Archive for Февраль, 2012

Репутация британской армии в стране эгбо

Среда, Февраль 29th, 2012

Эгбо — это, по-видимому, одно из племён народа йоруба. Дед Воле Шойинки, был царём этого племени. Дед жил при этом в более африканском посёлке этого племени, а Воле со своими родителями — в посёлке более европейском, в Аке, в котором были церкви, школы, лавки, электричество, радио, санитарная инспекция, налоговая служба и так далее. Для сравнения: в доме моих родителей в Центральной России электричество появилось на двадцать лет позже, чем в доме родителей Воле Шойинки, правда у нас оно появилось одновременно с телевизором. То есть, Аке — это не лесная деревня в глубине континента. Она была населена цивилизованными людьми. Аке — Африка и очень продвинутая. Это важно знать для верного понимания произошедших здесь событий. «Однажды на улице перед лавками остановилась колонна армейских грузовиков. Тотчас же дети и женщины разбежались во все стороны, матери хватали в охапку своих и чужих малышей. Мужчины отступали в дома и лавки и выглядывали оттуда, готовые броситься в бегство или молить о пощаде. Ибо в грузовиках были не регулярные солдаты из казарм в Лафенве. Судя по фуражкам, в них были боте — они имели дурную славу. Говорили, что они из Конго, что они буйные и дикие. Божились, что они нападают на лавки, хватают всё, что им нужно, и не платят, похищают женщин и детей, женщин насилуют, а детей едят. Назвать кого-нибудь «боте» было непростительное оскорбление, ждать, что они приблизятся, — верх безрассудства». Страница 333-я. Воле Шойинка. Аке, годы детства. В книге «Избранное». Москва. Радуга. 1987. Перевод А. Сергеева. Серия «Мастера современной прозы». Мать маленького Воле не верила этим слухам. В отличие от остальных торговцев, она осталась в лавке, взвинтила цены и здорово нажилась на панике, возникшей на рынке. Солдаты покупали её товары не торгуясь. Единственным мужчиной, решившим открыто бросить вызов ненавистным боте, был местный сумасшедший маг. «- Выродки! — проклял их Паа Адатан. — Звери из никакого народа. Боте банза. Вы не лучше Гитлера. Выходите из лавки, бейтесь со мной как мужчины!» Страница 334-я. Солдаты отняли у него мачете, связали и передали старейшинам. Ладно, анекдот. А если два анекдота? Однажды в дом родителей Воле Шойинки вломился «щеголеватый молодой офицер в очках. …при виде его мы разбежались. Ничего подобного до сих пор не бывало, и постоянно слыша тревожные вести с войны, мы не сомневались, что это пришёл сам Гитлер, чтобы продать нас в рабство». Страница 343-я. Офицер ругался «выродками» и «бирманскими бесами» и был пьян. А его, как выяснилось впоследствии, родственники дрожали. Но когда он попытался осквернить сосуд с питьевой водой, Воле закричал: «Это Гитлер! Он писает в наш кувшин!» Страница 344-я. Все набросились на Гитлера, связали верёвкой и выбросили на улицу. Мама отказалась назвать детям даже имя их дяди. А тот больше никогда не возвращался в логово антифашистов. Воле Шойинка никак не объясняет причину такого отношения эгбо к солдатам, оставляя читателя в полном недоумении. Понятно, что они не были оксфордские философы, но, всё-равно, они же были британские солдаты.

