Archive for Январь, 2012

Расистский бестиарий

Вторник, Январь 31st, 2012

Альберт Швейцер, прошу любить и жаловать. «Д-р Альберт Швейцер говорит: «Негр — это дитя, а с детьми нужна строгость». Нгуги ва Тхионго. Пшеничное зерно: роман. Москва. 1977-й год. Прогресс. Перевод В.Рамзеса. Страница 65-я. Альберт Швейцер! Он же там же продолжает: «Каждый белый человек в единоборстве с африканцем подвергается ежедневной и ежечасной угрозе постепенного морального опустошения». Страница 66-я. А не хотите взглянуть на Гегеля? «…Африка оставалась в продолжение исторического периода отрезанной от остального мира; это замкнутая в себе страна, изобилующая золотом, детская страна, которая, находясь за пределами дня самосознательной истории, облечена чёрным покровом ночи …Негр …представляет собой естественного человека во всей его дикости и необузданности: следует совершенно отрешиться от благоговения и нравственности, от того, что называется чувством, чтобы правильно понять его; в этом характере нельзя найти никакой гуманности…» Нгуги ва Тхионго. Писатель и его прошлое: статья. Перевод Е. Суровцева. Страница 315-я. Герберт Уэллс! В его «любительской всемирной истории …не нашлось места для Африки». Там же. Страница 315-я. Райдер Хаггард! Его африканские персонажи — это «…либо благородный дикарь со сверкающими белыми зубами, либо звероподобный разбойник, притаившийся в темноте, чтобы напасть на белого путешественника». Страница 316-я. И так далее. С другой стороны, герои произведений Нгуги ва Тхионго достаточно высказывались в роде, например, призыва «Кения для чёрных», и будь они историческими деятелями, их можно было бы поместить в одну клетку с Гегелем. Кто остался за забором бестиария? Нгуги ва Тхионго называет только двух человек: во-первых, южноафриканского писателя Питера Абрахамса, который мечтал о «безрасовом обществе». Его мечту Нгуги ва Тхионго называет «романтической, сентиментальной» и вообще, намекает на её «дефективность». Страница 317-я. Во-вторых и в-главных, о безрасовом обществе мечтал Джон Томпсон, районный комиссар полиции из романа «Пшеничное зерно». «…создание Британской империи суть воплощение великой нравственной идеи. В конечном итоге возникнет единая британская нация, которая сплотит людей разного цвета кожи и разного вероисповедания на основе справедливейшего представления об изначальном равенстве всех. …мы должны избежать ошибок французов, подвергших ассимиляции лишь горстку избранных. Объектом предполагаемой грандиозной программы перевоспитания станут африканские и азиатские крестьяне. Ведь и в Англии были низшие классы — фабричные рабочие и крестьяне. Однако они уже давно превратились в равноправных членов общества!»». Страницы 64-я и 65-я. Нгуги ва Тхионго со смешком замечает: «…превратить народы Британской империи в одну нацию! Вот в чём ответ сразу на множество вопросов. Не ради ли этой цели гибли тысячи африканцев на войне с Гитлером?» Страница 64-я. Джон Томпсон принимал самое непосредственное участие в подавлении восстания мау-мау. Он оказал влияние на судьбы большинства персонажей романа. Рассказывая его историю, Нгуги ва Тхионго, кажется, стремится подвергнуть сомнению его взгляды, но это ему не удаётся. И полицейский комиссар Джон Томпсон остаётся до самого конца единственным, как среди чёрных, включая даже автора, так и среди белых, радикальным не-расистом.

