповедники, адвокаты и даже палач, который отзывался о нём как о лучшем своём клиенте. Кроме того, он был человеком, принёсшим ни с чьей не сравнимую пользу Британской империи и британской (тоже, наверное, надо писать с большой буквы) промышленности. Роль его в восстании ирландцев 1916-го года не прямо антибританская: он не был сторонником безусловного выступления — он оговаривал его высадкой в Ирландии немецких войск. А немцы, в общем, ради ирландской свободы рисковать не собирались. То, что Роджер Кейсмент признаёт свою неправоту в этом отношении, уже пребывая в камере смертников, есть предположение Марио Варгаса Льосы и не более того. Если вообще можно назвать человека, который в своём служении принёс государству исключительно пользу, то это Роджер Кейсмент. Но нет, его сексуальные дневники перевесили все аргументы, высказанные людьми доброй воли в оправдание пожизненного заключения. То есть, по сути дела, Роджера Кейсмента казнили не за участие в сопротивлении, а за его сексуальные увлечения. Более того, если вспомнить, что его дневники, — это предположительно запись фантазий, то, значит, его казнили за фантазии. А если вспомнить ещё о том, что дневники могли быть написаны литераторами-контрразведчиками, то его казнили за чужой талант. На что это было нужно британской контрразведке? А кто её знает. Британия начала двадцатого века: козни, интриги, заговоры, милитаристская истерика, подозрительность, войны, восстания, казни, военно-полевые суды, расизм. Посмотрим теперь как вела себя её соседка — Французская империя — чуть-чуть позже, но в тех же условиях народного, почти ирландского, возмущения. Алжир. Конец пятидесятых годов прошлого века. Возвращаемся к роману Мулуда Маммери.

Протоколы ирландских мудрецов

Вторник, Июнь 12th, 2012

«Мученичество — это нечто такое, что христианин смиренно приемлет, но не ищет намеренно», — говорит один из персонажей романа Марио Варгаса Льосы «Сон кельта», патер Кротти. 2012-й год. Азбука-Аттикус. Иностранка. Москва. Перевод А. Богдановского. В основе веры ирландцев, однако, к которым патер Кротти принадлежал, как раз «лежит идея мученичества. Самопожертвования». Страница 384-я. Поэтому он уточняет: «…но, может быть, без самопожертвования и подобных деяний наш мир никогда бы не пришёл к гуманизму?» Страница 384-я. Приношение гуманизму. А так же Родине, за которую умереть «…так же достойно, как за свою семью или за веру». Страница 382-я. Ирландцы накануне очевидно проигрышного восстания против Британской империи ищут оправдание жертве, необходимость которой не для всех очевидна. Надо ли для свободы Ирландии пожертвовать детьми: имеют ли право мученики (заранее признаём их мучениками) «…вести за собой людей, не имеющих ни их опыта, ни чёткого взгляда на мир, — юнцов, не знающих, что идут на бойню всего лишь ради того, чтобы послужить примером?» Страница 384-я. Да, имеют — ответ ирландцев 1916-го года. «Речь ведь не идёт о победе. Разумеется, мы проиграем. Речь о том, чтобы держаться. Сопротивляться сколько-то дней или недель. И погибнуть так, чтобы наша смерть, пролитая нами кровь сделали патриотизм ирландцев силой неодолимой. Речь о том, чтобы на место каждого погибшего становилась сотня революционеров. Разве не так было когда-то с христианством?» Страница 369-я. Впрочем, от мучеников до мучителей один шаг. Упомянутый уже патер Кротти подмечает эту связь в одном из лидеров восставших: «…и верует он наподобие тех первых христиан, которых в римских цирках бросали на съедение львам. Но есть в нём что-то и от крестоносцев, которые отвоёвывали Гроб Господень, убивая нечестивых иудеев и мусульман, не щадя ни женщин, ни детей. То же исступление, тот же культ крови и смерти». Страница 368-я. Задача британцев в этой раскалённой духовной атмосфере состояла, по-видимому, в том, чтобы крестоносцев истребить, а жертву опозорить. В связи с Роджером Кейсментом, — одним из духовных, в первую очередь, вождей восстания, — на свет всплыли его личные дневники, которые то ли он написал, то ли не он, и которые — если их написал он, — то ли о подлинных событиях рассказывают, то ли о его фантазиях. Содержание дневников было необычным — оно наносило репутации Роджера Кейсмента удар губительной силы. Графологи позднего времени, устанавливавшие их авторство, ни к каким однозначным выводам не пришли. Сам Марио Варгас Льоса склоняется к мысли, что дневники принадлежали Роджеру Кейсменту, но были записями фантазий, а не событий. Роджер Кейсмент казнён 3-го августа 1916-го. Британцы погребли его имя под толстым слоем не только земли, но и дневников. Только полвека спустя они выдали его тело ирландцам для последующей национальной канонизации. Памятник, который был ему поставлен, правда, был вскоре взорван. Осколки так и лежат до сих пор. Земля отпустила, дневники — нет. У него, как у первых христиан, тоже был свой цирк, но растерзали его не львы, а клоуны.