Асоромагбеси иро ойинбо

Вторник, Февраль 28th, 2012

Маленький Воле жил в Аке, нигерийском городке, в районе, который в другое время, в другой стране и в другой литературе могли бы назвать Поповской слободкой. Несколько жилых домов, несколько лавок, церковь, школы, епископат, а вокруг — город, полный язычников, и лес, полный духов. А что там было вверху, над маленьким задумчивым читателем книжек? Нет, не Бог, не звёздное небо и даже не осиные гнёзда, прилепившиеся к стропилам, а мир взрослых, в котором «…не было ни логики, ни справедливости». Страница 327-я. Воле Шойинка. Аке, годы детства. В: Избранное. Москва. Издательство «Радуга». 1987. Перевод А. Сергеева. Серия «Мастера современной прозы». Нелестную оценку взрослые заслужили не только в связи с конкретными проявлениями своего естества, но в связи с тем, что мир маленького Воле стремительно менялся. Взрослые не поспевали за этими изменениями. Воле Шойинка пишет слово перемена большими буквами. «…некий темп жизни, некое настроение воцаряется в доме, охватывает гостей, родичей, случайных посетителей, бедных родственников, двоюродных, приблудных — взаимные чувства окрашены явно по-новому, — и почему-то что-то случается. Незначительное событие, чаще всего никакого события, ничего, что я мог бы заметить и осознать, и вдруг — всё переменилось. Знакомые люди иначе выглядят, иначе поступают. Нечто неотделимое от нашей жизни исчезает со своего места и возникает там, где его не было. Каждый человек …вдруг изменяется! …и я подумал: а не меняюсь ли и я, как все, сам того не замечая?». Страница 317-я. Воле взрослеет. Все дети вырастают, за исключением абику, умерших детей, которые возрождаются вновь и вновь, чтобы вечно мучить взрослых. Может показаться, что мир взрослых поглощает мир детства, но так, в рамках представлений Воле Шойинки, думать неверно — наоборот, дети проникают и захватывают территорию своего грозного соперника, точно так же как небольшой оплот христианства в Аке подчиняет и перестраивает окружающий его лес духов, как островная монархия завоёвывает огромный африканский континент, а радио — деревянная коробка, умещающаяся на книжной полке, похищает свободную мысль и добрую домашнюю беседу по всему свету. Воле Шойинка был свидетелем появления в доме его родителей электричества и радио. Радио называли асоромагбеси — тот, кто говорит, но не слушает. Страница 329-я. Деревянный ящик передавал последние известия, которые стали «объектом поклонения» для отца мальчика и его друзей. «Что-то случилось с дискуссионным клубом», который они до того образовывали. Теперь «гостиная напоминала святилище». Святилище радиопоклонников. Какие уж тут дискуссии? Спорить можно, но в итоге спорщики всё-равно приникали к источнику истины. Детям во время последних известий запрещалось жить — играть, шуметь и приближаться к оракулу. Ради чего? Воле Шойинка вспоминает песенку тех лет: «Зонтик для лагосской элиты. Радио — враньё белых». Страница 330-я. Нигерийцы, то есть, сразу всё поняли, но оторваться уже не могли. Европейцы покорили их ещё раз, даже не входя с ними в контакт — дистанционно.

Лечение энуреза у германских нацистов и нигерийских христиан в конце 30-х — начале 40-х годов ХХ века