История подлинных деяний британцев в земле кикуйю

Понедельник, Январь 30th, 2012

Небольшое пиратское государство, расположенное на западе Евразии. Да, получившее норманнский привой, но небольшое — островок. А имеет весь мир. И в том числе кикуйю. Нгуги ва Тхионго. Пшеничное зерно: роман. Рассказы. Статьи. Москва. Прогресс. Серия «Мастера современной прозы». 1977-й год. Кения сороковых, пятидесятых и начала шестидесятых годов прошлого века. Персонажи романа воюют в Бирме, в Египте, на Мадагаскаре, в Европе. Против японцев и немцев. И всех побеждают. Это не наша война, — говорят они, — Черчилль против Гитлера — мы здесь при чём? Никто вас не спросил. Страна покрывается концлагерями, когда вопросы начинают задаваться в острой форме. Люди отправляются в них без суда, без срока и, кстати, без права переписки. Исчезают. Партизаны? Кто угодно — например, безработные, просто прохожие, просто подозрительные. Да, газеты некоторое время о концлагерях пишут, но потом им вдруг эта тема наскучила. Развлечения британцев: иди сюда, копай могилу. Один раз расстреливали, другой — нет. Человек, попавший в такую ситуацию, заранее лишался воли к сопротивлению — а вдруг отпустят? Или закапывали несчастных в горячий песок — такая британская колониальная баня. Отбирали продовольствие! «Англичане забрали последнее». Страница 237-я. Лучше, конечно, было бы сказать: джентльмены забрали последнее. Переводчик — В.Рамзес — не отважился. Они же запрещали христианские мистические секты. Сжигали школы! Страница 266-я. Правда, без школьников. Но учителей расстреливали: «…пришли белые, джонни, и вытащили его [учителя истории] из класса. Мы в страхе полезли на обмазанные глиной стены. На расстоянии нескольких ярдов он нас они грубо толкнули его вперёд и застрелили». Страница 274-я. Перевод М. Курбатовой. За то, что тот исповедовал оптимистическую философию — «то, что может один человек, пусть и белый, может и другой человек, пусть и чёрный». Расстрел. Среди персонажей романа нет, кажется, ни одного, у кого не было бы погибших родственников. Десять лет спустя страна ещё «…не отвыкла от винтовок, концлагерей и разрушенных домов». Страница 269-я. Одновременно британцы строили железные и шоссейные дороги, школы, больницы, новые посёлки для африканцев, развивали сельское хозяйство, обращали язычников в истинную веру, воспитывали будущий местный правящий класс, снабжали кредитами и обучали будущую местную буржуазию. Уйдя, — а им пришлось уйти, — они остались в виде экспертов: «…все важные посты занимали белые. Эксперты, видите ли. …эксперты, формально занимающие более низкий пост, получают больше, и именно они принимают решения». Страница 272-я. Эксперты тех компаний, которые никуда не уходили: «…Шелл, Калтекс, Эссо и других нефтяных». Страница 270-я. Ухуру, ча-ча-ча! — восклицает, один из восхищённых британцами персонажей. Присоединяюсь.

