Archive for Январь, 2012

Африка

Суббота, Январь 21st, 2012

Чтение предисловий к советским изданиям переводной литературы — изысканное удовольствие. «Элита» — ходовое слово в современной Африке», — пишет, например, Вл.Вавилов в предисловии к «Избранным произведениям» Нгуги ва Тхионго. Москва. Прогресс. 1977-й год. Страница 7-я. И продолжает: «…обособившаяся и ведущая образ жизни, ещё недавно казавшийся сугубо европейским, колонизаторским, а потому ненавистным. Появились даже слова, передающие иронически-неприязненное отношение к разбогатевшим африканцам, стремящимся во всём подражать европейцам. В Нигерии, например, говорят «оинбо» — «белый чёрный человек», в Восточной Африке — это «вабенцы»…» Перевод последнего слова, к сожалению, не приводится. Элита, оинбо, вабенцы — слова-синонимы. Чёрная элита — это , следовательно, оксюморон, как и оинбо. «Новое общество в африканских странах рождается в борьбе противоборствующих тенденций: становления буржуазии, «среднего класса», как называет её Нгуги, и упорства и неуступчивости патриархального уклада, ещё сильного, особенно в сфере морально-этической; возникли и крепнут демократические силы, которые всё решительнее заявляют о себе». Страницы 7-я и 8-я. Ещё одна синонимическая пара: буржуазия — средний класс. Элита, при этом, — разбогатевшие африканцы, но не буржуазия, разбогатевшие, следовательно, не буржуазным путём. Элита — чёрные, колонизирующие чёрных, таких же как они. Получаются четыре класса населения: элита — средний класс — традиционные слои — демократические силы. За что борются? Да, вопрос острейший — «путь развития, конечная цель перестройки». Страница 8-я. Какие у Африки варианты? Социализм, какой-то мутный средний путь, и капитализм. Но «…капитализм, буржуазное общество скомпрометировали себя в годы колониализма в глазах миллионов африканцев. Мало кто из африканских лидеров отваживается говорить о капитализме как о конечной цели перестройки общества». Страница 8-я. Говорить не отваживаются, но делают же. В послесловии, которым может считаться речь, произнесённая Нгуги ва Тхионго в Алма-Ате, он предлагает говорить о «возвращении домой». Объединение Африки, братство азиатских и африканских народов, обретение исконных плясок и песен. Но этическая программа главнее: «Я верю, что африканский писатель сможет внести свою лепту в эту борьбу. …Но он должен участвовать в ней на стороне большинства» Страницы 10-я и 11-я. На стороне большинства, где бы оно к несчастью своему не находилось. Почти Анна Ахматова. Между предисловием и послесловием расположился роман «Пшеничное зерно» и рассказы. Написаны, разумеется, по-английски. Содержание: восстание мау-мау в Кении, концлагеря, массовые репрессии и посттравматический синдром. Читать — не читать? Хочется-то чего-нибудь светлого — не камбоджийского, не бенгальского, не югославского, не кенийского. Неужели в этом мире нет книги, над которой в минуту отдохновения мог бы спокойно склонить голову уставший читатель?