Понедельник, Февраль 27th, 2012

О лечении энуреза у юнгфольковцев — это была подготовительная ступень гитлерюгенда — можно прочитать в автобиографической книге Томаса Бернхардта «Всё во мне…» Издательство Ивана Лимбаха. 2006-й год. Санкт-Петербург. Перевод Р.Я. Райт-Ковалёвой, В.В. Фадеева, Т.А. Баскаковой и Е.Е. Михелевич. Нам посчастливилось написать об этом эпизоде из жизни великого писателя в статье «Мама, энурез и нацизм». Лечение заключалось в том, чтобы лишить энуретика пищи и посрамить — ославить — его на весь мир, не делая, правда, изгоем, не лишая жизненных целей и дружеской поддержки. Томас Бернхардт выздоровел, не только потому, что его оставляли голодным и показывали миру его простыни, но и потому, что ему очень хотелось совершить что-нибудь героическое, хотя он опоздал родиться и впоследствии русские танки помиловали его. В семье Воле Шойинки, который был только на три года младше Томаса Бернхардта, энурез был тоже серьёзной проблемой. Дело в том, что его мама — которую он по-домашнему называет Дикой Христианкой — без разбору принимала в семью детей, покинутых родителями. Нарекала их двоюродными братьями своих детей и принималась воспитывать: кормила, лечила и отправляла в школу. Она была женой христианского священника. [Извините. она была женой директора школы.] Дети с распухшими от голода животами, покрытые язвами, болевшие всеми мыслимыми болезнями и в том числе той, которая делала их собратьями юного австрийского гения. В случае этой болезни, а так же других проступков и преступлений, жители родного города Воле Шойинки обращались к предсказателю, а тот прописывал им публичное истязание. Несчастного водили под грохот консервных банок, крики и пляски любопытных, заставляли каяться и избивали. Иногда лечение продолжалось по нескольку дней кряду. Дикая Христианка, правда, предпочитала домашние средства, не выходившие за пределы ограды, и часто ограничивалась тем, что оставляла провинившихся без обеда. Однако её соседка, жена книготорговца, образованная и начитанная женщина, так лечила свою служанку: «…обвинительная циновка была свёрнута в рулон и водружена на её голову, шествие переходила от дома к дому, и перед каждым домом девушку заставляли плясать танец позора. …- Смотрите на неё! Ей шестнадцать лет, а она писается, как новорождённая. …ей пора готовится к брачному дому, но куда она пойдёт с мокрой циновкой». Её били плетью. Страница 312-я. Воле Шойинка. Аке, годы детства: повесть. В «Избранном». Москва. Радуга. 1987-й год. Перевод А. Сергеева. Дикая Христианка остановила эту процессию, убедившись, что девушка осознаёт свою вину: «-Я исправлюсь, ма. Клянусь Богом, я исправлюсь». Страница 313-я. Как и Томас Бернхард, она исправится ради правильной жизни — ради замужества. Воле, впрочем, подмечает, что девушку били не по-настоящему. Отчасти это был спектакль. «Если бы плеть была у Дикой Христианки, служанка не подпрыгивала бы, она выскочила бы из собственной кожи и не перестала бы плясать, даже если бы ей приказали». Страница 314-я. Но его мать не консультировалась у предсказателей. И слава Богу — театра она, как видно, не понимала. Добрая Дикая Христианка.

Ионизация скалы

Воскресенье, Февраль 26th, 2012

Мифология, принесённая европейцами, покрывает толстым слоем мифологию африканскую. Об этом, кроме всего прочего, говорят романы «Стрела бога» Чинуа Ачебе, «Пшеничное зерно» Нгуги ва Тхионго и «Интерпретаторы» Воле Шойинки. Действие романов относится к разным этапам развития африканских стран, — колониальным, революционно-освободительным или независимым, — но отношения между сказаниями свой характер сохраняют. В автобиографической повести «Аке, годы детства» Воле Шойинки европейская мифология вторгается уже прямо в обыкновения детства. Учительница в школе, где обучался маленький Воле, рассказывая ученикам о библейском Ионе, заметила: «Вы знаете, где школьники лепят из глины? Кит, проглотивший Иону, был больше, чем эта скала». Страница 290-я. В книге «Избранное». Москва. Радуга. 1987-й год. Серия «Мастера современной прозы». Перевод А. Сергеева. Маленький Воле сразу понял, что произошло и ему «стало худо», потому что это была его скала. «Это была моя скала. Моя очень личная скала. А теперь в воскресной школе учительница превратила её в общую собственность всех врунов, хвастунов, забияк. Она вторглась в чужое жилище, одно из многих. В отличие от дома, в котором мы спали, ели и жили …Иона был моей собственностью и тайным прибежищем. И вот учительница воскресной школы сделала Иону чем-то из Библии. Ибо после её слов мирное, неподвижное, безымянное место стало Ионой. Навсегда. И тайна этого места вовлеклась в мир библейских сказаний, хотя до того на неё не могли повлиять даже труды будничных рук, месивших глину на необъятном каменном теле, зачерпывающих воду из частых овальных впадин… дело в том, что занятия лепкой не касались той тайной жизни, которой мы с Ионой жили по субботам и воскресеньям, ибо школьники уходили домой, а я оставался и лазал по его крутым бокам и на его широкой спине погружался в глубокую неподвижность. …Иона был голый, уединённый и тайный. До тех пор, пока учительница не превратила его в сказку. Проглочен и долго был в брюхе кита. Это не казалось вовсе невероятным, но принадлежало к миру волшебных историй, воображения, Аладдиновой лампы «Сезам, откройся!». А до того… Я чувствовал, что потерял близкого друга, лишился полного, всеобъемлющего соответствия. Другим соответствием мне была гуава… рядом с ней не было времени. Почти как с Ионой…» Страница 290-я и 291-я. Гуаве повезло — европейская мифология тогда её ещё не тронула. Вообще, за маленькими нигерийскими христианами присматривали, боялись, чтобы они не увлеклись каким-нибудь Духом воды. Один из главных героев романа «Интерпретаторы» Воле Шойинки в детстве был обвинён в язычестве и получил хорошую трёпку от родственников только за то, что зачитался книгой на берегу реки. В священной роще, правда. Но вторжение Ионы было иным: его спровоцировало не делание, а бездеятельность — безымянность. Что ж, нигерийцам наука. Спеши давать имена.