Суахили-кикуйю-русский словарь

Понедельник, Январь 30th, 2012

Житейские ситуации, возникавшие в Кении после колониализма, сродни житейским ситуациям, возникавшим в России после коммунизма. Видно, что Кения 60-х годов и Россия 90-х прошлого века, имея разную предысторию, направлялись в сторону одного общественного состояния. Кенийцы называли это состояние Ухуру, то есть Свобода. Русские, за исключением отпетых романтиков, в силу своего опыта и склонности к иронии, на такое название никогда бы не отважились, в лучшем случае — Освобождение, то есть процесс обретения Свободы, или даже — Время Либеральных Реформ. То есть, никогда «состояние», но всегда — «движение». Так оно вернее и по существу, и за руку никто не поймает. Или, другими словами, между житейским русским и житейским кенийским существуют, конечно, различия и немалые, но мы говорим о сходстве. Кенийская ситуация описана в рассказах, следующих за романом «Пшеничное зерно» Нгуги ва Тхионго в его «Избранном» 1977-го года. Москва. Прогресс. Серия «Мастера современной прозы». Персонажи рассказов общаются на английском, на суахили и языке кикуйю. Но русские реалии откликаются, прежде всего, на те реалии кенийские, которые описываются африканскими языками. Например, вабенц — «тот, кто имеет бенц». Рассказ «Новоиспечённый вабенц» в переводе Г. Головнёва говорит о менеджере отдела сбыта нефтяной компании, владельце 220-го «мерседес-бенца». Его судьба была печальной — он проворовался, попал в тюрьму, над ним потешались соплеменники, от него отвернулись близкие, но это не важно, — важно, что существовал слой людей, место которого в общественном сознании определялось через владение автомобилем. В глазах бедняков автомобиль был не символом богатства, не результатом богатства, а источником богатства. Кажется, будь у человека «мерседес-бенц» — и всё бы у него было. Герой рассказа «Похороны «Мерседеса» — перевод М.Курбатовой — как раз был такой мечтатель. Он умер от кукурузного самогона — от чанги, — отсюда, наверное, происходит мультипликационная чунга-чанга — то ли от тростникового — от кируру, прямо во время предвыборной компании. Свобода рука об руку шла с производством контрафактного спирта. Кандидаты в депутаты сделали его похороны предметом соперничества и в конце концов похоронили его в гробу, который был точной копией чёрного «мерседес-бенц 660 С». Люди, правда, при это почувствовали, что «…что-то получилось не так. Это было похоже на замысловатую шутку, которая дала осечку». Они начали раньше времени расходиться, «…точно не желая участвовать в этом неприличии». Страница 278-я. Но неприличие, возможно, возникло не вокруг покойного, а вокруг гроба. Что-то не так получилось с символом, а не с человеком. К тому же, гроб выполненный в виде гостиницы «Хилтон», где покойный некоторое время служил швейцаром, почему-то одобрение толпы получил. «Хилтон» был принят, «мерседес» отвергнут, однако похороны состоялись именно в гробе-«мерседесе», унижающем символическое достоинство, но кандидат, предложивший его, победил на выборах. Загадочные кенийские вананчи. Граждане, то есть.

Всё потеряно

Суббота, Январь 28th, 2012

Пришли англичане и отняли землю. Разумеется, это версия персонажей романа Нгуги ва Тхионго «Пшеничное зерно». Издательство «Прогресс». Москва. Перевод с английского В.Рамзеса. 1977-й год. Серия «Мастера современной прозы». Пришёл христианский проповедник, попросил немного земли для строительства капища. Потом ещё немного — для строительства дома. В руках у него священная книга — как не разрешить! И через некоторое время в его руках и в руках его соплеменников оказывается значительная часть земель вообще. Старики: не помним, как потеряли. Их дети-батраки: презираем своих безвольных отцов! Поздно. Одновременно с землёй была потеряна Вера. «Нгаи дал кикуйю прекрасную страну с зелёными пастбищами, наша земля нас кормит и поит, и за эти блага кикуйю должны всегда прославлять Нгаи, ибо он так щедр к ним». Страница 164-я. Казалось бы, Нгаи — какого бога ещё желать? Но Нгаи присваивается Богом с большой буквы, становится одним из его рабочих имён — «Нгаи, Всевышний», — а потом отменяется вовсе. Как потеряли Нгаи? Не помним. Вместе с Землёй и Верой была потеряна история. Да и какая там история — деревенские князья — князьки, как принято говорить, — племенные войны да работорговля. Англичане со всем этим покончили. История не вернулась к кикуйю даже после обретения независимости. Её уложили в прокрустово ложе магической книги белого человека: «Бог Исаака, и Иакова, и Авраама, сотворивший так же Гикуйю и Мумби и давший нам, своим детям, Кению… Аминь» Страница 198-я. Собравшиеся на праздничный митинг: Аминь. Они поют песню, в которой, кажется, «…ожила вся история народа кикуйю: нашествие чужеземцев, …налоги, трудовая повинность на фермах белых, бойкот миссий и неутолимая жажда образования». Страница 198-я. То есть, история кикуйю — это теперь история британского рабочего класса. А известно, что английские рабочие мало чем отличались когда-то от африканцев. Их перевоспитали. Речь, значит, дальше пойдёт о потере исконной психологии и о заимствовании чужой. Персонажи романа прибегают при описании психологических феноменов к расхожим формам типа «Иуда» — для предательства, «Страдание Христа в Гевсиманском саду» — для самоотречения и подвижничества, «Угодно Богу» — для жертвенности борцов за свободу и так далее. Наконец, белые вторгаются в область сексуальных отношений: «Однажды на уроке Муниу [директор школы] заговорил об обрезании девочек и сказал, что это языческий обычай. — Христианам это делать строго-настрого запрещено!» Один из учеников возражает: «- Это выдумали белые, в Библии такого нет». Нет? Будет. Обратитесь к стиху из послания св. Павла к коринфянам. Но « …в послании не только не было обсуждения обряда, но и вообще не говорилось о женщинах». Нет, значит? Тогда директор школы «…позвал одного из учителей и велел взять с алтаря лежавшие на виду розги». Страница 91-я. Лучший знаток Библии среди своих ровесников! Будущий партизанский командир. Прыгнул в окно и был таков. Когда англичане будут вешать его, он, наверное, пожалеет об этом несчастном случае, но снова будет поздно. Женское обрезание — не помним как потеряли.