Петер Зилахи, заключительные положения

Пятница, Январь 20th, 2012

Издатели сэкономили на кавычках и тире для эссе Петера Зилахи «Последний окножираф» — в нём трудно различать голоса. Петер Зилахи это, кто-то другой или кто-то третий. Хотя понятно, что это разные голоса. У читателя должен наличествовать абсолютный слух для понимания этой книги. Или у него должна быть абсолютная память: ведь здесь говорят исторические деятели, пусть и устами своих приверженцев. Чтение усложняется ещё и тем, что эссе написано не столько словами, сколько идеологическими конструкциями. Идео-образами. Например, такими как «пионер», «Югославия», «Венгрия», «Балканы», «Тито», «студент» и так далее, которые часто меняют свои значения. В каком значении они употреблены в книге — загадка. Петер Зилахи приезжает из Будапешта в Белград, чтобы увидеть новости живьём, как он утверждает. Новости живьём — это не то же самое, что котята живьём? Тем не менее, он становится участником антиправительственных демонстраций. На фотографии, которая опубликована в книге, Петер Зилахи выглядит подтянутым, спортивного типа молодым человеком с развитым плечевым поясом.Кажется, он занимался плаванием. Почему бы ему не вступить в ряды милиции — разве новости живьём видны только с одной стороны? Или: почему бы ему не стать уличным торговцем или дворником, чтобы увидеть новости живьём с какой-то иной точки зрения, не принадлежащей гностически разделённому миру? Новости живьём глазами котят. Впрочем, не важно — в итоге, вольно или невольно, но Петер Зилахи описывает мир, который сложнее его изначальной мыслимой простоты. А в начале для него существует, вообще, только одна точка зрения, она же точка действия и она же точка добра — протестующие. Потом возникает вторая — антитестующие, то есть зло. Те и другие — это большие коалиции. Первые — это студенты, футбольные болельщики, националисты, духовное присутствие западных вооружённых сил, западных деятелей массовой культуры и западных телевизионных компаний. Вторые — это правительство, чиновники, армия и милиция. Читателя поражает отсутствие здесь России, если не считать воспоминаний Петера Зилахи о туристических поездках в нашу страну и его шапки-ушанки. Шапку-ушанку можно рассматривать как демонстрацию русского флага. Кажется, что Петер Зилахи первую коалицию всё время расширяет, а вторую — сужает, но коалиционность добра и зла позволяет его читателю увидеть и добро во зле и зло в добре. И зло в добре во зле и добро во зле в добре. Душа эссеиста раздваивается — он видит себя и протестующим и милиционером, — хотя сказать об этом напрямую не хочет, но зато говорит обиняками — через описание своих белградских снов. Эпизодически являющиеся нейтральные обыватели картину ещё более усложняют, но Петер Зилахи оставляет всё-таки их в стороне, чтобы обратить внимание на то, что борьба добра со злом порождает зло во сто крат большее. Пока белградские студенты задирали милицию, пришлые трансплантологи изъяли у их родины приличный кусок тела с последующей, надо полагать, передачей его страждущему реципиенту. Петер Зилахи. Последний окножираф. Издательство нло. Москва. Перевод В.Середы с венгерского языка. 2005-й год.

За что?

Четверг, Январь 19th, 2012

В 1924-м году сюрреалисты отметились глумливыми некрологами на смерть Анатоля Франса. «Подобных тебе, труп, мы не любим!» — и тому подобное. В 1968-м году, во время майских беспорядков, один из сюрреалистов попал в лапы парижских студентов: «Арагон стар как мир!» — кричали они. Ему припомнили оду к огпу: «…Призываю террор во всю мощь своих лёгких, Пою огпу!» В 1996-м году бывший парижский студент попал в лапы белградских студентов. Джек Ланг, французский дипломат. Был ли он среди тех, кто порочил Луи Арагона — не сообщается, но Петер Зилахи, автор эссе «Последний окножираф» называет его «студенческим лидером в 68-м», который как раз должен был найти «общий язык со студентами» в объятом волнениями Белграде. Страница 22-я. Издательство нло. Перевод с венгерского языка В. Середы. 2005-й год. Москва. Кроме того, он, «бывший министр культуры и …может помочь с финансовой поддержкой их [студенческих] культурных фондов». Страницы 22-я и 23-я. Поэтому оппозиция пригласила его. А это была ловушка. «Ланг — человек общительный, добродушный и гибкий… Он делает заявления, произносит речи, в общем, пригласившая сторона счастлива. Когда он приезжает в университетский штаб, студенты — историки и философы — просят его пройти с ними наверх». Страница 23-я. «Пройдёмте», да. Но дипломат не понял и прошёл. «На пятом этаже его предупреждают, что никаких речей они ему не позволят, поскольку во время боснийской войны он подписал петицию в оон с требованием бомбардировок Белграда. Ланг реагирует на это спокойно. О существовании такого документа он даже не слышал, говорит он, и спрашивает: не сербский ли писатель Кафка?» Страница 23-я. Не французский ли писатель Луи Арагон? Тот тоже отлично держался на встрече с революционной молодёжью: «Вы мне напоминаете меня самого в молодости», — бормотал в 1968-м растерянный Луи Арагон. «Не оценив его французского остроумия, студенты окружают дипломата и требуют, чтобы он немедленно покинул здание. Журналисты …ожидающие его у входа, остаются без интервью, так как Ланг ураганом проносится мимо». Страница 23-я. И Луи Арагону когда-то тоже пришлось ретироваться. На следующий день Петер Зилахи разговаривает с одним из очевидцев изгнания Джека Ланга. Он спрашивает собеседника: за что Ланга? И получает поразительный ответ — именно за то! Джек Ланг, конечно, ненавидит сербов, но, главное, «Ланг — маоист разлива 68-го года. Студенческий лидер, ставший министром культуры». Страница 23-я.Каждое новое поколение революционеров тем или другим способом унижает предыдущее поколение революционеров. Для белградских студенческих лидеров звонок звенит прямо в книге Петера Зилахи. Правда, звенит он не из будущего, а прямо из настоящего. Белградские студенты, видите ли, кидались в милицию тухлыми яйцами. А доставалось всем подряд. «…кто, по-вашему, будет убирать всё это дерьмо, кричит продавщица газет, сметая к мусорным бакам гоголь-моголь из пяти десятков яиц. Студенты хотят разобраться с нею, но…» вмешивается студенческий вожак. Он успокаивает соратников и пытается успокоить продавщицу. «Ты маму свою успокаивай, орёт на него продавщица газет, валяй, убери всё это дерьмо!» Парня звали Вук. «Улыбка застывает у Вука на лице». Страница 53-я. Вук, Джек, Луи. С ними как будто всё ясно. За что Анатоля Франса обидели?