Лес, Кампус и Приход

Суббота, Февраль 25th, 2012

Оплот цивилизации среди варваров, христианский остров среди язычников — территория порядка, противостоящая хаосу. Отчасти осаждённая крепость. Отчасти священная территория. Очень важный, может быть, основной — несущий — образ для произведений Воле Шойинки. Например, университет и университетский городок в романе «Интерпретаторы». В Африке. Москва. Радуга. 1987-й год. Перевод А. Сергеева. Серия «Мастера современной прозы». История городка не описана, но к началу романа он уже существует. Персонажи, прошедшие подготовку в Америке и Европе, высаживаются на него, как астронавты на космическую станцию. Не все они непосредственно связаны с ним, но, в общем, это их территория. Внутри городка существуют какие-то проблемы — они минимальны. Зато извне вторгаются по-настоящему враждебные силы. Иногда, правда, трудно бывает понять, откуда исходит опасность и даже, в чём она состоит, — автор её не называет прямо, — но она существует. Персонажи совершают вылазки за пределы университета — в ресторан, на ночной пляж, на территорию племён, в трущобы — всё предприятия, связанные со смертельным риском. В повести «Аке, годы детства» образ территории, противостоящей враждебному миру, даётся более ясный — это Приход, собственно Аке, в котором расположились епископат, церковь и школы. Читатель смотрит на него — из него — глазами ребёнка. Вокруг Прихода раскинулись леса, населённые духами. Отношения между Приходом и духами умеренно враждебные. Духи выходили к опушке, вызывали пастора для переговоров, требовали, чтобы дети не забирались слишком глубоко в лес, не собирали, принадлежащих им, улиток. Пастор соглашался, дети же тайно нарушали эти договорённости. Однажды дух гнался за детьми до самого Прихода. Но пастор «…поднял Библию и приказал: «Ступай назад! Ступай назад, в лес, там твой дом. Назад, я говорю, во имя Господне!» …Ивин повернулся и побежал, а искры из его головы летели всё быстрее и быстрее, он удалялся, и свет в лесу постепенно мерк». Страница 239-я в указанном «Избранном». Перевод А.Сергеева. Духа отогнал, детей выпорол. В свою очередь священник устраивал более или мене успешные вылазки на территорию врага: однажды, в деревне Индебу, «…ему сказали, чтобы он не устраивал богослужение в тот день, когда является эгунгун, но он не стал слушать. Шествие вошло в церковь во время проповеди и голосом предков потребовало, чтобы он немедленно замолчал, распустил молящихся и поклонился эгунгуну. [Он] …сделал вид, что не слышит. Тогда шествие удалилось из церкви, но, проходя через главную дверь, эгунгун трижды коснулся её жезлом. …и церковь рухнула». Страница 241-я. Никто при этом не пострадал. Что случилось с приходом позднее, пока трудно сказать: «Запустение воцарилось в Аке. Выветрилась земля, оголились лужайки, из когда-то укромных расселин ушла тайна». Страница 236-я. Приход тайны, Уход тайны. Следовало бы заключить с духами пакт о ненарушении тайны. Пустое. Однажды, если следовать воззрениям Воле Шойинки, тайна покинет и другие священные территории — например, университет.