Тема Генерала Р.

Пятница, Январь 27th, 2012

Генерал Р. — это прозвище одного из персонажей романа Нгуги ва Тхионго «Пшеничное зерно». Издательство «Прогресс». Москва. 1977-й год. Перевод В. Рамзеса. Серия «Мастера современной прозы» — да пребудет имя её благословенным! Р. в прозвище означает «Россия». Генерал Россия. Один из участников восстания мау-мау в Кении в пятидесятых годах прошлого века. По отношению к большинству героев романа он был пришлым — происходил из другой местности. Он поднял руку на отца, избивавшего мать, и матерью же был из дома изгнан. Изгой. Он служил в британской армии, воевал в Бирме против японцев. Вне его прозвища Россия упоминается в романе два раза: один раз в контексте надежды, — только русских боятся англичане, — другой — в контексте сожаления — вот мы, англичане, уйдём, а русские и китайцы всё прикарманят. Всё, что мы шестьдесят лет здесь создавали. Едва ли не семьдесят. Так что Генерал Р. отвечает в романе за Россию. Он относится к людям, которые требовали продолжения борьбы после получения независимости. «Сегодня мы получаем Свободу. А завтра мы спросим: где земля? где хлеб? где школы? С ответом на эти вопросы медлить нельзя, потому что мы не хотим ещё одной войны… Не хотим снова обагрять кровью свои… наши руки…» Страница 200-я. Вообще, свобода и смерть сближается в романе несколько раз. Полицейский, например, чудом избежавший линчевания освобождённым народом, спрашивает себя: «Смерть похожа на свободу?» Страница 208-я. Под свободой здесь понимается не что-то абстрактное, а власть чёрных, при этом многие чёрные больше всего боялись именно чёрной власти. Например, они боялись мести. А Генерал Р. был сторонником того, чтобы продолжить и довести сюжетные линии, возникшие в ходе восстания мау-мау, до логического конца. И не только те, которые касались экономических требований. Несмотря на призывы нового правительства к примирению, он считал необходимым разоблачить предателя, выдавшего англичанам его партизанского командира. И в общем, ему это удалось. Правда, предателем оказался совсем не тот, на кого он указывал. Подготовленное им разоблачение превратилось в фарс: человек, выдавший одного, выручил человека, выдавшего и расстрелявшего десятки людей. Генерал Р., тем не менее, участвует в забеге за власть. Буквально «в забеге». «Бег на длинные дистанции всегда считался излюбленным развлечением в Табаи. К коротким дистанциям люди относились с пренебрежением, считая их детской забавой» Страница 190-я. Потому что тот, кто плохо бегал, оставался без скота, до которого много находилось охотников. А лошадей местные жители не использовали. Нгуги ва Тхионго, правда, не называет победителя забега, но Генерал Р. закончил его в лидирующей группе, а потом, когда разочарованные неожиданным признанием предателя жители покинули праздник, он остался со старейшинами, чтобы принести в жертву двух чёрных баранов. Раз уж не удалось линчевать одного соплеменника… Генерал Р. — остался в центре событий. Но это события определённого уровня. На других уровнях романа происходит совсем другое. Ну да, например, любовь. Генерал Р. в этом не участвует.