Самое стрёмное пятилетие года

Вторник, Июнь 12th, 2012

Продолжение требует объяснения. Я забыл оплатить продление регистрации домена — сетевая бюрократия, кстати, пользуется вполне себе канцеляритом, — а никто не напомнил, хотя кое-кто должен был. Опоздал на четыре часа. Несмотря на оплату, старый хостер отказался со мной разговаривать, и не разговаривает до сих пор. Ссылается на то, что платёжная система, которой я воспользовался для оплаты его услуг, находится под какой-то дилдос атакой. Уже в течение недели. Никто бы её не выдержал, я думаю. Разумеется, срок оплаты истёк аккурат в пятилетний юбилей регистрации, а вскоре — через два дня — назревало пятилетие публикации на «тарбаган-точка-ру» первой статьи. Всё задуманное к юбилею тут же начало рушиться, и на самом деле рухнуло — ай-нанэ-нанэ-нанэ. Рухнулло-нанэ. Спасался, видите, Бреговичем и Джипси Кингз — очень помогает. Юбилейной статьи написать не мог — не знал, чем всё закончится: то ли всё ещё будет, то ли уже ничего не будет. Вместо того, чтобы чинно сесть за стол и написать «Пять лет назад…» и так далее, сочинял названия для новых сайтов — от депрессивного «встол-точка-ру» до маниакального «БлогГосподаБога-точка-ру». Отменил юбилейную вечеринку. Гости, практически находившиеся в зоне снижения, должны были заворачивать обратно. Не читалось. Почти не писалось. Тем не менее возникла следующая микрокультурная ситуация: «Тарбаган. Голос монгольских сурков» располагается теперь на кириллическом адресе «тарбаган-точка-эрэф». Мой ассоциации к «эрэф» — алеф и эфеб, что очень и очень, как мне кажется, неплохо. Тот, кто придумал аббревиатуру для моей страны — молодец. Буква «Ф», правда, отсылает к иероглифу 中, но и в этом кроется что-то прекрасное и, по крайней мере, большое. Кроме того, есть несколько статей, написанных во время тупой, — когда никто не отвечал на мои вопросы, а я вопрошал, — стадии кризиса: старые статьи будут опубликованы здесь в течение двух-трёх дней. На них, правда, уже лежит патина времени, потому что были созданы они как-будто в другую эпоху, они уже кандидаты на публикацию в «Литературных памятниках», а не в актуальном блоге, но без их публикации, отрешения от них, нельзя двинуться дальше. Если выпустить из виду настроение, в них всего три темы: во-первых, это тема прощания с романом Марио Варгаса Льосы «Сон кельта», и отчасти, извинения за то, что его последние страницы пришлись на время доменных неурядиц; во-вторых, это тема приветствия романа Мулуда Маммери «Опиум и дубинка», первые страницы которого, так уж совпало, тоже пришлись на передряги; в-третьих, это тема новых книг, которые были в эти дни приобретены, но тема незаконченная, потому что книг появилось много — не меньше десяти, — а радости для них не было. Чувствую вину перед ними — исправлюсь. С юбилеями на ближайшие девяносто пять лет покончил. Советов, однако, никому никаких не даю: в этом году, кажется, исполняется пять лет журналу «Русский репортёр», которого я читатель. Надеюсь, у них-то пройдёт всё хорошо — вечеринка состоится, домен не отнимут. Ладно, проехали.