Воле Шойинка промахнулся

Суббота, Февраль 25th, 2012

Воле Шойинка полемизирует с негрофилами, которые, если судить по его роману «Интерпретаторы», в начале-середине шестидесятых годов прошлого века вошли в Нигерии в силу. Негрофилы предлагали африканцам поменять шило на мыло — белый расизм на чёрный, империализм на национализм, — а Воле Шойинке это было не по душе. (Примечание: если я что-то здесь и додумываю, то делаю это в согласии с русской традицией, которая твердит, что «истина в России носит фантастический характер» (Ф.М.Достоевский — Ю.В.Мамлеев)). Отсюда использование писателем жёстких средств полемики от высмеивания оппонентов до обращения к истокам явлений с пропуском середины их эволюции. Секони, один из персонажей романа, он же инженер, построивший неработающую электростанцию за государственный счёт, он же пациент психиатрической клиники, он же шейх, совершавший хадж в Мекку, и оказавшийся в Иерусалиме, где плакал и целовал камни старого города, он же ваятель, создавший «Борца», который попал в средостенье общественных противоречий, вызвав фурор среди университетских преподавателей. Воле Шойинка обращается к истокам этого произведения, чтобы хоть как-то осадить пыл её почитателей. Прообразом Борца, по его словам, был охранник ресторана «Майоми» в Лагосе по имени Окондже. Однажды главные герои романа засиделись в этом ресторане. На однозначные сигналы, подаваемые официантами, они не отвечали. Более того, когда один из самых нахальных официантов проходил мимо столика, Эгбо, наследник вождя племени контрабандистов и пиратов, поставил ему подножку. Официант, к счастью для мировой культуры, рухнул. Но тут пришёл Окондже и забросил ещё одного персонажа, ни в чём не повинного университетского преподавателя экономики, под стол. Живописец Кола в свою очередь загнал охранника в угол, размахивая бутылкой и пытаясь удержать его там до приезда полиции. Надежды на это не было. Но вдруг неколебимый Окондже рухнул: преподаватель экономики не теряя времени под столом, связал петлю из пеньковой верёвки, улучил момент и поймал в неё охранника. В нигерийских ресторанах под столами хранится пеньковая верёвка как раз для таких случаев, да. «…они молчаливо и энергично стали вязать его. Конец верёвки прошёл под рукой вышибалы и, сдавив ему горло, вышел за спину. Другой конец прошёл у него под коленями и прижал его ноги к груди. …напряжённые мускулы его скрылись под податливой кожей, и изумлённый Секони неторопливо изучал поразительную метаморфозу. …в Секони недоверие сменилось возбуждением, восторгом, опасением и наконец перешло в успокоительную немоту». Страницы 201-я и 202-я. Воле Шойинка. Интерпретаторы. В книге «Избранное». Москва. Радуга. 1987-й год. Перевод А. Сергеева. Серия «Мастера современной прозы». Секони много лет «…хранил увиденное в себе, пока силы его не прорвались наружу в мучительном и гармоничном произведении искусства». Страница 202-я. А потом его сбил грузовик. Чего добился Воле Шойинка? Прямо противоположного тому, чего добивался. Так и хочется взглянуть на этого африканского «Лаокоона» — ресторанного вышибалу, связанного верёвкой в позе зародыша. На цивилизацию, которой не дали родиться.