Творим разом

Среда, Январь 18th, 2012

Расхожее мнение,  — по моему мнению, расхожее, — что участники политических протестов в большинстве своём принадлежат к творческим людям, полевыми исследованиями Петера Зилахи, проведёнными им в революционном Белграде 1996-го и 1997-го годов, не подтверждаются. Петер Зилахи. Последний окножираф. Москва. Издательство нло. 2005-й год. Перевод В. Середы с венгерского языка. Нет, принадлежат, но в угасающем меньшинстве. Большинство протестующих склонно к точному повторению изо дня в день однажды заданных примитивных и однообразных действий. Можно даже сказать, что революция — это эпидемия однообразных действий. Однообразие становится особенно заметным, когда революция длится долго. А белградцы бунтовали месяцами. Собраться толпой у какого-нибудь здания и так простоять, на него глядя, несколько часов. Или: собраться толпой, двинуться к этому зданию, встретить милицейский кордон и часами стоять перед кордоном. Стоять, стоять, стоять. Для разнообразия забросать здание и кордон снежками. Бросать, бросать, бросать. Разумеется, у толпы есть творческая матка. Матка генерирует творческие решения: забрасывать противников не снежками, а бумажными самолётиками. Не самолётиками, а презервативами. Не презервативами, а тухлыми яйцами. Покупаете куриное яйцо — обратите внимание на слова «покупаете» и «куриное» — проделываете в нём маленькую дырочку, выдерживаете при комнатной температуре три-четыре дня, собираетесь толпой, доходите до указанного здания или до кордона и забрасываете здание и кордон тухлыми яйцами. Алгоритм этот сложный, но, поскольку многие участники протестов — студенты, выполнимый. Начинаем. И продолжаем, пока яйцо куриное столовое не станет доступно только для богатой белградской молодёжи. Отсюда происходит и название молодёжи — золотая, и самоназвание революции — жёлтая. Цвет революции дал возможность Петеру Зилахи ввести в книгу обрамляющий её мотив жизни Аурелиано Буэндиа: «Последний окножираф» начинается с упоминания романа Габриэля Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества» и им заканчивается. Есть вариант  для революционеров, ведущих малоподвижный образ жизни: выйти на балкон и взмахом руки приветствовать проходящую мимо толпу. Приветствует, приветствует, приветствует. Петер Зилахи пытается компенсировать сущностное однообразие протестующих за счёт внешнего разнообразия: посмотрите, например, какие у нас шапочки — «…клоунские колпаки, ночные чепцы, шапки четников и шахтёров, епископские митры, охотничьи шляпы, адмиральские фуражки» и т.д. Страница 98-я. Фотографии протестующих, размещённые в книге, этого разнообразия, правда, не подтверждают — на них запечатлены стандартно одетые люди без головных уборов вообще. Но милиционеры-то, те и вовсе одеты в униформу, и ходят строем. Ясно, что мы творческие личности. И разумеется, творческие личности побеждают. Ура! Победа! Можно расходиться? Нет-нет. Теперь «…дорогие мальчики и девочки, возьмёмся за руки и посмотрим друг другу в глаза. Или все, или ни один — только так мы сможем пробиться через пуленепробиваемое стекло». Страница 118-я. Возьмёмся, возьмёмся, возьмёмся. Посмотрим, посмотрим, посмотрим.