Без сердца

Пятница, Январь 27th, 2012

В романе Нгуги ва Тхионго «Пшеничное зерно» на первый план выходит история Муго, которого автор советского предисловия к роману аттестовал предателем. Британская Восточная Африка, пятидесятые годы прошлого столетия, чрезвычайное положение, вызванное восстанием мау-мау против англичан. Муго рано потерял родителей и оказался в доме тётки, которая уже воспитала восьмерых — и на маленького Муго у неё не хватало любви. Но почему-то хватало злобы. Злоба — состояние более экономичное, чем любовь — поэтому. Муго вырос человеком, который, кажется, не был должен никому и ничего. Ему, правда, достался участок земли, которому он и отдался всем своим существом. Он был красив, силён и был склонен, по-видимому, к тому, чтобы слышать неслышимое и видеть невидимое. Жил он затворником, своих односельчан старался обходить стороной, а белого человека держать на расстоянии. «Он рассуждал так: коли ты не взываешь к дьяволу, дьявол пренебрежёт тобой; если ты избегаешь людей, то и люди должны оставить тебя в покое». Страница 178-я. Нгуги ва Тхионго. Пшеничное зерно. Москва. Издательство «Прогресс». 1977-й год. Перевод с английского В. Рамзеса. И поначалу его уловки действовали хорошо и дали ему повод даже подумать о своей избранности: «…он отмечен перстом божьим. Небо уберегло его от всех жестокостей чрезвычайного положения. А ведь вся Кения стоном стонет… Одни попали в концлагеря, другие бежали в лес. Но его ничто не трогало в окружающем мире. Он сторонился людей, жил в предвкушении дня, когда зазвучат трубы и глас небесный призовёт его. Он слышал сетования людей… Их заботы казались ему ничтожными». Страница 172-я. Однажды, однако, от него решительно потребовали встать на сторону свободы, то есть, говоря попросту, принять участие в убийствах. Разумные доводы Муго в пользу своего неучастия были отметены: «…решение сложить голову за свой народ принимается сердцем». Страница 176-я. И Муго решил — немедленно перешёл на сторону англичан. Выбор был небольшой. В несколько нехитрых приёмов районный комиссар полиции делает из него героя гражданской войны. Соплеменники в его честь слагают песни. Партия выдвигает его в местные руководители. Районный комиссар знает, на кого оставить страну. Всем, кажется, угодил. А он, прямо на митинге в самый день провозглашения независимости во всём сознаётся. Объяснения из области психопатологии, к которым прибегает Нгуги ва Тхионго, не кажутся убедительными. Что его подвигло на самом деле? Благодаря его признанию, остаётся в живых другой, огульно обвинённый партией и народом человек, бывший полицейский. А Муго скрывается. И тут же вся романная ситуация из области любительской мистики, нравственных исканий и жёсткой идеологии переходит в область драматических технологий, которыми пользовались уходящие из страны белые, чтобы спасти своих верных чёрных товарищей. И если речь идёт о персонажах романа, всех спасли.