На развилках

Суббота, Февраль 25th, 2012

Стою на развилке читательского пути: могу прочесть автобиографическую повесть Воле Шойинки «Аке, годы детства», напечатанную в его избранном вместе с романом «Интерпретаторы», или могу прочесть роман Ж.М.Г.Леклезио «Онича» — тоже о детстве, прошедшем тоже не только в колониальное время, но и относительно недалеко от место-детства Воле Шойинки, а так же недалеко от деревни Умуаро, в которой происходят события, описанные в романе Чинуа Ачебе «Стрела бога». Онича — центр оничской рыночной литературы, — есть такой феномен, — и значит, чтение книги Ж.М.Г.Леклезио может не только разветвить мой читательский путь, но и безнадёжно его запутать. Попадёшь в какой-нибудь лес духов с пьяными нигерийскими винарями и конец. «…журналисту надо пройти через лес», — говорит один из персонажей романа Воле Шойинки «Интерпретаторы» на странице 185-й. В: Избранное. Москва. Радуга. 1987-й год. Серия «Мастера современной прозы». Перевод А. Сергеева. Говорящий — журналист, но я — нет. «Я не хочу уезжать из Нигерии… Я не хочу уезжать из Нигерии…» — плачет другой персонаж Воле Шойинки, которого американская демократия послала бороться с африканской гомофобией. И ему понравилось. От этой борьбы нормальные нигерийские мужики бросаются вниз головой с девятого этажа. Но я не посланник американской демократии. Меня в Нигерии мало что держит. Но, на всякий случай, чтобы оставить дверь открытой, и в случае чего сбежать из Западной Африки хотя бы в Северную, купил автобиографическую книгу Дмитрия Правдина «Записки из арабской тюрьмы»: туристическая поездка из Северной Пальмиры в Северную Африку, смерть и девять месяцев в тамошней тюрьме. Издательство «Астрель». 2012-й год. Москва. 193 рубля. Да, ещё я приметил книгу Марии Арбатовой о разведчике Алексее Козлове, который раскрыл секрет южноафриканской атомной бомбы, — она отчасти тоже об африканской тюрьме. Куплю сегодня-завтра. На странице 260-й книги Дмитрия Правдина появляется «толстый и упитанный» английский наркоман, который предупреждает русского мемуариста об опасности дружбы с заключёнными-ваххабитами. Английский наркоман — русский мемуарист — ваххабит: по-видимому, в арабской уголовной тюрьме во всю полыхает битва мировых держав за Африку. Английский наркоман, разумеется, каждого более или менее образованного человека отсылает к Томасу де Квинси. Купил книгу его эссе «Исповедь англичанина, любителя опиума»: «Исповедь», «Suspiria de Profundis», «Английская почтовая карета», «О стуке в ворота у Шекспира», «Об убийстве как одном из изящных искусств». Всё это я читал, за исключением «Кареты», но, глядя на том, изданный «эксмо», подумал, что не читал. Ну, не мог я прочитать такой толстый том английских эссе. Не мог. Купил за 371 рубль. 2011-й год. Москва. Серия «Библиотека всемирной литературы». Перевод Н.Дьяконовой и С.Сухарева. И наконец, купил книгу Юрия Мамлеева «Россия вечная». Не могу в полной мере описать ассоциации, которые привели меня к ней, однако среди них была пушкинская строчка «Под небом Африки моей» — вот всё поехало вкривь и вкось. Под небо России моей. 2011-й год. Эксмо. Москва. Серия «Библиотека всемирной литературы». 391 рубль. Всё, таким образом, прямо указывает на следующее чтение: Россия, Пушкин, Африка, тюрьма, свобода, счастье, детство. Воле Шойинка «Аке, годы детства».