Улетай

Вторник, Январь 17th, 2012

Первое, что делает борец за свободу — это лишает свободы себя, а вместе с собой и множество других людей, большинство которых, с ним даже не знакомо. Ведь он борец, но не одиночка, — он ждёт других своих товарищей, он организуется, он агитирует, он оказывает помощь и сопротивление. Он живёт в толпе, толпой и от толпы. В толпе он больше ноля, но меньше единицы, потому что единица — это толпа. На глазах у толпы он совершает свои подвиги, которые, соверши он их в одиночестве, не имели бы ценности. В толпе он спасается. В толпе заряжается энергией. Он пребывает в толпе и проявляет себя через толпу. Обычные существа рождаются, исторгаясь из лона матери; борец за свободу рождается, втягиваясь в лоно толпы. Он принимает рабочий распорядок толпы, и ходит бороться за свободу как в офис. Он работает сверхурочно и почти всегда бесплатно. У него нет даже свободного времени — оно тоже принадлежит толпе. «…этот день и эта демонстрация будут длиться вечно и будут начинаться сызнова каждый день», — думает борец за свободу в книге Петера Зилахи «Последний окножираф». Москва. Нло. Перевод В. Середы с венгерского языка. Кроме того, борец за свободу обязательно создаёт себе кумира. Кумиром может стать кто угодно и на какое угодно время — на пять минут или на годы. Петер Зилахи описывает все виды кумиров применительно к революционному Белграду 1996-го и 1997-го годов. «Ольга восьмидесятишестилетняя переводчица с английского, которая многие годы выигрывала конкурс на самый красивый балкон, стала символом революции. Толпа останавливается перед её домом и кричит: супербабуля! супербабуля! Ольга машет рукой, машет флагом, посылает воздушные поцелуи; когда мы проходим под её балконом, она плачет, её слёзы капают на нас, она вытирает глаза триколором и бросает нам на головы цветы». Страница 99-я. К счастью, без горшков. Борец за свободу с первой минуты борьбы создаёт иерархию борцов за свободу, в которой стремится занять как можно более высокое положение. Борясь за свободу, борец за свободу делает карьеру борца за свободу, а сделав её, держится за неё обеими руками. Студенты приветствуют свободную прессу в лице диджея запрещённой радиостанции: «…окно открывается, из него высовывается диджей с микрофоном в руке и передаёт новости вживую. Нет он не говорит: последние новости — это вы, вот микрофон, кто хочет сказать, валяйте. Он разыгрывает из себя профи, который не скажет: делайте всё, что вам вздумается, это и будут новости». Страница 94-я. Микрофон — скипетр свободы. Диджей — князь свободы. Как же он может расстаться с символом власти, передать его подданным? И борец за свободу, находясь в однородной среде других борцов за свободу, всегда уверен в своей правоте. Каково же бывает его удивление, когда он вдруг обнаруживает, что его борьба вызывает возмущение не только у его записных врагов. Петер Зилахи рассказывает смешные истории о встречах революционных лидеров с уличными торговцами, которые в гробу их видели с их борьбой, и трагические: после очередной шумовой атаки студентов из города улетели птицы. А как ещё бороться с борцами за свободу? Улетай, если птица.