Постмодернистский концлагерь

Среда, Январь 25th, 2012

Заключённые содержатся в нём без срока. Приговор им никто не выносит. Какой срок максимальный — никто не знает. Срок бесконечный. Правда, лагерь разбит на сектора, а сектора — на зоны, в соответствии с условиями содержания в них. Один из персонажей романа Нгуги ва Тхионго «Пшеничное зерно», например, попадает в сектор «С» для самых опасных преступников. Да, сектора помечены буквами — «А», «В» и «С» — в основе постмодернистского концлагеря лежит алфавит, в котором, конечно, есть буквы «В7» или «С3». Но этот алфавит оперирует ещё более малыми величинами — в каждой зоне было по десять бараков. В каждом бараке — по шестьсот заключённых. Кажется, лагерь имеет границы. Но Нгуги ва Тхионго не указывает количество зон в каждом секторе. Смотрите, например, страницу 127-ю в русском издании 1977-го года. Москва. Издательство «Прогресс». Перевод с английского В. Рамзеса. То есть лагерь троичен, но каждая из частей этой троицы — бесконечна. И в целом постмодернистский концлагерь бесконечен, как в пространственном, так и во временном смысле. И бесконечен его базовый алфавит. В лагере заключённых допрашивают без передышки, — то есть бесконечно, — выясняя, принадлежат ли они к партизанам или, точнее, давали ли они клятву борца за свободу и независимость. В общем, с формальной и сущностной стороны дела, заключённые в постмодернистском концлагере — невиновны. Но, в конце концов, в нём оказываются почти все взрослые здоровые мужчины — персонажи романа. Издевательства, которым подвергаются пленники в лагере, вызваны не их преступлениями против колониального правления, а самим фактом попадания в концлагерь: «…бей не жалей, мы не виноваты, что белый человек привёз их сюда». Страница 127-я. Охранники и заключённые — все чёрные, за исключением начальства. Постмодернистский концлагерь принадлежит иронической культуре. Смех, или, точнее, страх смеха, играет важную роль: один из заключённых стоически переносит пытки, а его мучителю начинает «…казаться, что весь лагерь смеётся над ним, презирает за то, что он не может исторгнуть из Муго [это персонаж] даже стона». Страница 129-я. Иронизирует над ним, доводя до исступления. За пределами бесконечного иронического постмодернистского концлагеря остаются женщины, дети и старики, так как охранники принадлежат концлагерю. Но жизнь за пределами концлагеря организуется тоже по законам концлагеря — деревня, из которой забрали всех мужчин, по приказу англичан окружается рвом, на рытье которого трудятся и погибают от голода и побоев как раз эти свободные женщины, старики и дети. Из деревни имеют выходить право только те, кто трудится на фермах белых. Третья часть персонажей принадлежит лесу, ограждённому с одной стороны проволокой, а с другой — рвом, — они партизаны. Кения, следовательно, в целом тоже троична. Но здесь, на уровне стран, читатель попадает в ситуацию не столько троичную, сколько прямо фантастическую: Кения порабощена Англией, но надежды свои персонажи романа обращают к России — это единственная страна, уверяют они, которую боятся англичане. Ирония, разумеется, это всё ирония.

Читаю читателя

Вторник, Январь 24th, 2012

Приём советской цензуры: спрячь острое, злободневное, неоднозначное за волшебные имена азиатских, африканских и американских писателей — и случайные, ненадёжные люди сразу же отпадут. Шоротчондро Чоттопаддхай! — и читатели 1960-го года чтения не узнают об устройстве вишнуитского монастыря. Нгуги ва Тхионго! — и лагерная тема останется закрытой до тех пор, пока её официально читателю не навяжут. Волшебное имя укутай ещё в предисловия и послесловия — в наскучившую ауру борцов за мир, за социальную справедливость, за свободу, за независимость — и можешь вообще не беспокоиться за идеологическую девственность широкого читателя. Но узкому читателю при этом всё-таки скажешь, что сказать ему должно, потому что он начнёт читать сразу из сердцевины. Советский читатель Нгуги ва Тхионго 1977-го года образца был заговорщиком: он читал и думал, что эта книга, хотя бы в некоторой степени, про нас, но говорят о нас вот так — через историю кикуйю. А теперь… а теперь читатель тоже чувствует себя заговорщиком. Но на то, чтобы быть зрителем заговора сегодня, у него есть не одна, а сразу несколько причин. Существует, по-видимому, заговор пощажения русскими их белых братьев. Неологизм «пощажение» мой и применяется здесь за отсутствием в моём словаре более точных понятий. Он происходит от существительного «пощада» и означает «отмеренную, дозированную милость». Иначе, чем этим заговором, или политикой пощажения, нельзя объяснить ситуацию, когда каждый взрослый человек по нескольку раз в год в негативном контексте слышит, например, о братском вторжении советских войск в Чехословакию, но ничего не слышит об английских концлагерях, действовавших в середине прошлого столетия в Кении. «Вся Кения, от Мандийских островов в Индийском океане до островов Магита на озере Виктория, была усеяна ими». Нгуги ва Тхионго, разумеется. Пшеничное зерно. Москва. Прогресс. Перевод В.Рамзеса с английского языка. 1977-й год. Страница 127-я. То есть, мы поступаем с белыми братьями как с малыми детьми — позволяем им бороться всерьёз, а сами дурачимся. Конечно, хотелось бы думать, что это заговор великодушия, расчёта и силы, а не, например, глупости, безволия и слабости. Читатель видит заговор и в другом: роман Нгуги ва Тхионго — очень сложное и красивое произведение. Оно как ствол бананового дерева: «…один слой коры снимаешь, а под ним другой». Страница 101-я. И многие из этих слоёв как будто можно прочесть — идеология, политика, история любви, библейские ассоциации, — но под ними остаётся что-то ещё, — ещё слои коры, — которые придают истории, в нём рассказанной, глубину и полноту. Но при этом — это как раз заговор — роман находился, если вообще находился, где-то на задворках читательского внимания. Почему-то никто не настаивал постоянно на необходимости прочесть его. Хотя, скорее всего, это уже заговор всемирный и всевременной. В общем, мягкая цензура позднего советского времени в отношении Нгуги ва Тхионго продолжает действовать. Только для избранных.