Содержание форм

Четверг, Февраль 23rd, 2012

Формы общественной жизни, созданные европейцами в Африке, и в силу обстоятельств непреодолимой силы ими оставленные. Например, университет и университетский городок. В университетском городке происходят основные события романа «Интерпретаторы» Воле Шойинки. В: Избранное. Москва. Радуга. 1987-й год. Перевод А. Сергеева. Серия «Мастера современной прозы». Или, например, — ещё из форм, — город. Или система электрических сетей. Или кафе. Или музыка. Или брак. Или храм. Или расовая и половая самоидентификация. Или роман. Европейские формы заполняются африканской жизнью, которую не сложно принять за новое содержание, но на деле, — так, кажется, думает и Воле Шойинка, — в этой жизни ничего особенного нет. Название романа полно иронии — интерпретаторы есть, но интерпретировать им нечего: чтобы интерпретировать университет, надо сперва себя ему подчинить, его правилам, иначе будешь интерпретировать что-то другое — не университет. А подчинив себя его правилам, оставляешь себе для интерпретаций мелочи: студенты поздно сдают работы, преподаватель слишком долго их проверяют, существует проблема истолкования правил поведения внутри сообщества преподавателей и тому подобное. Это же верно в отношении всех остальных форм: да, электрики могут погрузить район в темноту на несколько дней, но не навсегда, — электричество отменить или заменить чем-то другим они не могут; городские ассенизаторы носят то, что им положено носить, вёдрами, но по сути они делают ту же работу, которую делали бы и машины; ресторанами персонажи романа пользуются так же, как ими пользовались бы любые другие персонажи — пьют, слушают музыку, знакомятся и дерутся; брак обычный, моногамный; их раса — негатив белой, и наоборот, белая раса — негатив их; религия — христианство и ещё живая память о вере предков, хотя предки пятьсот лет находились под властью европейцев, и что это за вера предков такая — одному Богу известно: тоже, наверное, придумана португальцами и англичанами. Однако, вопреки всем разумным доводам, в романе есть негрофилы. Воле Шойинка высмеивает их, но это не всегда помогает: среди них есть и те, кто просто отказывается выслушивать аргументы, подрывающие их позиции. Тип поведения вполне обыденный. Удивительное заключается в том, что непримиримые, — живописец, например, Кола, скульптор, инженер и шейх Секони и Эгбо, человек, который в любой момент может стать вождём племени контрабандистов и, — домысливаю, — пиратов, относятся как будто к наиболее образованным людям: они только что вернулись из-за границы, где провели многие годы за книжками. Американские и английские университеты сделали из них по крайней мере местных националистов, а то и чёрных расистов. И на их творения — и это удивительно — находятся американские покупатели ещё до того, как они бывают закончены. «Я надеюсь, вам всем придётся хоронить своих дочерей», — говорит, обращаясь ко всем персонажам одновременно, один из героев романа. Страница 229-я. Хотя, кажется, ничто не предвещало его слов. Он оказался провидцем. А Воле Шойинка проиграл. Можно сказать, самому себе.

Кафе

Понедельник, Февраль 20th, 2012

Не знаю, кто придумал пережидать в кафе время между сидением в окопах, болтая обо всём на свете, но, во всяком случае, французские остроумцы между Франко-прусской и Первой мировой войнами кафе уже оккупировали. Позже к ним присоединились американцы между Первой и Второй мировой. А затем эта мода распространилась по всему миру. Сидеть в кафе между какой-нибудь двадцать шестой и двадцать седьмой гражданскими стало хорошим тоном. Я не хочу сказать, что увлечение кафе — это плохая примета, но всё-таки… В.Бейлис, автор предисловия к русскому «Избранному» Воле Шойинки, говорит о романе «Интерпретаторы»: «Настоящее, которое «рушится над головой», — это время, предшествующее гражданской войне в Нигерии (роман опубликован в 1965 г.). Дыхание надвигающейся бури ощутимо в каждом слове. Действительность беспощадно врывается в любую ситуацию, в самые интимные переживания героев, заставляя их терзаться, страдать и мучить других, впадать в цинизм и терять чувство юмора». Страница 13-я. Воле Шойинка. Избранное. Москва. Радуга. 1987-й год. Серия «Мастера современной прозы». Что же происходит в романе на деле — на первых, по крайней мере, страницах? Великолепная компания — журналист-коммунист (такой слух о нём идёт), художник, сумасшедший инженер-шейх, чиновник министерства иностранных дел, он же наследник одного из племенных вождей — знаменитого разбойника и контрабандиста, адвокат-политик и девушка-служащая — болтают, слушают музыку и надираются пивом и виски. Идёт дождь, а точнее, идёт водопад. Крыша кафе протекает — вода льётся прямо в бокалы с пивом. Недалеко какой-то дом не выдерживает напора воды и рушится. Надо помочь. Нет, лучше выпьем. Читателя неспешно вводят в местный культурный контекст — музыка апала, тканевые рисунки овалеби, божество Ошун. Тон ненавязчивого европейского просвещения. Но персонажи воспринимают этот контекст не как собственно местный, а как часть более широких перемен — апала пришла на смену джазу, овалеби — мода прошлого года, а Ошун — одно из языческих дохристианских божеств. «Виски во мне выжигает весь негритюд», — говорит один из персонажей. Страница 41-я. Перевод А. Сергеева. Алкоголь — катализатор перемен, это известно. Но о будущем персонажи, вопреки русскому предисловию, молчат. Понять из их пьяных разговоров, что в недалёком будущем их ждёт гражданская война, невозможно, если только о будущем не свидетельствует самый факт их пребывания в кафе. Чинуа Ачебе, например, куда прямее в своих высказываниях. Он заканчивает роман «Человек из народа» призывом к жертвенности и террору. При «…режиме, при котором негодяй, укравший посох у слепца и проклятый всеми, может назавтра войти в алтарь нового святилища и на глазах у народа шушукаться с жрецом, — при таком режиме, утверждаю я, можно считать, что человек умер славной смертью, если его жизнь побудила другого выступить из толпы и выстрелить в грудь убийце, не ожидая за это награды». Страница 378-я в «Избранном» 1979-го года. Перевод Е. Пригожиной. Не сравнить с милой болтовнёй лагоских интеллигентов. Впрочем, романы Чинуа Ачебе и Воле Шойинки — погодки. А персонажи Чинуа Ачебе тоже начинали с посиделок.