Сто страниц революционной тоски

Понедельник, Январь 16th, 2012

Тема человека-города (челограда, градовека), которую развивает Михаил Елизаров в главе «Города» своей книги «Бураттини. Фашизм прошёл», встречается и в книге Петера Зилахи «Последний окножираф». Михаил Елизаров, представляя своих челоградов, указывает их возраст, например: «Берлину сорок два года — поздняя европейская молодость». Страница 195-я. Издательство Аст. Издательство Астрель. 2012-й год. Москва. Или: «…Харькову недавно исполнилось тридцать восемь». Страница 190-я. Москве за пятьдесят. Ивано-Франковск — челоград без возраста. У Белграда возраст есть. Петер Зилахи называет его: «Белграду пошёл третий месяц. Каждый считает себя папашей и мечтает усыновить младенца, несмотря на все привходящие обстоятельства. У ребёнка отекли ножки, его тошнит, но по утрам, когда он просыпается, он прекрасен». Страница 103-я. Издательство нло. Москва. 2005-й год. Возраст градовеков Михаила Елизарова обосновывается личным впечатлением говорящего о них. Возраст Белграда Петера Зилахи связан с длительностью антиправительственных выступлений 1996-го и 1997-го годов: «Согласно местному календарю, идёт семьдесят шестой день демонстраций». Страница 102-я. У каждой революции, даже если это обыкновенные студенческие волнения, в первую очередь проявляется календарная болезнь — в их фрустрациях революционерам мерещится начало нового мира. Болезнь это серьёзная — справиться с нею какими-нибудь косметическими мерами, вроде отмены зимнего времени, нельзя. Спасение в том, что Белградов много, как, надо полагать, и Москв, и Харьковов, и Берлинов, и Ивано-Франковсков. Не случайно Петер Зилахи описывает проправительственных демонстрантов как людей, живущих с другим, — не параллельным, но устаревшим, — счётом времени: «…по улицам проходит минувшее сорокалетие, социалистические лица в соответствующих эпохе костюмах». Страница 80-я. Конечно, такие люди не имеют право иметь собственное мнение, а тем более, выказывать его. Но у них есть свой календарь! Возраст младенца Белграда, отчасти, указывает на панику, которая зарождается среди демонстрантов — это сколько же ещё надо будет ходить толпами, чтобы наш Белград вырос? Даже немецкие журналисты сходят с ума от скуки, что уж говорить о читателе: «Боже мой… ещё один день демонстраций. Никаких событий, никто не расстреливает сотнями мирных граждан, партийные секретари не выбрасываются из окон. …пастушеская буколика отражается в окнах города. На пешеходной улице — символическое стадо овец, манипулируемые оппозиционные агнцы, коалиционные овны, которых можно подбить на всё что угодно. …овцы много не говорят, но бойцы они несгибаемые». Страница 95-я. В тексте Петера Зилахи речь говорящих не отделена друг от друга — это надо иметь в виду. Но кто бы что не говорил, и как бы автор не развлекался экскурсами в балканскую историю, — к сотой странице становится ясно, что белградские студенты со своей демонстрацией всех достали. Революция — это тоска.

Прочитал и додумался

Понедельник, Январь 16th, 2012

У Михаила Елизарова есть книга «Бураттини. Фашизм прошёл», а в ней — глава «Города», а в ней — четыре эссе: «Ивано-Франковск», «Харьков», «Берлин» и «Москва». Издательство Аст и Астрель. 2012-й год. Москва. Но на самом деле они не о городах, а о людях, которых зовут как эти города — трое мужчин и одна женщина. Но и не о людях, скорее, а о городах, которые как-будто люди — челограды, градовеки. Но на самом деле и это определение неточно, потому что в одном из этих людей больше человеческого, а в другом городского. К тому же мужчины — двое, по крайней мере, из них не те вполне, за кого себя выдают: Ивано-Франковск прикидывается арийской бестией, а сам садится на утреннюю электричку до Кракова и ну батрачить — да и в расовом отношении он не вышел; у Берлина проблемы с сексуальной ориентацией — он, видите ли, любит женщин, но вынужден это скрывать — жаловался даже психоаналитику; Харьков тоже немного не тот, кто он есть на самом деле. И лишь Москва подлинная — дебелая пятидесятилетняя сопливая кокаинистка. Михаил Елизаров говорит читателю в кратком предисловии: прочитывай и додумывай. Ну вот… челоград по имени Верхний Уфалей. Сухопарый старик лет восьмидесяти девяти. Вот его портрет, хотя и сделан не в городской черте — на природе. Уравновешенный, нежданно симметричный, утончённый, что подчёркивает игра света и тени; сложный; иерархичный. Харьков — танкобрат его во броне. Всех арийцев, которых поубивало, поубивало не без его помощи. Берлин, конечно, брал, но не знал, что всё так неожиданно обернётся. Москва… Недавно видел его — копает потихоньку. Верхний Уфалей. Челябинская область. Планета Земля.