Ухуру и любовь

Понедельник, Январь 23rd, 2012

Заключённые английских концлагерей возвращаются домой. Нгуги ва Тхионго. Пшеничное зерно: роман. Москва. Издательство «Прогресс». 1977-й год. Перевод с английского В.Рамзеса. Серия «Мастера современной прозы». Начало пятидесятых годов, британская Восточная Африка. Будущая Кения за десять лет до обретения независимости. В течение многих лет заключённых переводили из лагеря в лагерь — такая система называлась «трубопровод» — с целью, разумеется, подавления и перевоспитания. Кто-то погибал, кто-то перевоспитался, кто-то остался верен себе. Кто-то продолжал томиться в тюрьмах. «…нас гоняли на строительство дорог и в карьеры. Они называли нас преступниками, даже тех, кто ни в чём не был виноват. Мы ничего не крали, никого не убивали. Мы только осмелились заикнуться: отдайте нам то, что было нашим со времён агу и агу [со времён отцов и дедов, то есть]. День и ночь нас заставляли копать. Спать мы ложились на пустой желудок, нас косили болезни, одежда превратилась в тряпьё, дыра на дыре, нагота наша была открыта ветру, дождю и солнцу». Страница 74-я. Располагались лагеря в самом суровом климате — на «…выжженных солнцем нагорьях». Страница 76-я. И самое главное, люди попадали в них без суда и следствия и содержались бессрочно — содержались столько, сколько надо было. «Вам и представить себе трудно, что такое жизнь в лагере. Особенно для тех, кто попал в «отпетые».Тюрьма по сравнению с лагерем — рай …в тюрьме хоть знаешь, за что сидишь. Знаешь свой срок. Год, десять, тридцать — но тебя выпустят». Страница 42-я. Тех, кто плохо перевоспитывался, регулярно избивали — вообще, особо мучили. И так далее. И тому подобное. При этом герои Нгуги ва Тхионго далеки от расхожих схем. Они возвращаются домой и вдруг понимают, что звучащие на митингах, собиравшихся в их честь, лозунги, не вяжутся с их жизнью. Например, тираду о тяжкой лагерной жизни произносит человек, выдавший своего партизанского командира англичанам. Вообще, как иногда бывшие заключённые признаются друг другу, «…все кривили душой — стыдились людям правду сказать, разглагольствовали о верности общему делу, о любви к родине. А …мне стало безразлично, получит страна свободу или нет. Я хотел одного — домой вернуться. Любой ценой! Пусть Кения достанется белым — всё равно!» Страница 76-я. К этому добавляется понимание напрасной личной жертвы: «…такие, как ты, заслужили первыми вкусить от плодов независимости. А что мы видим? Кто разъезжает в длиннющих машинах и меняет их каждый день, словно сорочки? Они пальцем не пошевелили во время войны за свободу, отсиживались в школах, университетах, в разных конторах. А теперь на митингах они громче всех кричат: «Ухуру, славная свобода, за которую мы сражались!» Страница 77-я. Нгуги ва Тхионго, впрочем, не останавливается на этом. Дальше — любовь.