Три изгоя, а четвёртому не бывать

Воскресенье, Февраль 19th, 2012

Африканское общество требует изгоя. В романе «Стрела бога» Чинуа Ачебе роль изгоя досталась злому колдуну Отакекпели. «Не один и не два раза приходилось ему брать орех кола с ладони мертвеца и давать клятву, что он непричастен к его смерти. Правда, он не умер после этих клятв, что вроде бы свидетельствовало о его невиновности. Но люди в его невиновность не верили; как утверждала молва, он тотчас же бросался домой и принимал сильное противоядие». Страницы 220-я и 221-я. В: Избранное. Чинуа Ачебе. 1979-й год. Москва. Прогресс. Перевод В. Воронина. На празднике обретения маски Отакекпели повёл себя дерзко: «Он сидел, как хромой, поджав под себя ноги». Страница 221-я. И вызвал всеобщее недовольство, но сразиться с ним рискнул только сын жреца Эзеулу. Он «…одним рывком поднял Отакекпели с земли и швырнул его в ближайшие кусты. Толпа взорвалась слитным восторженным рёвом». Страница 223-я. Восемнадцатилетний юноша победил старика. Вопрос о почтении к старшим, столь важный для этого общества, не поминается. Роль злого колдуна в романе эпизодическая и беспросветная — никаких указаний на перемену его участи Чинуа Ачебе не даёт. В романе Нгуги ва Тхионго «Пшеничное зерно» роль изгоя — главная. Муго, потерявший рано родителей и много претерпевший от людей, ведёт замкнутый, уединённый образ жизни в хижине на краю деревни. Он старается поменьше общаться со своими соплеменниками, буквально обходит их стороной. На празднике обретения независимости — своего рода новой маски — он объявляет себя человеком, выдавшим во время восстания мау-мау одного партизанского командира англичанам, несмотря на то что соплеменники уже прочили изгоя в главы местной администрации. У саморазоблачения Муго есть сюжетные и психологические обоснования, но если отдалиться от них, то становится ясно, что тот, кто был изгоем при власти белых, остался таковым и при власти чёрных. Главный герой и рассказчик романа Чинуа Ачебе «Человек из народа» — не изгой в традиционном понимании этого слова, не человек, который живёт вне общины или на её границах, — это изгойство нового типа: оно становится понятно только тогда, когда он пытается продвинуться вверх по общественной лестнице — победить на парламентских выборах. Без шансов. Военный переворот, последовавший за выборами, никаких возможностей ему тоже не даёт — военные запретили все партии. И рассказчик удовлетворяется тем, что наблюдает жизненный крах своих противников. Он использует часть партийной кассы на то, чтобы выкупить невесту у родителей, и, возможно, основать новую школу. Но кража партийных денег вряд ли возвышает его в той мере, на которую он рассчитывал, участвуя в выборах. Три африканских изгоя: изгой традиционный, пожизненный; изгой получающий шанс, но не использующий его, потому что он изгой по сути своей и понимает это; изгой, который не понимает сути своего положения — он пытается действовать в рамках системы, которая заявляет о возможности преодоления изгойства, — как равный с равными, — и проигрывает. Все варианты, кажется, африканскими литераторами испробованы, но изгой, переставший быть изгоем, так и не появился.