Приступаю с надеждой

Воскресенье, Январь 15th, 2012

«Первая буква венгерского алфавита — А», — это первая строка книги эссе Петера Зилахи «Последний окножираф». Алфавит определяет формальное устройство этой книги — по буквам. Читателя, правда, обрадовавшегося универсальности такого устройства, ждёт жестокое разочарование — через несколько страниц он выясняет, что вторая буква венгерского алфавита не «B», как ему следовало бы ожидать, а некая «?» — «А» с коком. Петер Зилахи смеётся над читателем, устремившимся к всеобщему принципу: «…первая буква хорватского алфавита — А. Первая буква сербского алфавита — А. Первая буква боснийского алфавита — А. А?А». Страница 5-я. Петер Зилахи. Последний окножираф. Москва. 2005-й год. Нло. Переводчик В. Середа. С венгерского. Выучив сербскую «А», читатель как будто становится знатоком «А» хорватской и боснийской, то есть отыскивает желанную универсалию. Но она лишь морок разделённости. На самом деле он узнаёт только одну «А» — сербскохорватскую — посконную, своеобычную, экзотическую. Узнав «А», читатель узнаёт только одну «А», какому-бы алфавиту она не принадлежала, а не череду «А», потому что её нельзя взять вне её внутриалфавитных связей — за русской «А» тоже следует не «В» и она тоже не принадлежит универсалиям. Значит, отсюда, глядя с вершины венгерской азбуки, читатель прозревает в Петере Зилахи сторонника какой-то особой, восточноевропейской почвы — например, балканской. Название книги отсылает к венгерской детской энциклопедии советских времён, читателем которой когда-то был Петер Зилахи. Она начиналась со слова «ablak» — окно и заканчивалось словом «zsir?f» — жираф. Отсюда, в общем, название, второй — после алфавита — слой образов и второй организующий принцип — лексикон с картинками. Этим лексиконом, по-видимому, вызываются воспоминания автора о счастливом детстве, проведённом в столице народной Венгрии. Картинки -третий слой образов, но не обязательно ещё один принцип организации: часть из них взята из детского, базового лексикона, но большая часть относится к основному, описываемому в книге событию — протестам белградских обывателей против подтасовки муниципальных выборов 1996-го года в Югославии: наряды милиции, протестанты, портреты исторических деятелей, карикатуры, автор, шагающий по белградским улицам, — Петер Зилахи, как представляется, работал на протесте журналистом, — авиация и бомбардировка. Как муниципальные выборы могут быть связаны с угрозой бомбардировок? И абсурдистские лозунги — белградские студенты, по-видимому, пытались превзойти парижских студентов 1968-го года. А кто не пытался? И полностью проиграли. Их не спасает даже то обстоятельство, что многие их лозунги написаны по-английски — однажды парижские студенты напишут свои лозунги по-русски и, вообще, улетят в эмпиреи абсурдисткой литературы. Зато в жизни… — Югославия Латинскому кварталу и не снилась. Такой, в общем, представляется книга Петера Зилахи после прочтения одной её страницы. Приступаю с надеждой, что это не апология и не технология помаранчевого разума.

И т.д.