Краткая, но прекрасная история самой древней политической партии на земле

Воскресенье, Январь 22nd, 2012

Или история партия, в которой состояли все. «…никто не знал точно, когда она была основана: большинству людей, и особенно молодёжи, казалось, что партия, направляющая совместные действия народа, существовала всегда. Менялись её названия, на место старых вождей приходили новые, но партия оставалась. Она открывала людям правду, накапливала силы, и в преддверии Свободы её влияние простиралось от моря и до Великого озера». Нгуги ва Тхионго. Пшеничное зерно. Прогресс. Москва. Перевод с английского В.Рамзеса. 1977-й год. Страница 28-я. Глава «Трудные годы»: давным-давно страной кикуйю, то есть Кенией, управляли женщины. «У мужчин не было ни собственности, ни прав. Им разрешалось только прислуживать женщинам, исполнять их капризы. Это были трудные годы». Страница 29-я. Глава «Свобода через секс»: «…однажды, воспользовавшись тем, что женщины ушли на войну, мужчины составили заговор, дав тайную клятву сообща добиться свободы. Было решено, что, как только усталые и жадные до ласк героини вернутся, мужчины сразу улягутся с ними в постель. Так и сделали, в остальном положившись на провидение. А потом всем женщинам приспело время рожать, где ж им было сопротивляться мятежу». Страница 29-я. Глава «Реставрация и Контрреставрация»: «…много-много лет спустя» обширная часть страны «…снова оказалась под властью женщин. Королева [видите ли] была красавица». Страница 29-я. Но она совершила политическую ошибку — в предвыборном экстазе явилась пред очи избирателей обнажённой и была свергнута с трона. Глава «Белый человек из страны, где правит женщина»: «…в стране появился белый человек с книгой господней в руках. Библия служила чудодейственным доказательством того, что белый послан самим богом. …они позволили белому человеку …построить себе жилище на их земле. Поставив хижину, чужеземец принялся ещё за одну постройку. Он называл её храмом божьим. …белый человек рассказал о далёкой стране за морем, где на троне восседает женщина, а народ благоденствует под сенью её могущества и щедрот. …рассказы о могущественной женщине вызвали неясный отклик в сердцах, напоминая о седой древности». Страницы 28-я и 29-я. А «…вскоре люди заметили, что белый человек как бы невзначай прибирает к рукам всё больше земли. …старики пытались роптать. Обладая даром предвидения, они могли заглянуть в будущее, и за улыбчивым лицом белого им открылась несметная вереница розовощёких чужеземцев, несущих не Библию, но меч». Страница 30-я. Глава «Зерно, зарытое вниз головой»: «…железная змея …извиваясь, стремительно ползла …подминая под себя плодородные равнины. Нужно раздавить гадину! Вайяки и другие воины взялись за оружие». Страница 30-я. Но проиграли. Вайяки «…зарыли живьём, головой вниз — для острастки другим, чтобы никто и никогда не усомнился в могуществе христианской дамы, простёршей благостную длань над морем и над сушей». Страница 30-я. Но «…тогда никто не заметил, а теперь, оглядываясь назад, мы понимаем: было в крови Вайяки семя, зерно. Из него-то выросла партия, чья сила в неразрывной связи с землёй». Страница 30-я. Глава «Сам-два». Гарри Туку «…поносил белого человека …он послал весть белому человеку, в ясных словах выразив народное недовольство налогами, принудительным трудом на фермах поселенцев, отчаяние людей, согнанных с насиженных мест. …молодого Гарри заковали в цепи». Страница 31-я. Народ поднялся, но у него не было даже копий.  Туку породил череду мучеников, в конце которой появился «…человек с горящими огнём глазами». Страница 31-я. Роман Нгуги как раз о нём.