Пятница, Январь 13th, 2012

Петеру Зилахи, автору книги «Последний окножираф», однажды явился во сне Сильвестр Сталлоне, — кто бы он ни был, — который «поднял указательный палец к лицу, загримированному под камуфляж» и сказал: «…лучшие поэты — бенгальцы». Страница 89-я в издании 2005-го года. Нло. Москва. Перевод В. Середы. Так книги, указывая на другие книги, предлагают себя прочесть. Предлагают себя в качестве продолжения. Сами бенгальцы в лице Шриканто, рассказчика и главного персонажа романа Шоротчондро Чоттопаддхая «Шриканто» утверждают, что лучшие поэты — вишнуиты. Кто отважится спорить с человеком, в языке которого есть прекрасное слово крош — мера длины (отсюда, наверное, крошка), слово прохор — одна восьмая часть суток (отсюда пока ничего не происходит) и слово ого — муж (отсюда, наверное, происходит слово ого-го, то есть очень хороший муж). И пред которым — пред языком, то есть, да и культурой тоже — немели даже советские комментаторы: согласно индийской философии, писали они, человек обладает «пятью органами действия, находящимися во рту, в руках, в ногах и т.д.» Страница 361-я в 1960-го года издания романе «Шриканто». Шоротчондро Чоттопаддхай. Москва. Государственное книжное издательство. Перевод Е.Алексеевой и С.Цырина. И т. д. — об это в романе почти ничего не говорится. Это не мешает мне повсюду видеть бенгальских героев — верную Раджлакшми и то текучего, то стойкого Шриканто. Челябинская область. Деревня Нестерова [а точнее, Ситцева]. Планета Земля — наш общий дом.

Взял прах с его страниц

Четверг, Январь 12th, 2012

В основе истории любви Шриканто и Раджлакшми, рассказанной Шоротчондро Чоттопаддхаем в романе «Шриканто», по-видимому, лежит история Радхи и Кришны, но я об этом говорить не буду, чтобы по незнанию своему не богохульствовать. Государственное издательство художественной литературы. Москва. 1960-й год. Перевод Е.Алексеевой и С.Цырина. Их история обрамляющая. Шриканто и его возлюбленная время от времени совершают побег из неё и, кажется, обретают новых возлюбленных, которыми могут быть женщины, мужчины, боги или даже идеи, доводящие их до лихорадок, бреда, психического и физического истощения. Им приходится спасать друг друга и спасаться самим из наркотического дурмана, из финансовых ловушек, из мест, поражённых эпидемиями, из монастырей, из сетей религиозного фанатизма. И каждый раз они обнаруживают, что нет ничего более важного для них, чем их любовь. Или — предположение, — что все их увлечения — это просто претворение их любви. Но это предположение требует вернуться опять к истории Радхи и Кришны. Однако выпад против профессиональных критиков в начале романа, склонность рассказчика к чтению и рефлексии, а так же определённый ритм повествования, когда за каждым побегом следует его обсуждение с разбором характеров, мотивов и мотиваций, затем — часто — поездка Шриканто и Раджлакшми к месту действия, где они знакомятся с обстановкой, реалиями и прообразами персонажей этого побега, указывает на то, что это не подлинные истории, а выдуманные, что роман Шоротчондро Чоттопаддхая в целом — это большая литературная игра. Шриканто как рассказчик, при этом, ревнив — его собственные истории сомнению не подвергаются ни в коей мере, зато рассказы женщин отдаются на произвол насмешек и иронии. Обрамляющую историю можно понять и как историю социальную, которая приводит героев к служению народу — то есть выходцам из низших каст, — к строительству школ и больницы в деревне. А ответвления от неё — как необыкновенно яркие очерки бенгальской жизни во всех её проявлениях — религиозные общины, мусульманские факиры, помещики, бродяги, земельная аристократия, рабочие, философы, крестьяне и рабочие, мигранты, эпидемии, бедность и роскошь, господа и слуги, народы и касты — всё здесь есть. Её можно прочесть и как историю свободы. И как историю отрицания. Есть, чем насладиться. Но эта книга ещё и переведена хорошим русским, чуть-чуть устаревшим языком — ему исполнилось уже пятьдесят лет. В этом романе, например, никогда не говорится спазм, но всегда спазма, никогда Ганг, но всегда Ганга. Для описания вишнуитской общины применяются слова, подходящие скорее для христианских монастырей и сейчас ими уже не воспользуются. Здесь иное соотношение между прямыми заимствованиями и, например, кальками, чем ждёшь встретить в книге сегодня. Старый добрый русский язык советского времени. Шоротчондро Чоттопаддхай — отличное начало нового года.